Слова на веснушках

Всё началось с чиха. Обычного, ничем не примечательного чиха, который Шейн попытался задушить в подушку, чтобы не разбудить Илью. Не вышло. Во-первых, потому что Илья просыпался от любого шума, если этот шум касался Шейна. Во-вторых, потому что за первым чихом последовали второй, третий и короткое, жалобное: — Бля. Илья мгновенно сел на кровати, вглядываясь в темноту. — Шейн? — М-м-м? — промычал тот в подушку самым невинным тоном, на который был способен. — Ты чихаешь. — Не-а. — Я слышал. — Тебе показалось. Илья потянулся к тумбочке, включил лампу, и предстающая картина заставила его сердце сжаться. Шейн лежал, зарывшись лицом в подушку, но даже так было видно, что его нос покраснел, а ресницы слиплись от слезящихся глаз. — О боже, — выдохнул Илья. — Ты болеешь. — Я не болею, — голос Шейна звучал гнусаво и совершенно неубедительно. — Я просто... немного устал. — Ты вчера весь вечер мёрз, хотя в доме было тепло. — Я просто... — Шейн зашёлся новым приступом чихания. Илья уже не слушал. Он вскочил с кровати и через минуту вернулся с градусником, который сунул Шейну под мышку прежде, чем тот успел возразить. — Тридцать семь и шесть, — объявил Илья тоном, каким обычно сообщают о конце света. — Это почти норма. — Это температура. Ты болеешь. Лежи. — Илья, я не могу просто лежать, у меня... — У тебя ничего. Тренировки отменяются. Команда переживёт один день без тебя. Я позвоню тренеру. Шейн попытался сесть, но Илья одним пальцем толкнул его обратно в подушку. — Лежать, я сказал. — Ты не мой доктор. — Я твой парень. Это хуже. Шейн хотел возразить, но чихнул снова, и возражать стало как-то лень. Он только посмотрел на Илью снизу вверх щенячьими глазами, полными немой мольбы о жалости. Илья уже натягивал спортивные штаны. — Я принесу тебе лекарства. И чай. И суп. — У нас нет супа. — Будет. Он вышел из спальни решительным шагом человека, готового свернуть горы. Шейн проводил его взглядом и улыбнулся, несмотря на заложенный нос и ломоту в теле. Илья в режиме «заботливый медведь» был зрелищем, ради которого стоило иногда болеть.

***

На кухне Илья открыл холодильник и уставился внутрь с таким видом, будто надеялся, что суп материализуется сам. Не материализовался. В холодильнике лежали: йогурты, которые Шейн ел на завтрак, открытая банка корнишонов, несколько упаковок протеиновых батончиков и подозрительно выглядящий контейнер с остатками вчерашней пасты. — Блять, — сказал Илья холодильнику. Он закрыл дверцу, открыл снова. Содержимое не изменилось. — Блять. Телефон завибрировал в кармане. Илья вытащил его и увидел сообщение от Светланы: «Как там новый капитан Кентавров?» Илья нажал на вызов, не раздумывая ни секунды. Светлана ответила после второго гудка. На фоне слышались звуки кофемашины и городской шум. — Алло? Илья? Что случилось? Вы поссорились? — Он заболел. — О. Сильно? — Температура. Нос заложен. Глаза грустные. Лежит в кровати и смотрит на меня как побитый щенок. Светлана хмыкнула. — Это мило. — Это ужасно. Света, я не знаю, что делать. — Лекарства дал? — Дал. — Чай? — Сейчас сделаю. — Ну вот. А чего ты от меня хочешь? Илья замолчал. Потом выпалил на одном дыхании: — Научи меня готовить борщ. Тишина. Потом Светлана рассмеялась — искренне, от души. — Ты хочешь сварить борщ? Ты, который еду разогревает с инструкцией? — Он болеет! — почти выкрикнул Илья. — Ему нужен суп. Настоящий. Мамин. А я умею только яичницу и сэндвичи с тунцом. — Илья, борщ — это не яичница. Это искусство. — Я готов учиться. Света, пожалуйста. Он там лежит, чихает, а я даже супа ему сварить не могу. Какой из меня русский мужчина? — Русские мужчины обычно не варят борщ. — А я буду! Света! Светлана вздохнула, но в её голосе слышалась улыбка. — Ладно. Диктуй, что у тебя есть. Илья снова открыл холодильник и начал перечислять: — Йогурт, огурцы маринованные, батончики, паста вчерашняя... — Это не продукты для борща. У тебя есть свекла? Капуста? Картошка? Морковка? Лук? Чеснок? Томатная паста? Мясо? Тишина. — Илья. — Я схожу в магазин. — У тебя семь утра. — В Оттаве есть круглосуточные магазины. Светлана вздохнула снова, но на этот раз как-то по-особенному — тем вздохом, каким матери вздыхают, посылая детей в школу. — Ладно. Иди в магазин. Купи... — Она начала диктовать список. Илья метался по кухне в поисках ручки, но в итоге просто записывал всё в заметки на телефоне мокрыми от волнения пальцами. Через полчаса он вернулся с двумя огромными пакетами, полными овощей, и выражением лица человека, который только что совершил подвиг. — Я всё купил! — объявил он в телефон, снова набирая Светлану. — Молодец. А теперь слушай сюда. Мясо поставил вариться? — Э-э... — Илья! Я же сказала: сначала мясо! На два часа минимум! — На два часа?! — Ты хотел быстрый борщ? Быстрого борща не бывает. Илья посмотрел на пакеты, на часы, на дверь спальни, за которой болел его любимый человек, и принял судьбоносное решение. — Я справлюсь. — Посмотрим.

***

Дальнейшее напоминало кулинарное шоу в жанре «экшн». Илья поставил мясо вариться, периодически проверяя его каждые пять минут. Он чистил картошку так, что от неё оставалась половина. Лук резал с закрытыми глазами, потому что иначе слёзы заливали всё вокруг. Свёкла окрасила его руки в стойкий бордовый цвет, который не брался ни мылом, ни отчаянным трением. Светлана руководила процессом по видеосвязи, которую Илья закрепил на кухонном шкафчике с помощью скотча и двух магнитов. — Нет! Нет! Не клади всю свёклу сразу! Ты что, с ума сошёл? Она же выварится! — Она оранжевая! — кричал Илья в ответ, размахивая половником. — Почему она оранжевая? В борще она красная! — Потому что ты её ещё не сварил! Идиот! — Я не идиот, я хоккеист! — Для тебя, это одно и то же! Они ругались на смеси русского и, иногда, английского, перекрикивая шипение сковородок и бульканье кастрюль. На кухне царил первозданный хаос: везде валялись очистки, луковая шелуха прилипла к стенам, а на потолке красовалось подозрительное пятно от масла. И именно в этот момент в дверях кухни появился Шейн. Он стоял, опираясь о косяк, закутанный в плед, с красным носом и блестящими от температуры глазами, и наблюдал за происходящим с выражением лица, которое невозможно было описать словами. Илья замер с половником в одной руке и ножом в другой. На экране телефона Светлана тоже замерла с открытым ртом. — ...Шейн? — выдохнул Илья. — Ты должен лежать. — Я слышал крики. — Голос Шейна звучал гнусаво, но в нём отчётливо проступали нотки смеха. — Думал, вы убиваете друг друга. — Мы готовим! — обиженно воскликнул Илья. — Мы пытаемся, — поправила Светлана с экрана. Шейн обвёл взглядом кухню. Очистки. Пятна. Луковая шелуха на стенах. Илью, с ног до головы перепачканного свеклой, с безумными глазами и половником в руке. И рассмеялся. Смех перешёл в кашель, потом снова в смех, и Шейн сполз по косяку на пол, держась за живот и трясясь в истерике. — Вы... вы... боже... Илья, у тебя... у тебя нос оранжевый! Илья машинально потрогал нос. Палец стал оранжевым. — Это свёкла. — Ты... — Шейн задыхался от смеха. — Ты выглядишь как клоун. Самый сексуальный клоун в мире, но клоун! — Я для тебя стараюсь! — возмутился Илья, но уголки его губ уже предательски ползли вверх. — Я знаю! — Шейн кое-как поднялся на ноги и, шатаясь, подошёл к Илье. — Я знаю, моя любовь. Спасибо. Он потянулся и чмокнул Илью в щёку, тут же испачкав губы в свекольном соке. — Ой. — Теперь ты тоже клоун. — Мы клоуны. Семейный цирк. На экране телефона Светлана закатила глаза. — Вы двое — самое невыносимое зрелище в моей жизни. Илья, не выключай камеру, я хочу видеть, как ты запорол мой борщ. — Я не запорю! — Ты уже запорол. — Это творческий процесс! Шейн обнял Илью со спины, уткнувшись носом ему в лопатку, и наблюдал, как тот продолжает колдовать над кастрюлей. Вдвоём они смотрели на это безобразие, слушая комментарии Светланы, которая то ругалась, то смеялась, то давала новые указания. — Соли добавил? — Да. — Попробуй. Илья зачерпнул ложку, подул, попробовал. Замер. — Ну? — хором спросили Шейн и Светлана. Илья медленно облизал ложку. Потом посмотрел на Шейна. Потом на телефон. — Кажется... кажется, получилось. — Дай попробовать! — потребовал Шейн. — Не дам, ты больной, заразишь борщ. — Я не заражу суп, борщ суп! — Всё равно не дам. Света, он просит борщ! — Дай ему борщ, тиран! Илья налил немного в миску и протянул Шейну с таким видом, будто вручал Олимпийскую медаль. Шейн зачерпнул ложку, подул, попробовал. И закрыл глаза. — Ну?! — Илья готов был лопнуть от нетерпения. Шейн медленно прожевал. Проглотил. Открыл глаза. — Это... — голос у него сел. — Это похоже на суп из моего детства. — Чего? — не понял Илья. — Не обращай внимания, — махнула рукой Светлана с экрана. — Он пытается сказать, что борщ похож на суп, которым его кормила мама. — Твоя мама варила борщ? — Нет, но... — Шейн зачерпнул ещё ложку. — Он просто... домашний. Тёплый. Понимаешь? Илья смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное и горячее, гораздо горячее, чем кастрюля с борщом. — Я рад, — тихо сказал он. — Что тебе нравится. Шейн посмотрел на него поверх миски с борщом. У него был красный нос, оранжевые губы от свекольного сока и абсолютно счастливые глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. — Даже когда ты клоун. — Я всегда клоун. — Знаю. Поэтому и люблю. На экране Светлана демонстративно закашляла. — Я тут, между прочим, всё ещё с вами. Могли бы и постесняться. — Не могли бы, — в один голос ответили Илья и Шейн. Светлана вздохнула, но улыбнулась. — Ладно. Доедайте свой борщ. Илья, завтра перезвонишь и расскажешь, как прошла ночь. И, Шейн? — Да? — Поправляйся. А то он мне весь мозг вынесет своей паникой. — Хорошо. Она отключилась. На кухне стало тихо — только булькал борщ на плите да где-то за окном шуршал снег. Шейн доел борщ и поставил миску в раковину. — Я, наверное, пойду полежу. — Иди. Я сейчас приду. Шейн кивнул и поплёлся в спальню. Илья проводил его взглядом, потом посмотрел на кастрюлю, на разгромленную кухню, на свои свекольные руки. — Ну, мам, — сказал он тихо по-русски, поднимая глаза к потолку. — Я постарался. Надеюсь, ты не против, что я немного... переделал рецепт. Кастрюля согласно булькнула. Илья улыбнулся и пошёл мыть посуду. Завтра он всё уберёт. А сегодня нужно было возвращаться к Шейну — кормить его супом, поить чаем и просто быть рядом. Потому что это и было самым главным лекарством.