Белый билет

Станция называлась просто — «Разъезд №17». Несколько низких, покосившихся построек из серого кирпича, засыпанные грязным снегом пути и пронизывающий, степной ветер, не знавший преград. Но после долгих дней в металлической коробке, даже этот унылый пейзаж казался глотком свободы. «Поставщик решимости» стоял, пыхтя, пополняя запасы воды и угля. Двери вагонов были распахнуты, создавая непривычные разрывы в длинном теле состава. В эти щели выплёскивалась суета: грузчики таскали ящики с провизией и праздничным скарбом — рулоны плакатов, коробки с белыми гвоздичками аккуратно завёрнутые в вощёную бумагу, банки с краской для парадного обновления фасадов вагонов. В VIP-вагон заносили новые, тяжёлые шторы с вышитыми золотыми вензелями ВГ. Лилит, выскочив одной из первых при помощи одного из рабочих(ну у неё ножки короткие что вы хотели).Она уже успела сменить свои цокающие форменные туфли на старые, стоптанные, но невероятно удобные ботинки без каблука и накинула тёплую одежду на форму. Теперь она могла ходить, а не ковылять. Платформа была неприлично низкой, и Лилит, даже в удобной обуви, не могла спуститься самостоятельно, не рискуя шлёпнуться в грязный снег. Девушка быстро крикнула паренька чуть старше её, что стоял и курил, глядя на работу своих коллег. Его сильная рука подхватила её под локоть, она прыгнула, и вот она уже на твёрдой, неподвижной земле. Ощущение было странным, почти пьянящим. Девушка сделала глубокий вдох. Воздух пах снегом, дымом и свободой — колючей, но настоящей.  Пройдясь вдоль поезда Лил замерла и ухмыльнулась. — Петер! Идём, пока есть шанс! Кости размять нужно! — позвала она, увидев его у открытой двери пятого вагона, он накинул на форму шинель и повязал шарф на шею. Он ухмыльнулся, сплюнул в сторону и спрыгнул с подножки, легко, одним движением. Они пошли дальше вдоль состава, минуя суетящихся рабочих. Лилит, поймав настроение, ступила на узкий бетонный бордюр тротуара и пошла по нему, как по канату, раскинув руки для равновесия. — Смотри, не сверни шею, акробатка, — проворчал Петер, но в его голосе не было раздражения, только ленивая усмешка. — Тише, я концентрируюсь, — отмахнулась она. Потом указала подбородком на стаю тощих, наглых голубей, ковырявшихся в мусоре у станционного дома. — Смотри, местная власть. Выглядят сытее некоторых наших пассажиров. Они прошли дальше, к голове поезда. От двери VIP-вагона, которую обслуживал уже Уинстон, вышла женщина. Она была немолода, но одета с подчёркнутой, холодной элегантностью: меховая накидка, шляпка, трость с серебряным набалдашником. Лицо её было маской высокомерного безразличия. Она что-то сказала грузчику, и тот засуетился, беря её чемодан. Лилит фыркнула, кивнула в ту сторону. — Гляди. Моё "светлое будущее". Если б я, как маменька хотела, в министерское кресло села. Такой же расфуфыренный павлин, которому плевать на всё, кроме своего удобства. И на собственного ребёнка, — добавила она тише, уже без насмешки. Петер перестал улыбаться. Он посмотрел на неё, потом на удаляющуюся фигуру женщины, которую уже забирала подъехавшая чёрная служебная машина. — Не будешь, — твёрдо сказал он. — Ты не такая. — А какая я? — спросила Лилит, спрыгнув с бордюра и покружилась на месте. — А хрен её знает, — рассмеялся он снова. — Но точно не такая. Не с такими глазами. Они обогнули здание вокзала и нашли на почти пустой привокзальной площади единственную скамейку, грубо сколоченную из неструганых досок. Она стояла спиной к путям. Лилит с облегчением опустилась на неё, и Петер уселся рядом. На миг они просто сидели, глядя на унылые домики, заборы и бескрайнее серое небо. Спиной к поезду. К его гулу, его запахам, его законам. Это было маленькое, почти крамольное отступничество. Ветер усиливался, забираясь под воротник рубахи Лилит. Она ёкнула и поёжилась. — Эх, ты, неженка, — пробурчал Петер, но беззлобно. Он снял с собственной шеи длинный, толстый, серый шарф, вещь явно не казённую, а свою, домашнюю. — На, завернись. А то отморозишь свой единственный орган, который худо-бедно работает — язык. Он небрежно, но на самом деле очень аккуратно обмотал шарф вокруг её шеи, укутав нижнюю часть лица. Шерсть была грубой, но тёплой и пахла табаком и Петером. Потом, прежде чем она успела что-то сказать, он щипнул её за кончик носа, уже покрасневший от холода. — И нос подотри, а то сосулька вырастет. Совсем ребёнок. Лилит фыркнула в шарф, но глаза её смеялись. В этот момент, на этой холодной скамейке, спиной к «Поставщику решимости», с шарфом, пахнущим защитой, и щипком, в котором было больше нежности, чем в любых словах, она чувствовала себя самой счастливой. -------------------- Сторонний наблюдатель Холодный воздух Разъезда №17 ударил в лицо, резкий и очищающий после спёртой атмосферы кабинета. Уинстон вышел на платформу вслед за Саргасом, застегивая на ходу свой тёмно-синий китель. Майор, уже облачённый в длинное чёрное пальто, стоял, заложив руки за спину, и наблюдал за погрузкой. Его голос, привыкший перекрывать гул турбин, отдавал команды чётко и без напряжения: — Ящики с агитацией – в третий вагон! Краску – бригадиру в пятый! Эти шторы аккуратнее, чёрт побери, это шёлк, а не мешковина! Рабочие суетились усерднее. Уинстон достал портсигар, прикурил, стараясь, чтобы рука не дрожала. Внутри всё ещё звенело от той сцены в кабинете. От вида этой девчонки, стоящей перед Саргасом, маленькой и белой, как привидение, и от своего собственного предательского отступления к стене. Он сделал глубокую затяжку, выпуская струйку дыма в морозный воздух. Его взгляд, сам того не желая, поплыл вдоль состава. И зацепился. Вдалеке, у самой границы платформы, две фигуры. Петер, огромный и нескладный в своей шинели, и рядом с ним – Лилит. Она что-то говорила, жестикулировала, и Петер слушал, склонив голову, а потом рассмеялся, и даже отсюда было видно, как его плечи трясутся от смеха. Он сказал что-то в ответ, и она фыркнула, оттолкнув его плечо, но лицо её светилось. Это была картина такой простой, такой естественной человечности, что от неё стало физически больно. — Завидный вид, да? – раздался рядом бархатный, насмешливый голос. Уинстон вздрогнул. Саргас стоял рядом, поправляя перчатки. Его холодные глаза скользнули по Уинстону, потом проследили за его взглядом до двух фигур вдалеке. Он тихо хмыкнул. — У тебя что-то на лице написано, старший проводник. Неудовольствие? Или… ностальгия? Уинстон молчал, снова затягиваясь, пытаясь скрыть лицо за облаком дыма. Но Саргас не отступал. Он просто ждал, зная, что тишина – его лучший союзник. — Они… – начал Уинстон и тут же замолчал, проклиная себя за слабость. — Они что? – мягко подтолкнул Саргас. — Они… – Уинстон выдохнул, и слова понеслись против его воли, тихие, сдавленные. – Они образуют своё… пространство. Где я – третий лишний. Петер её опекает. Она ему… доверяет. А я… – он сделал паузу, глядя куда-то мимо Саргаса, в серую даль. – Я тот, кто приносит приказы. Кто требует рапортов. Кто… напоминает о том, что за стеной. Он замолчал, ожидая насмешки, язвительного замечания. Но Саргас лишь наблюдал за ним с тем же отстранённым, аналитическим интересом. — И тебя это беспокоит, – констатировал майор, не задавая вопроса. – Ты чувствуешь себя… исключённым. Старым товарищем, которого оставили за бортом новой игры. И ты понимаешь почему. И, что самое забавное, ты никого не винишь. Ни Петера за его сентиментальность. Ни её… за то, что она ищет защиты там, где её нет. Ты винишь только систему. И себя – за то, что стал её частью. Верно? Уинстон не ответил. Он просто стоял, курил и смотрел, как вдалеке Петер снимает со своей шеи шарф и обматывает им Лилит. Простой, негероический жест. Которого он, Уинстон Смит, никогда ни для кого не сделает и никогда не получит. — Знаешь, что самое забавное? – Саргас повернулся к нему, и в его глазах мерцал холодный, безжалостный свет понимания. – Ты абсолютно прав. Ты – третий лишний. В их маленьком мирке. Но в большом мире этого поезда, Уинстон, именно ты – необходимый элемент. Баланс. Петер – мягкость. Девочка –… неизвестная переменная. А ты – жёсткость. Порядок. Без тебя их пастораль рассыплется в кровавое месиво при первой же настоящей проверке. Так что перестань хныкать. Ты на своём месте. И это место – не на скамейке с шарфом на шее. Это здесь. Со мной. На платформе. Он похлопал Уинстона по плечу, жестко, почти по-дружески, и развернулся, чтобы уйти, бросив на прощанье: — А теперь займись делом. Убедись, что эти идиоты не поцарапали новые шторы. И проверь, чтобы в седьмом вагоне к празднику не пахло мочой. Это твоя роль, старший проводник. Играй её. Уинстон остался один. Окурок давно потух в его пальцах. Он смотрел на две удаляющиеся фигуры, которые уже повернули за угол вокзала, и чувствовал правоту слов Саргаса, как нож в груди. Он был нужен. Но не так, как хотелось бы. Он был нужен как функция. Как часть механизма, который гарантировал, что никто и никогда не почувствует себя в безопасности по-настоящему. Даже на холодной скамейке, спиной к поезду. ------------------ Возвращаться на поезд оказалось сложнее, чем сходить. Низкая платформа, высокий подножный поручень. Лилит занесла ногу, но не дотянулась, пошатнувшись. Прежде чем она успела сообразить что-то, Петер обхватил её одной рукой за талию, прижал к себе, будто тюк, а второй могучей лапой вцепился в поручень. Одним плавным, мощным движением он поднял их обоих на подножку и втолкнул в тамбур вагона. — Ой! Петер, ты себе спину надорвёшь, динозавр! — засмеялась она, едва отдышавшись, пока он ставил её на пол. — Лучше спину, чем тебя посреди платформы оставить, — проворчал он, но глаза смеялись. — Хотя, с другой стороны… Она шлёпнула его по плечу, и они, скинув верхнюю одежду, окунулись в предпраздничную суматоху. Суета подготовки поглотила их с головой. Весь поезд гудел, как растревоженный улей. Из служебных помещений вынесли вёдра с клейстером, кисти, рулоны плакатов с бодрыми лозунгами и портретами Великого Вождя. Натуральные белые гвоздички, хрупкие и пахнущие сладковатой пыльцой, лежали в огромной коробке из грубой крафт-бумаги в столовой шестого вагона – символ всеобщей любви. Работали все, кто мог: проводники, подсобные рабочие, даже угольщики, отмывшись наскоро, брались за кисти. Лилит, стоя на табуретке, пыталась ровно приклеить угол огромного плаката «СЛАВА ТРУДУ!». У неё не получалось – бумага ерзала, клейстер капал на пол. — Дай-ка, — раздался рядом ровный голос. Уинстон взял у неё из рук кисть, его движения были точными и опытными. Он ловко поправил плакат, разгладил его от центра к краям, и тот прилёп как влитой. — Спасибо, — пробормотала Лилит, всё ещё не решаясь смотреть ему прямо в глаза. Настороженность, поселившаяся после разговора с Саргасом, никуда не делась. — Пустяки, — ответил Уинстон. Потом, глядя на её белые, испачканные в клее пряди, добавил с лёгкой, неуверенной улыбкой: — Аккуратней, зимний заяц. Ты же весь в пятнах. Петер, работавший напротив с банкой тёмно-красной краски, замазывая очередное неприличное слово, выцарапанное на стене, фыркнул. — Заяц он летом серый. Наш-то от природы белый. Это не заяц, а кролик какой-то. Только вот, в отличии от зайца, её шёрстка весной не поменяется. Лилит покосилась на него, но Уинстона эта шутка, кажется, разрядила. Он даже фыркнул в ответ. Работа закипела. Монотонный труд – покраска, развешивание гирлянд из бумажных флажков – действовал медитативно. Постепенно напряжение между ними начало таять, вытесняемое усталостью и сосредоточенностью на простых задачах. И тут Петер не выдержал. Глядя, как Уинстон пытается отмыть краску с рукава, он негромко сказал: — А помнишь, Уинстон, как ты в свой первый рейс, пытаясь впечатлить Саргаса, так энергично салютовал, что фуражку за борт скинул? Прямо на ходу. Мы потом полкилометра вдоль полотна бегали, искали. Уинстон замер, его уши покраснели. — Этого не было. — Было, было! – засмеялся Петер. – Или как ты в отчёте написал «пассажирка в состоянии лёгкого алкогольного опьянения», а на деле бабка просто валерьянки перебрала? Саргас тогда полдня тебя «лёгким опьянением» дразнил. Лилит не сдержала смеха. Звук получился тихим, но искренним. Увидев это, Петер переключился. — А наша Лил! Первые дни. Идёт по коридору, видит – кнопка. Думает, вызов проводника. Жмёт. А это прямая связь с кабиной машиниста. Поднимает трубку и таким мёртвым голосом выдаёт: «Да ёбин-бобин... куда я нажала?» – Петер закатился таким хриплым ржанием, что чуть не опрокинул банку с краской. – Машинисты, говорят, потом два часа отсмеяться не могли. Или как она... И пошло-поехало. Истории сменяли одна другую. Про Лилит, которая пыталась завести разговор с молчаливым пассажиром вопросом «Хорошо едем?», на что тот, не отрываясь от окна, буркнул: «Лучше, чем в гробу». Про Уинстона, который в начале карьеры так боялся зайти в восьмой вагон, что придумывал себе неотложные дела на другом конце поезда. Они смеялись. Уинстон сначала отмахивался, краснел, но потом и сам не выдержал – уголки его губ дрогнули, а потом и он тихо рассмеялся над историей про «ёбин-бобин», качая головой. Работа была закончена к позднему вечеру 19 числа. Вагоны, ещё пахнущие свежей краской и клейстером, пестрели агитацией, выглядело это и помпезно, и убого одновременно. Все валились с ног. — Идёмте, — негромко сказал Уинстон, вытирая руки тряпкой. Он не смотрел ни на кого конкретно, но предложение было обращено к ним обоим. – Кофе сварю. Настоящий. Не ту бурду, что Том кипятит. Купе Уинстона в VIP-вагоне было другим миром. Чистота, порядок, даже воздух казался иным. И запах – кофе, дорогого, зернового, который Уинстон молол в маленькой ручной мельнице. Лилит, осторожно ступая по ковру, присела на край его аккуратно заправленной койки. И тут же из-под неё, с недовольным «мрр», выполз рыжий комок шерсти. Джек. Толстый, сонный, с белым животом. Он потянулся, зевнул и уставился на неё своими жёлтыми, полуприкрытыми глазами. Лилит не удержалась. Она протянула руку, почесала его за ухом. Джек буркнул и ткнулся мордой в её ладонь, требуя продолжения. Она тихо рассмеялась, уже в сотый раз удивляясь контрасту – этот пушистый, мурлыкающий островок жизни посреди стальной дисциплины. Петер устроился на стуле, приняв из рук Уинстона дымящуюся кружку. Он вдыхал аромат, и его лицо, изрезанное морщинами, на мгновение стало мягким, почти беззащитным. — Вот это да... Настоящий. Как раньше, помнишь, Уинстон? После тяжёлых дозоров, на заставе? Такой же стоял в котле. Уинстон, разливавший кофе, кивнул, не поднимая глаз. — Помню. Они сидели втроём в тесном, но на удивление уютном пространстве. Петер ностальгировал, Уинстон молча слушал, изредка вставляя слово, а Лилит, забывшись, тискала кота, который теперь уже перевернулся на спину, предлагая почесать живот. Здесь, сейчас, пахло кофе, слышалось мурлыканье и тихий голос Петера, вспоминавшего времена, когда они с Уинстоном были не начальником и подчинённым, а просто двумя парнями, пытавшимися выжить на этом стальном звере. Сидели они недолго, но насыщенно. Кофе, густой и ароматный, разогнал остатки дневной усталости, но на смену ей пришла приятная, размягченная истома. Петер, разговорившись, пустился в воспоминания уже не о поезде, а о временах еще более ранних – о своей деревне, о запахе скошенного сена, о том, как учил сестру ловить рыбу на самодельную удочку. Говорил он тихо, и Уинстон слушал, не перебивая, лишь изредка кивая, его лицо в мягком свете лампы теряло привычную жесткость. Лилит, устроив Джека у себя на коленях, чувствовала, как напряжение последних дней понемногу отступает, тает под мерный мурлыкающий массаж и теплоту кружки в ладонях. Она наблюдала за ними – за этими двумя такими разными мужчинами, которых судьба скрутила в один узел на этом стальном звере. И в этот момент границы – начальник, подчиненный, новенькая, «белая ворона» – казались размытыми, почти несуществующими. Но ночь брала свое. Первым поднялся Петер, с костяным хрустом разминая плечи. — Ладно, старики. Засиделись. Завтра еще день не сахарный, а наши прелестные физиономии должны сиять верой в светлое будущее. Уинстон кивнул, начал собирать пустые кружки. Его движения снова стали четкими, служебными, но без прежней отстраненности. — Спасибо за компанию, — сказал он, и это прозвучало искренне. Лилит аккуратно сняла с себя спящего Джека, уложила его на еще теплое место. Кот недовольно мявкнул, свернулся клубком и мгновенно уснул снова. — Спасибо за кофе, — сказала она Уинстону, ловя его взгляд. — И… за помощь с плакатами. — Всегда пожалуйста, — он отвел глаза первым. — Спокойной ночи, проводник Келли и Петер. В коридорах уже горел ночной тусклый свет. Они с Петером молча прошли до его вагона. — Держись, птенец, — сказал он на прощание, легонько ткнув ее кулаком в плечо. — Скоро – праздник. Улыбайся, даже если не хочется. — Постараюсь, — улыбнулась она в ответ и убежала дальше к себе в купе. ____________________ Утро 20 декабря встретило «Поставщик решимости» почти праздничным видом. Вагоны, выкрашенные заново, пестрели лозунгами, начищенные до блеска стёкла отражали низкое зимнее солнце. Основная работа была сделана. Оставались последние штрихи: навести лоск в столовых, расставить скамейки ровными рядами в 6 вагоне, разложить на раздаточных столах жестяные кружки для завтрашнего кипятка. Лилит, наконец-то облачённая в новую, точно по размеру сшитую форму (рубашка не топорщилась, юбка не болталась, только туфли оставались теми же вечными врагами), усердно терла пол в шестой столовой. Ритмичные движения швабры успокаивали. Запах хлорки и мокрого дерева вытеснял из головы тяжёлые мысли. Внезапно в её поле зрения вплыл знакомый, потрёпанный веник. Он коснулся её плеча, как шпага, вызывая на поединок. — Эй, чистюля! — раздался голос Петера. Он стоял в позе фехтовальщика, держа веник наперевес, его лицо светилось озорной ухмылкой. — Осмелюсь предложить вам дуэль, сударыня! Ваша швабра против моего благородного веника! За честь дам седьмого вагона! Лилит замерла на секунду, потом фыркнула, и смех вырвался наружу, лёгкий и беззаботный. — Вызываешь? Ну что ж, берегись, старый разбойник! — Она развернула швабру, обхватила её обеими руками, приняв не менее театральную позу. Их «поединок» был нелепым и прекрасным. Веник и швабра сцеплялись с глухим стуком, они делали выпады, парировали, смеясь так, что слезы выступали на глазах. Лилит, забыв обо всём, парировала удар и попыталась сделать подсечку шваброй, но Петер ловко отпрыгнул. — Безобразники! Голос прозвучал резко, но в нём не было настоящей грозности. Уинстон стоял в дверях, скрестив руки на груди. Его лицо было искажено гримасой строгого неодобрения, но уголки губ предательски дёргались, а в глазах плескалось то самое давно забытое веселье. Он выглядел как плохой актёр в школьном спектакле, пытающийся изобразить начальника станции. — На посту! В разгар подготовки! Устраиваете цирк! — Он сделал шаг вперёд, и его «гнев» рассыпался ещё больше. Он не мог не видеть, как сияют их лица, как смех Петера гулко отдаётся в пустом вагоне. Петер, не опуская веника, парировал: — Разминаемся, старший! Подготовка к празднику ведь всесторонняя должна быть! — Молчать! — «взмолился» Уинстон, и теперь он уже почти смеялся. Он подошёл к Лилит и с напускной суровостью выхватил у неё из рук швабру. — Вы, товарищ Петер, не рыцарь. Нападать с веником на беззащитную девушку с тяжёлой шваброй — нечестно! Он повернулся к Петеру, принимая ту же дурацкую фехтовальную стойку, но теперь уже с шваброй в руках. Его лицо окончательно расплылось в широкой, счастливой, почти мальчишеской улыбке, которую Лилит видела впервые. — Вот я, Уинстон Смит, старший проводник, вызываю тебя на честный бой! Мой длинный клинок против твоего… колючего метла! Защищайся, негодяй! Их шуточная дуэль приобрела неожиданный азарт. Петер, азартно размахивая веником, делал нелепые выпады, изображая то пирата, то мушкетёра. Уинстон, с непривычки немного скованный, постепенно втянулся, его движения со шваброй стали увереннее, почти изящными. Он парировал удары, делал ответные «уколы» мокрой тряпкой, и оба то и дело взрывались смехом. — Так тебе, бунтовщик! — кричал Петер, замахнувшись веником на манер алебарды. — Дисциплина и порядок! — парировал Уинстон, отбивая удар и пытаясь зацепить веник тряпкой. Именно в этот момент Петер, отступая, поставил ногу на особенно скользкий, только что вымытый участок пола. Его сапог предательски съехал в сторону. С громким, комичным «Ох!» и размахивая руками, как мельница, он рухнул на пол, тяжело шлёпнувшись на спину. Веник с веселым треском отлетел в сторону вслед за фуражкой. Наступила тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Петера. Уинстон замер на мгновение, ошеломлённый собственной неожиданной победой. Затем он, с неподражаемой серьезностью на лице, перевернул швабру, как мушкет после выстрела, и аккуратно упер чистый конец её ручки в грудь лежащего Петера. — Сдаёшься, нарушитель спокойствия? — провозгласил он, и голос его дрогнул от сдерживаемого смеха. — По всем статьям устава о поддержании чистоты ты повержен. Капитулируешь? Петер, лежа и кряхтя, поднял руки в шуточном жесте сдачи. — Капитулирую, капитулирую! Победа за силами порядка и… и скользким полом! Старший, ты же нарочно тут налил! Лилит, наблюдая за этой сценой, уже не могла сдержаться. Она хохотала, прижав руки к животу, слезы от смеха катились по её щекам. Этот абсурдный, прекрасный момент, этот Уинстон с торжествующе поднятой шваброй и Петер, сдающийся на милость победителя на мокром полу — это было так нереально и так необходимо, что все тревоги на миг отступили, растворившись в звонком, общем смехе, гулко разносившемся по пустой праздничной столовой. Всё произошло в мгновение ока. Пока Уинстон торжествовал, упирая швабру в грудь поверженного «противника», Петер, лежа на спине, внезапно ожил. Его рука молнией метнулась вперёд, схватила Уинстона за щиколотку и с силой дёрнула на себя. — Ай! — Уинстон, совершенно не ожидавший подвоха, потерял равновесие. Швабра с грохотом полетела в сторону, а он сам, беспомощно взмахнув руками, тяжело плюхнулся на пол — сначала на бедро, а затем навзничь, застыв в немой, шокированной позе. В его широко раскрытых глазах читался полный крах всех представлений о честном поединке. — Ха! Попался, победитель! — заливисто хохотал Петер, уже вскакивая на колени. Прежде чем Уинстон успел опомниться, Петер ловко обхватил его сзади, одной рукой захватив за шею, а другой прижав его спину к своей груди, зажав голову Уинстона в локтевом сгибе. Получился нелепый, но довольно крепкий захват. — Вот кто у нас теперь пленный! — провозгласил Петер, сияя победной ухмылкой. Он повернул зажатого в полусидячем положении Уинстона лицом к Лилит. Тот лишь хрипел от неожиданности и пытался высвободиться, но без особого рвения — слишком нелепой была ситуация. — Ну что, защитница чистоты? Твой командир в моих руках! Сдавайся немедленно и признай верховенство веника над шваброй! Иначе… — он слегка усилил хватку, и Уинстон скривился, — …иначе ему конец! Лилит, которая уже начинала задыхаться от смеха при виде Уинстона, беспомошно шлёпнувшегося на пол, теперь просто закатилась. Она держалась за стол, чтобы не упасть. — Ладно, ладно! Капитулирую! — выдохнула она сквозь смех, поднимая руки вверх. — Веник… веник величайшее оружие! Победа за тобой и твоим… заложником! Отпусти его, он хороший! Петер с торжествующим рёвом отпустил Уинстона, и тот, откатываясь в сторону, сел на пол, потирая шею и не в силах сдержать собственную улыбку, которая всё шире расползалась по его лицу, а потом подобрал свою фуражку и вогрузил на голову. — Нечестно… — пробурчал он беззлобно, но его трясло от тихого смеха. — Старая армейская подлость. — На войне как на войне, старший! — парировал Петер, поднимаясь и протягивая ему руку, чтобы помочь встать. Все трое сидели на холодном, мокром полу столовой, облокотившись спинами на скамьи, и не могли успокоиться. Смех, сначала громкий и взрывной, постепенно стих, сменившись тихим, счастливым хихиканьем и одышкой. В этом смехе, в этой абсурдной возне на полу, растворилось не только напряжение последних дней, но и невидимая стена между ними. Уинстон вытер слезу со щеки, поймал взгляд Лилит — и она, краснея, но больше не отводя глаз, улыбнулась ему в ответ. Петер сидел между ними, довольный, как слон, и этот момент, липкий от разлитой воды, пахнущий хлоркой и счастьем, казался самым настоящим чудом на всём их долгом пути до Вальверде. Смех постепенно улёгся, оставив после себя приятную мышечную усталость и лёгкую, почти детскую, беззаботность. Они поднялись с мокрого пола, отряхиваясь, всё ещё переглядываясь и фыркая. Работу нужно было заканчивать. С Уинстоном во главе дело пошло быстрее и слаженнее. Он не командовал, а просто брал и делал, показывая пример: одним точным движением вытирал стол, поправлял криво повешенный плакат, сгребал в кучу мусор. Петер и Лилит работали рядом, уже без дурачеств, но в воздухе витало то самое редкое чувство – лёгкости и общего дела. Даже мытьё полов после их «дуэли» превратилось не в каторгу, а в завершающий штрих. Когда последняя поверхность блестела, а кружки для кипятка стояли ровными солдатиками на раздаточном столе, Уинстон молча кивнул в сторону выхода. Они вышли в межвагонье между пятым и шестым вагонами – их любимое, хотя и негласное, место для перекуров и тихих разговоров. Но сейчас не курили. Стояли, опершись о холодные перила, и смотрели на мелькающие за окном сумерки. Солнце садилось, окрашивая снежные поля в густой сиреневый цвет. Уинстон, глядя в эту бегущую даль, заговорил первым, его голос был непривычно спокойным, почти задушевным: — Завтра, после полудня, будем на большой станции «Рассветная». Остановка на три часа, не меньше. Для пополнения запасов и… для праздника. Он обернулся к ним, и в его глазах, отражавших багрянец заката, мелькнуло что-то вроде смущённой гордости. — Вечером, после раздачи кипятка и гвоздик, когда стемнеет, на перроне будет салют. Фейерверк. Можно будет выйти из вагонов, чтобы посмотреть. Точнее, — он сделал паузу, — вам будет приказано выйти для наблюдения за порядком среди пассажиров. Но смотреть на "представление" будет можно. Петер выдохнул свистящий звук, полный одобрения. — Вот это да… Огоньки на небе. Давно не видел. — А после отбоя, — продолжил Уинстон, теперь уже с лёгкой, едва заметной улыбкой, — майор Саргас распорядился выделить проводникам праздничный ужин. В VIP-вагоне. Не паёк из столовой. Настоящий ужин. Петер аж присел от неожиданности, его глаза стали круглыми, как блюдца. — Ты шутишь? В виповской столовой? С скатертью и… и нормальными вилками? — С нормальными вилками, — подтвердил Уинстон, и его улыбка стала чуть шире. — И даже с чем-то съедобным. Это… знак признания нашей работы по подготовке. Лилит слушала молча, прислонившись к дверному косяку. Радость Петера была заразительной, и её собственные губы потянулись в улыбку при мысли о фейерверке – кусочке бесполезной, но прекрасной красоты в этом утилитарном мире. Но упоминание Саргаса и ужина в его владениях вызвало внутри лёгкий, холодный спазм. «Предложение» после праздника. Это был не просто ужин. Это была проба. Осмотр. Возможно, часть того самого «предложения». — Звучит… здорово, — тихо сказала она, стараясь, чтобы в голосе звучал энтузиазм. Петер же был вне себя. Он хлопнул Уинстона по плечу, уже полностью вернувшись к их старому, панибратскому тону. — Ну ты даёшь, старший! Это ж надо! Фейерверк и ужин! Почти как у людей! А кофе будет? На десерт? — Должен быть, — кивнул Уинстон. Потом его взгляд скользнул по их довольным, уставшим лицам, по чистой, пусть и бедной, форме Лилит, и что-то в его собственном выражении смягчилось окончательно. — Ладно. На сегодня всё. Идите отдыхать. Завтра – большой день. Он повернулся и ушёл в сторону своего вагона, оставив их вдвоём. Петер ещё какое-то время стоял, ухмыляясь, словно получил неожиданный подарок. — Вот это поворот, а? Может, и правда, жизнь налаживается, птенец? – сказал он, глядя на Лилит. Та смотрела в след Уинстону, а потом на восторженное лицо Петера. И её собственная улыбка, хоть и оставалась на лице, стала чуть более грустной, чуть более понимающей. — Может быть, — просто ответила она. – Может быть. Но в душе она уже знала, что этот «праздник» – всего лишь антракт. Красивая, яркая пауза перед тем, что должно случиться после. А после, как всегда на этом поезде, ждала неизвестность. И Саргас со своим бархатным голосом и холодными глазами. ______________________________ Двадцать первое декабря наступило под звуки не просто гимна, а специального, торжественного марша. Воздух в поезде, несмотря на все старания, пах теперь смесью хлорки, старой краски и сладковатого аромата гвоздик – сотни белых, хрупких цветов, которые сегодня должны были стать символом единства. Раздача прошла механически, по отработанному сценарию. В каждом вагоне – унылая очередь, проводник ставит на стол жестяную кружку с кипятком и кладёт рядом один цветок. «С праздником. Слава Великому Государству». Никаких эмоций. Только в седьмом вагоне Лилит заметила, как дрожащие руки старика бережно, как живую птичку, подхватили стебелёк. Она отвернулась. Одну гвоздичку, слегка помятую, она приберегла для себя. В своём купе поставила её в жестяную кружку с водой. Белый цветок на фоне облупившейся стены смотрелся как насмешка, но и как крошечный знак надежды. На что надежды – она сама не знала. В дверь постучали. Лилит открыла, ожидая Уинстона с новыми указаниями. Но на пороге стоял Петер. И на его лице играла та самая, редкая, хитрая и тёплая ухмылка. — Принимай, птенец, — он протянул ей не пакет, а большой бархатный мешочек тёмно-синего цвета, затянутый золотистым шнурком. — Сюрприз. Она взяла, удивлённо ощутив вес и плотность содержимого. — Что это? — Твоя парадная выходная, — пояснил Петер, заходя в купе и прикрывая дверь. — Такое носят только в особые дни. По праздникам. Или на смотрах. Сегодня как раз тот случай. — Он смотрел, как она развязывает шнурок, и его глаза смеялись. — Станция «Рассветная» уже скоро. И вечером этот самый ужин. Так что ты должна выглядеть… сногсшибательно. Чтобы даже у нашего дорогого майора Саргаса челюсть отвисла, хоть он и будет делать вид, что не заметил. Ну, или чтобы Уинстон хотя бы не хмурился. Он говорил шутя, но Лилит уже вытаскивала из мешка ткань. Плотную, приятную на ощупь, прохладную. Белую. Не грязно-серо-синюю, а именно белую, с тёмно-синими атласными вставками по бокам. Она развернула комплект. Приталенный китель с острыми лацканами. Рубашка. Юбка, не удушающий «карандаш», а более свободного кроя, но оттого не менее элегантная. Широкий ремень. И фуражка – новая, с лакированным козырьком. А на дне мешка лежала пара туфель. Белых. На высоком, но, о чудо, широком и устойчивом каблуке, с изящной застёжкой на щиколотке. Она замерла, сжимая ткань в руках. Это не была просто форма. Это был знак. Дорогой, сшитый по меркам знак. И он означал одно: её не собирались списывать со счетов. Не выгонят на следующем разъезде. Для «балласта» такие вещи не шьют. Эмоции нахлынули волной, смывая настороженность и страх. Она не сдержалась. Сжав в одной руке новый китель, она другой обхватила Петера за шею и, подпрыгнув, крепко прижалась к его груди, звонко чмокнув его в щёку. — Спасибо! Спасибо, Петер! Тот смущённо засмеялся, похлопал её по спине. — Да ладно тебе, не за что. Это не я, это система так работает. Отмечает своих. Ну, или тех, кого хочет отметить. — Он аккуратно освободился из её объятий. — Переодевайся. Я пойду тоже приведу себя в божеский вид. Удачи, Лил. Сегодня твой день. Он вышел, оставив её наедине с белоснежным нарядом. Лилит медленно провела рукой по гладкой ткани кителя. «Своих». Это слово звенело в ушах. Она не была своей. Она никогда не была своей. Но теперь у неё была белая форма, почти как её волосы. Почти как призрак, который она несла в себе. Она начала переодеваться. Ткань ложилась идеально, подчёркивая то, что всегда скрывала мешковатая форма. Юбка мягко облегала бёдра, туфли, к её удивлению, оказались на редкость удобными. Она надела китель, застегнула массивные пуговицы, поправила воротник. Прицепила ремень, подчеркнувший талию. Последней водрузила на голову фуражку, откинув голову назад, чтобы посмотреть в крошечное зеркальце. Отражение смотрело на неё чужим, но невероятно элегантным офицером. Белая ворона в белом оперении. Теперь она была не просто чужой. Она была чужой на особом положении. И это пугало больше, чем простая отверженность. Где-то впереди гудел гудок, возвещая о приближении к станции «Рассветная». Где-то ждал фейерверк, ужин, и проницательный взгляд Саргаса. Она взяла свою гвоздичку из кружки и аккуратно приколола её к лацкану кителя, рядом с пуговицей. Белый цветок на белом мундире. Её личный, никем не санкционированный знак. Может быть, вызова. А может быть – капитуляции. Но теперь она была готова выйти. Во всей своей новой, сшитой по меркам, двусмысленной красоте. Но она не стала выходить так быстро. Лилит замерла перед крошечным зеркальцем в своём купе, вглядываясь в отражение. Белая форма лежала безупречно, но этого было мало. Сегодня требовался завершающий штрих. Она достала из сумки редкую, бережно хранимую расчёску и провела ею по коротким, всегда всклокоченным белым прядкам. Волосы послушно легли, приобретя почти благородный блеск. Она собрала их сзади в аккуратный, низкий хвостик, оставив обрамлять лицо несколько прядей, которые смягчали строгость фуражки. Затем, почти ритуально, достала единственную помаду — приглушённого розово-персикового цвета — и слегка подчеркнула губы. Щёки, всегда бледные, она от души ущипнула, чтобы появился румянец. На ресницы — каплю туши. Это был минимализм, но для неё, никогда не баловавшей себя подобным, — целая революция. Девушка сделала глубокий вдох и вышла из купе. Белые туфли чётко отбивали шаг по коридору, но уже без прежней неуверенности. По пути пассажиры, даже самые угрюмые, провожали её удивлёнными взглядами — она была неузнаваема. Поезд, тяжело вздыхая, уже замер на длинной, заснеженной платформе станции «Рассветная». Двери были открыты. Лилит выпорхнула на перрон (повезло что платформа была довольно высокой, а туфли удобные), и холодный декабрьский воздух обжёг ей лицо. Её уже ждали. Петер и Уинстон стояли в стороне от толпящихся пассажиров, под большими чугунными фонарями, украшенными теперь праздничными гирляндами. Они тоже были в парадной форме: широкие синие брюки со стрелками,белые фуражки, приталенные кители, белые рубашки, тёмно-коричневые широкие ремни и такого же цвета элегантные мужские туфли. Они выглядели непривычно торжественными и… немного неловкими в этой непривычной роли. Петер первым её заметил. Его глаза округлились, брови полезли под козырёк фуражки. Он свистнул, тихо, по-свойски. — Ну ты даёшь, птенец! — его голос прозвучал с неприкрытым восхищением. — Превратилась! Прямо белая лебедь! Или… нет, белый коршун. Строгий такой, красивый и опасный. — Он подмигнул, явно гордый результатом. Уинстон повернул голову. Его реакция была куда сдержаннее. Он не сказал ни слова, просто смотрел. Его взгляд, обычно быстрый и оценивающий, замедлился, скользнул по безупречному кителю, по аккуратной причёске, задержался на её подкрашенных губах и на белой гвоздичке на лацкане. В его глазах что-то дрогнуло — не узнавание, а что-то вроде лёгкого замешательства, будто он увидел не просто проводника Келли, а кого-то другого. Кого-то, кто напоминал о чём-то далёком и невозвратном. Он быстро опустил глаза, поправил собственную фуражку. — Время вышло, — произнёс он, вернувшись к своему обычному, ровному тону, но в нём теперь звучала какая-то новая нота. — Занимайте посты для наблюдения. Салют начнётся через полчаса. Не спускайте глаз с пассажиров. Он кивнул и пошёл в сторону головы состава, к VIP-вагонам, оставив Петера и Лилит на перроне. Петер подошёл ближе, разглядывая её. — Гвоздичка — это тронуло, — одобрительно кивнул Петер. — Своя изюминка. Ладно, красавица, за работу. Сегодня мы не просто зрители. Мы — часть декорации. Но, — он понизил голос, — постарайся и правда немного полюбоваться огнями. Такое редко бывает. Он улыбнулся ей своей широкой, тёплой улыбкой, и Лилит почувствовала, как последние остатки страха отступают. Она была не одна. Она была в белой, красивой форме, на праздничной станции, и скоро в небе взорвутся цветы из света. На мгновение это казалось достаточным. На мгновение можно было забыть о том, что ждёт «после». После фейерверка, после ужина. После праздника. Перрон станции «Рассветная» гудел непривычной, почти вольной жизнью. Пассажиры «Поставщика решимости», высыпавшись из вагонов, стояли скучными, официально-благодарными группами, сжимая в руках свои кружки и гвоздички. Но были и другие — местные жители, встречающие или провожающие, торговцы с лотками, и просто любопытные, пришедшие поглазеть на большой поезд и обещанный фейерверк. Воздух звенел от смешанных голосов, смеха детей и далёких команд по громкоговорителю. Лилит, стараясь держать осанку, неспешно прохаживалась вдоль своего седьмого вагона. Её белая форма выделялась, как маяк на фоне тёмного поезда. Некоторые пассажиры, особенно пожилые, кивали ей с тем подобострастием, которое граничило со страхом. Она отвечала кивком, стараясь, чтобы её лицо оставалось нейтрально-приветливым, как того требовал устав в праздничный день. А потом она увидела детей. Не своих, забитых пассажиров, а местных ребятишек. Они носятся по перрону, играя в догонялки, их крики — чистые, неотягощённые страхом. Одна девочка в ярко-красной шапке, проносясь мимо, запнулась, увидев Лилит, и широко улыбнулась, показывая щербинку между зубами. Лилит не сдержалась — улыбнулась в ответ. Это было не по инструкции, но сегодня, казалось, многое было не по инструкции. Именно тогда она заметила их. Двое парней, лет пятнадцати, стояли чуть поодаль, прислонившись к фонарному столбу. Они что-то оживлённо обсуждали, поглядывая то на поезд, то на неё. Один, пониже ростом, в потрёпанной куртке, жестикулировал. Другой, повыше, в аккуратном пальтишке, слушал, потом тоже посмотрел в её сторону, и его лицо покрылось густым румянцем. Лилит уже собралась отвести взгляд, следуя правилу «не поощрять посторонние контакты», когда парень в пальто оторвался от столба и решительно направился к ней. Он шёл, глядя прямо перед собой, а его друг остался на месте, застыв в немой поддержке. Парень остановился перед ней, отдал честь — неумело, по-граждански. Его лицо было пунцовым до самых ушей. — Вы… вы выглядите очень красиво, — выпалил он одним духом, словно боясь, что слова закончатся. И прежде чем Лилит, ошеломлённая, успела что-либо ответить, он сунул ей в руку маленький, плиточный, завернутый в серебристую фольгу шоколад. — С праздником. И развернулся. И... побежал. Не пошёл, а именно побежал, сломя голову, обратно к своему приятелю. Тот, встретив его, что-то крикнул, и оба, рассмеявшись, пустились наутек вдоль состава, явно направляясь рассматривать других проводников — Петера и Уинстона. Лилит стояла, сжимая в ладони ещё тёплую от его руки шоколадку. В ушах звенела тишина, странная на шумном перроне. «Выглядите красиво». Простые, глупые, искренние слова. Не «славно трудитесь», не «верно служите», а «красиво». Она медленно, почти тайком, сунула шоколадку во внутренний карман своего белого кителя. Сладость, не имеющая директивного номера. Она увидела, как Петер, стоящий у пятого вагона, наблюдал за сценой. Он не подошёл, но поймал её взгляд и подмигнул, одобрительно качнув головой. Уинстон, находившийся ближе к голове поезда, тоже видел. Его лицо ничего не выражало, но он на секунду задержал на ней взгляд, прежде чем холодно обвести глазами убегающих мальчишек, как бы проверяя, не последовало ли за этим инцидентом ещё каких-либо нарушений. Внезапно, как по незримой команде, гулкий говор на перроне притих, сменившись натянутой, почти трепетной тишиной. Все взгляды, словно железные опилки к магниту, потянулись к выходу из головного вагона. Появился он. Майор Саргас. Не в повседневном кителе, а в парадном. Ослепительно белом, с иголочки, отлично сидящем на его подтянутой фигуре. Золотое шитьё на воротнике и обшлагах (вставки на нижней части рукова) мерцало в свете фонарей, на груди ровными рядами поблескивали ордена и медали. На голове — белая фуражка с лакированным черным козырьком и золотой кокардой(значок на фуражке). Он вышел неспешно, как хозяин, которому некуда торопиться, и принял положение, заложив руки за спину, подняв подбородок. Его холодный, оценивающий взгляд медленно обвел перрон, остановившись на проводниках, на толпе, на готовйной артиллерии праздника. И ровно в тот момент, когда его взгляд, казалось, завершил инспекцию, в небо с тяжелым сухим хлопком взмыла первая шутиха. Саргас не вздрогнул, не поднял голову сразу. Он выждал паузу, пока ракета набирала высоту, и лишь тогда, с легким, почти театральным движением, поднял лицо к небу, как бы давая окончательное разрешение. Небо разорвалось. Вслед за синим шаром грянул каскад алых звезд, рассыпавшихся иссиня-белыми ивовыми ветвями, золотые трещотки осыпались хризантемами, зеленые огни распускались медленными пионами. Грохот был оглушительным, но за ним слышался общий, сдавленный возглас восторга толпы. Искусственное солнце осветило заснеженные крыши, лица, полные наигранного и искреннего изумления, и белую, неподвижную фигуру майора, который теперь казался не человеком, а холодным, прекрасным изваянием власти, наблюдающим за подобающим ей зрелищем. Лилит, завороженная, не сразу заметила, что сама двинулась. Ноги сами понесли ее туда, где у пятого вагона, чуть в стороне от основного столпотворения, стояли Петер и Уинстон. Они тоже смотрели вверх, их лица, освещенные всполохами, были серьезны. Петер — с простодушным, детским восхищением, Уинстон — с привычной сдержанностью, но в его глазах тоже отражались падающие огни. Лилит, не сказав ни слова, подошла и обняла Петера за руку, прижавшись к его плечу. Тот взглянул на нее, улыбнулся своей широкой, теплой улыбкой и прикрыл ее руку своей ладонью, огромной и шершавой. В его парадной белой форме, тоже украшенной скромными нашивками, он выглядел не так монументально, как Саргас, но по-своему величественно — как старый, закаленный в боях солдат на параде. Уинстон, заметив ее движение, лишь слегка кивнул, но не отодвинулся. Он стоял рядом, завершив их треугольник. Треугольник, в котором сейчас не было ни старшего проводника, ни новичка, ни наставника. Были просто три человека в белых мундирах, под взрывающимся небом. Лилит подняла голову. Каждый новый залп заставлял ее щуриться, но она не отводила взгляда. Алое пламя озаряло белую фуражку Саргаса вдалеке, превращая его в зловещий, но завораживающий символ. Зеленый свет лился по суровому профилю Уинстона, делая его похожим на старую мраморную статую. Золотистые искры отражались в добрых, смеющихся глазах Петера. И она, зажавшая в кармане шоколадку от незнакомого мальчишки, с гвоздичкой на груди, чувствовала, как по щеке медленно скатывается слеза. Не от страха. Не от горя. А от этой невыносимой, раздирающей душу красоты и ужаса, сплетенных воедино. От понимания, что этот миг — с грохотом, светом и тихим теплом руки Петера — уже уходит. И после него останется только звон в ушах, запах пороха и тяжелый, пронизывающий взгляд майора Саргаса, который медленно опускал голову, закончив наблюдение за фейерверком, и теперь переводил его на них. На свою команду. На нее. Последняя, самая крупная ракета, взмыла ввысь и разорвалась гигантским, мерцающим серебром и синим цветом, шатром, который на мгновение накрыл всю станцию, осветив каждую трещинку на асфальте, каждое лицо. В его свете Лилит увидела, как Уинстон, не глядя на нее, незаметным движением поправил свой китель, и его пальцы на миг коснулись маленького, потертого кармашка на груди — там, где, как она случайно узнала от Петера, он хранил старую, выцветшую фотографию. И в этом же свете она увидела, как Саргас, все еще стоя спиной к поезду, нашел ее в толпе. И очень медленно, почти незаметно, улыбнулся. Не теплой, человеческой улыбкой. А улыбкой человека, который только что закончил один спектакль и уже готовится к началу следующего, главного. Грохот стих. Небо поглотила темнота, еще более густая после ослепительного света. В ушах звенело. Перрон взорвался аплодисментами, санкционированными и искренними. Праздник продолжался. Но для Лилит он уже был окончен. Оставался только ужин. И обещанный «разговор после». Она разжала руку на руке Петера, но он, прежде чем отпустить, легонько, по-отечески, сжал ее пальцы, словно говоря: «Я здесь». И этого, в этот миг, было достаточно, чтобы сделать следующий шаг — навстречу неизбежному. Три долгих, прощальных гудка, тяжёлых и властных, прогнали последних зевак с перрона и втолкнули пассажиров обратно в стальные бока вагонов. «Поставщик решимости», отяжелевший от новых впечатлений и старого страха, дрогнул и плавно тронулся в путь, увозя станцию «Рассветная» в прошлое, вместе с запахом пороха и эхом детского смеха. Лилит вернулась в своё купе. Ритуал смены одежды был бы слишком сложен, да и не требовался – ужин предстояло провести в парадной форме. Она сняла лишь фуражку, провела рукой по волосам, поправила гвоздичку на лацкане, которая, к её удивлению, ещё не завяла. Шоколадку она оставила лежать на столе рядом с жестяной кружкой – странный, нелепый талисман. Всё лишнее было оставлено в купе. Оставалась только она сама, завёрнутая в белую, праздничную, но всё так же чужую оболочку. Дорога до VIP-столовой через притихшие, украшенные вагоны казалась путешествием в другой мир. Шум и гул пятаго, запах немытых тел седьмого оставались за тяжелыми дверьми. А здесь… Здесь был другой воздух. Тёплый, тихий, пропахший дорогой полировкой, свежим бельём и чем-то сладковатым – возможно, дорогим табаком или выдержанным вином. Столовая первого класса была крохотным островком имперской роскоши. Небольшое помещение с низкими бархатными диванчиками вместо скамеек, с большими столами, затянутыми белоснежными, тяжёлыми скатертями. На них – тонкий фарфор с позолотой, хрустальные бокалы для вина, сверкающие столовое серебро. На каждом приборе лежала аккуратно свёрнутая тканевая салфетка. Мягкий, приглушённый свет падал из изящных бра на стенах. Ничего общего с грязной, шумной, пропахшей баландой столовой шестого вагона. Петер и Уинстон уже были там. Они сидели за одним столиком у стены. Петер, раскинувшись на диване, с непривычным благоговением водил пальцем по краю хрустального бокала, заставляя его тихо звенеть. Уинстон сидел прямо, его поза была собранной, но не такой напряжённой, как обычно. Он перебирал вилку, рассматривая гравировку на ручке. Лилит подошла и молча села рядом с Петером, на свободное место дивана. Её белая юбка мягко шуршала о бархат. — Красота-то какая, — прошептал Петер, не отрывая взгляда от бокала. — Прям как в кино. Только жди, сейчас официанты в ливреях выйдут. — Тише, — беззлобно бросил Уинстон, но в его голосе не было привычной резкости. Он посмотрел на Лилит, кивнул. — Форма сидит хорошо. Больше говорить было не о чем. Они сидели втроём в этой неестественной, тихой роскоши, слушая лишь ровный гул колёс и тихий звон хрусталя от лёгкой дрожи вагона. Ожидание висело в воздухе гуще запаха полироли. И затем дверь в дальний конец столовой, та, что вела в сторону локомотива, бесшумно открылась. Вошел майор Саргас. Он снял парадную фуражку, и его светлые, аккуратно зачесанные волосы блестели в мягком свете. Белый китель с золотым шитьём сидел на нём безупречно, но он расстегнул верхнюю пуговицу, что придавало его виду небрежную, почти фамильярную элегантность. В руках он не нёс никаких бумаг, только лёгкую, уверенную власть. Его появление не требовало команды «смирно». Все и так замерли. Он прошёл между столиками, его взгляд скользнул по блестящим приборам, по бокалам, и, наконец, остановился на них. На трёх проводниках в белой форме за одним столиком. На его губах играла та самая, знакомая, опасная полуулыбка. Он подошёл к их столику и, не дожидаясь приглашения, занял единственное свободное место рядом с Уинстоном, поставив фуражку на соседний пустой диванчик. Его глаза, холодные и проницательные, медленно обвели каждого: Уинстона, Петера, Лилит. Задержались на ней дольше всего, заметив гвоздичку на лацкане. Улыбка стала чуть шире. — Ну что ж, — произнёс он, и его бархатный голос заполнил всё пространство столовой, вытеснив даже гул колёс. — Поздравляю с успешно проведённым праздничным мероприятием. Выглядели вы, надо сказать, презентабельно. Особенно на фоне… местного колорита. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — А теперь давайте отложим служебные дела. Сегодня у нас — праздничный ужин. Надеюсь, вы голодны? Ужин был немыслимым пиршеством на фоне их обычного пайка. Сначала принесли прозрачный, ароматный бульон с крошечными пельменями и зеленью — настоящий, не из концентрата. Затем — запеченную рыбу под хрустящей корочкой с нежнейшим картофельным пюре, которое таяло во рту. Уинстон ел методично, с почтительным вниманием к еде, словно разбирая её на составные части. Петер же уплетал с нескрываемым, почти детским восторгом, причмокивая и тихо восхищаясь каждым кусочком. Лилит ела осторожно, боясь пролить что-то на белоснежный китель. Вкус настоящей пищи был настолько ярким, что почти пугал. Разговоры сначала были сдержанными, натянутыми. Обсуждали качество подготовки вагонов, поведение пассажиров во время салюта. Саргас вёл беседу легко, задавая вопросы, больше слушая, чем говоря. Его присутствие, однако, висело над столом невидимым, но ощутимым грузом. Затем принесли вино. Темно-рубиновое, в тяжелом графине. Саргас сам взял его в руки. — За труды, — сказал он просто и начал разливать, подходя к каждому. Когда подошла очередь Лилит, она инстинктивно прикрыла ладонью бокал. — Спасибо, товарищ майор, но я… я не пью. Вообще. Я не могу… Он не повысил голоса. Не нахмурился. Просто остановил её поток слов, подняв указательный палец всего на сантиметр. Его взгляд, холодный и непреклонный, встретился с её испуганным. В этом молчаливом приказе не было места для обсуждения. Это был не вопрос вкуса или возможности. Это был тест на покорность. — Сегодня — можно. И нужно, — мягко произнёс он и, отодвинув её руку своим жестом, налил бокал до середины. — За праздник. За Великого Вождя. Лилит смотрела на тёмную жидкость, в которой отражался свет бра. Рука дрожала. Она встретила взгляд Петера — тот смотрел на неё с тревогой, но кивнул, почти незаметно: «Придётся». Уинстон смотрел в свой бокал, его лицо было каменным. Она сделала первый глоток. Вино обожгло горло терпкой, незнакомой теплотой. Она сглотнула, чуть не закашлявшись. Саргас, удовлетворённо кивнув, разлил остальным и поднял свой бокал. — За «Поставщик решимости». Чтобы всегда шёл точно по графику. Все выпили. Петер и Уинстон — залпом, с привычкой людей, пьющих не для удовольствия. Лилит — маленькими, жгучими глотками. Вино делало своё дело быстро. Первый бокал вызвал лёгкое головокружение, размял зажимы в плечах. Второй — а Саргас налил снова, не спрашивая, — развязал язык и притупил осторожность. Непривычный алкоголь ударил в голову стремительно, ведь её организм не знал подобного. И она заговорила. Сначала о еде — какая рыба вкусная, а картофель просто волшебный. Потом о фейерверке — как красиво было зелёное «дерево» в небе. Потом о детях на перроне, о девочке со щербинкой. Её слова текли легко и бессвязно, она улыбалась, жестикулировала, забыв о строгой осанке. Она рассказала про шоколадку (хотя и не сказала от кого), про то, как здорово было стоять с Петером и Уинстоном, пока грохотали залпы. Саргас не прерывал. Он откинулся на диване, медленно потягивая вино, и слушал. Его лицо было спокойным, почти благосклонным. Он смотрел на неё, как натуралист наблюдает за редким зверьком, вышедшим из укрытия. Уинстон изредка бросал на неё взгляды, в которых читалось и смущение, и тревога. Петер пытался вставить шутку, чтобы как-то канализировать её поток слов, но и сам поддался расслабляющему действию вина и вкусной еды. В перерывах между блюдами Петер и Уинстон выходили «подышать» — в тамбур, чтобы закурить. Лилит оставалась за столом. Выйти в тот же продуваемый всеми ветрами промежуток, чтобы дышать их табачным дымом, не хотелось. Да и ноги уже не слушались как следует. Она сидела, развалившись на бархатном диване, и смотрела на огоньки в хрустальной люстре, которые теперь расплывались в красивые круги. На десерт принесли синнабоны — тёплые, липкие, щедро политые глазурью, пахнущие корицей и счастьем. Лилит взяла один и, не обращая внимания на этикет, откусила сразу большой кусок. Сахарная глазурь осталась у неё на губах. — Вкусно… — пробормотала она, зажмурившись. — Как в детстве… почти. Именно в этот момент, с набитым ртом, с разгорячённым от вина лицом и блестящими глазами, она поймала на себе взгляд Саргаса. Он смотрел на неё не с осуждением. С интересом. С тем самым хищным, аналитическим интересом, который был страшнее любой критики. Он видел её беззащитной. Настоящей. И он запоминал. — Да, — тихо согласился он, откладывая свою вилку. — Иногда простые вещи бывают самыми приятными. Наслаждайтесь, проводник Келли. Завтра будний день. А сегодня… сегодня можно позволить себе быть просто человеком. Ненадолго. Но в его словах не было утешения. Было напоминание. Что эта «простота», это «быть человеком» — всего лишь временная, дарованная сверху привилегия. И что завтра всё вернётся на круги своя. А пока что её язык снова заплетался, рассказывая что-то смешное про Тома и его попытку испечь праздничный пирог из пайковой крупы. И Саргас слушал. Всё запоминал. Лилит смахнула крошки с губ дорогой льняной салфеткой, оставив на белоснежной ткани легкий розовый отпечаток помады. Вино в бокале, которое он снова наполнил, казалось теперь не жгучим, а тёплым и обволакивающим. Она отпила, и эта теплота разлилась по всему телу, приглушая остатки страха. В голове гудело приятным, ватным звоном. Она медленно поднялась, слегка пошатнувшись, и оперлась рукой о стол, чтобы не упасть. Потом, с внезапной решимостью пьяной отваги, протянула эту же руку через стол Саргасу. Ладонь вверх, небрежный, почти дерзкий жест. — Танцуем? — выпалила она, и её голос прозвучал громче, чем она планировала, звонко и немного хрипло от вина. — Музыки нет… но мы… мы можем представить. Саргас замер на секунду. Потом из его груди вырвался тихий, бархатный смех — не насмешливый, а скорее удивлённый и заинтригованный. — Неожиданное предложение, проводник Келли, — произнёс он, но его пальцы уже смыкались вокруг её протянутой руки. Его прикосновение было твёрдым, но не грубым. Он встал, плавным движением вышел из-за стола и подошёл к ней. Его вторая рука легла ей на талию, чуть выше ремня её кителя. Лёгко, но уверенно. Лилит автоматически положила свою свободную руку ему на плечо. Они стояли посреди пустой VIP-столовой, в тишине, нарушаемой лишь гулом колёс и собственным дыханием. Он начал двигаться первым, едва уловимо, задавая медленный, простой ритм, больше похожий на покачивание, чем на танец. Лилит, хоть и знала когда-то основы вальса, теперь путалась в собственных ногах. Туфли на каблуках предательски цеплялись друг за друга. Она наступила ему на ногу. — Ой! — она засмеялась, звонко и беззаботно, и не отдернула ногу сразу. — Простите. Я, кажется, не очень… — Ничего, — его голос прозвучал прямо над её ухом, низко и спокойно. — Главное — не останавливаться. Он продолжил вести её, его шаги стали ещё мельче, ещё аккуратнее, полностью подстраиваясь под её неуверенную поступь. Лилит, уткнувшись лицом в его парадный китель, чувствовала под щекой прохладу наградных планок и едва уловимый запах дорогого одеколона, свежего белья и той скрытой, стальной силы, что исходила от него. Её большой палец на его плече начал непроизвольно, почти неосознанно, поглаживать плотную ткань мундира. Это был жест ребёнка, ищущего утешения, и взрослой женщины, изучающей границы дозволенного. Потом она откинула голову назад, чтобы посмотреть ему в лицо. Её глаза, блестящие от вина и возбуждения, встретились с его холодными, аналитическими. Она снова засмеялась, уже тише, и прижала ладонь, лежавшую у него на плече, к его груди, прямо над местом, где должно было биться сердце. Через слои ткани она ничего не чувствовала, но жест был интимным, вызывающим. — Вы хорошо танцуете, товарищ майор, — прошептала она, и её слова слегка заплетались. — Наверное, со всеми новенькими так вальсируете? Он не ответил. Только чуть сильнее прижал её к себе, продолжая их медленное, призрачное вращение на крошечном пятачке между столиками. Его рука на её талии была тёплой и властной. В его взгляде не было ответа на её глупый вопрос. Был лишь всевидящий, беспристрастный интерес. Интерес к тому, как далеко она зайдёт. Как низко упадёт. И как будет выглядеть, когда опомнится. А Петер и Уинстон всё не возвращались. Дымовая завеса в тамбуре, должно быть, была непроглядной. Или они просто давали своему начальнику время закончить этот странный, опасный ритуал посвящения — или отбора. Лилит же, кружась в медленном вихре под рукой Саргаса, уже почти не помнила, зачем всё это началось. Осталось только головокружение, тепло вина в жилах и леденящая, бесконечно притягательная глубина его взгляда, из которой, казалось, уже не было выхода. Всё её тело внезапно обмякло, как тряпичная кукла, повисшая на его руках. Инстинктивно, с пьяной грацией, она откинулась назад, позволив спине выгнуться опасной, плавной дугой. Белая фуражка сорвалась с её головы и с глухим стуком упала на дорогой ковёр. Она даже не вздрогнула. Ей было всё равно. Она смеялась, тихим, счастливым смешком, и обеими руками вцепилась в его китель, сжимая плотную ткань так, что костяшки её пальцев побелели. Её взгляд, мутный и сияющий, не отрывался от его лица. Она смотрела на него с широкой, немножко глуповатой, по-детски очаровательной улыбкой, которую не могла бы позволить себе трезвой. — Вы такой… твёрдый, — прошептала она, и слова заплетались, сливаясь в одно. — Весь такой… из стали. А я… я кажется, таю. Она дразнила его. Сознательно ли, или просто плывя по течению опьянения и внезапного, головокружительного ощущения власти над моментом — даже она сама не знала. Она провела пальцем по золотому шитью на его лацкане. Саргас не останавливал её. Он позволял. Его лицо было спокойным, лишь в уголках глаз собирались лучики смешинок. Он тихо, почти беззвучно посмеивался, наблюдая за её выходкой, как взрослый снисходительно наблюдает за шалостями расшалившегося ребёнка. Его руки крепко держали её, не давая упасть, но и не прижимая слишком сильно, давая пространство для этого маленького, пьяного бунта. И вот, в очередном медленном полуповороте, он наклонил голову. Не к её губам — нет. Это было бы слишком прямо, слишком очевидно. Он приблизился к её шее, к тому месту, где под белоснежным воротником рубашки стучала жилка. И просто коснулся её кожи кончиком носа. Легко, почти мимолётно. Это было не поцелуй. Это было измерение. Проверка пульса. И утверждение своего права на такую близость. Лилит вздрогнула всем телом. Внезапный, резкий трепет пронзил её от макушки до пят. Краска, на этот раз не от вина, а от чего-то другого, более острого, залила её лицо и шею. Но она не отстранилась. Напротив. Её пальцы, вцепившиеся в его китель, сжались ещё сильнее, будто она боялась, что он отпустит. Она зажмурилась на секунду, дыхание её спёрлось, а потом вырвалось коротким, прерывистым выдохом. Она не отодвинулась ни на сантиметр, позволив его дыханию смешаться с теплом собственной кожи, позволив этому леденяще-нежному прикосновению вписаться в пьяный хаус её восприятия. Он медленно выпрямился, снова глядя ей в глаза. В его взгляде не было ни страсти, ни смущения. Было лишь удовлетворённое понимание. Он получил ответ на не заданный вслух вопрос. Она дрожит. Она краснеет. Но не отталкивает. Система работает. Игра продолжается. И он по-прежнему ведёт её в этом странном, безмузыкальном танце, где единственный ритм — это стук колёс и бешеный, сбитый такт её собственного сердца, которое теперь билось где-то в горле, прямо под тем местом, которое только что исследовал холодный нос майора Саргаса. Лилит сделала слабую попытку отстраниться. Её руки разжали хватку на его кителе, она шагнула назад, но её движение было неуверенным, качающимся. Пространство между ними растянулось всего на полшага, наполненное гулом тишины после её смеха. — Мне… мне нужно… освежить голову, — прошептала она, проводя ладонью по лицу. — Воздуха… мало. Она попыталась развернуться, чтобы пойти, спотыкаясь, к дивану или к выходу, но его рука на её талии не отпустила. Не сжалась сильнее, нет. Она просто осталась там, тёплая и тяжёлая, якорь, не дающий уплыть. — Так скоро? — его голос прозвучал тихо, почти сожалеюще, но в глазах не было и тени сожаления. Там был лишь холодный, игривый азарт. — А танец ещё не закончен, проводник Келли. Или вы уже устали от… общества начальства? Он не тянул её назад к себе. Он просто не отпускал, оставляя её в этой неловкой позе — полуотвернувшейся, но всё ещё прикованной к нему легким касанием. Его взгляд скользнул по её раскрасневшемуся лицу, по растрёпанным белым прядкам, выбившимся из хвостика, по полуприкрытым, влажным глазам. — Воздух? — он мягко повернул её обратно к себе, всего на градус, так что она снова оказалась лицом к нему. — Воздух в этом вагоне — лучший во всём поезде, не считая моего кабинета. Очищенный, подогретый. Зачем вам тот, холодный, из тамбура? Там… пахнет табаком и Петером. Его другая рука поднялась, и он медленно, почти невесомо, провёл тыльной стороной пальцев по её горячей щеке. Жест был одновременно ласковым и невероятно властным. — Нет, — сказал он тихо, но так, что это прозвучало окончательно. — Оставайтесь. Праздник ещё не окончен. А голова… она прояснится. Рано или поздно. И тогда нам будет о чём поговорить. Более… содержательно. Он позволил паузе повиснуть в воздухе, давая ей понять намёк. Разговор после праздника. «Предложение». Всё это было здесь, в этом духоте праздничной столовой, в его прикосновении, которое жгло сильнее вина. Лилит стояла, не в силах пошевелиться, пойманная в ловушку между желанием убежать и парализующей силой его воли. Алкоголь туманил мысли, но инстинкт кричал об опасности. И всё же её ноги отказывались слушаться. Она лишь смотрела на него, тяжело дыша, чувствуя, как под его пальцами кожа на щеке горит, а в животе холодный комок страха смешивается с пьяным, грешным возбуждением. Он улыбнулся, наконец убрав руку с её талии, но не отходя. Он взял со стола её полупустой бокал и протянул ей. — Освежитесь этим. Вино… тоже неплохой способ. Тем более что оно уже оплачено. И, скажу по секрету, куда лучше того, что ждёт вас за дверью. Лилит машинально взяла бокал. Её пальцы дрожали, хрусталь мелко звенел. Она знала, что это ловушка. Что каждый глоток затягивает её глубже. Но альтернатива — вырваться, убежать, показать слабость — казалась в этот миг ещё страшнее. Она поднесла бокал к губам, не сводя с него глаз. И выпила. Длинный, обжигающий глоток покорности. Саргас наклонился, поднял с ковра её белую фуражку. Аккуратным, почти ритуальным жестом он стряхнул с неё невидимую пыль и положил на бархатный диванчик рядом со своей собственной. Две фуражки, две белые формы власти, лежали рядом – одна большая, с лакированным козырьком, другая – маленькая, ещё хранящая тепло её головы. Символичный жест, не ускользнувший от её затуманенного взгляда. Лилит, чувствуя, как пол уходит из-под ног, сделала последний, глубокий глоток из бокала, поставила его на стол с негромким стуком и, не в силах больше держаться ровно, почти рухнула на своё место на диванчике у окна. Мир медленно вращался, но уже не от танца, а от вина и нахлынувшей слабости. Дверь из тамбура скрипнула. Вернулись Петер и Уинстон, неся с собой волну холодного воздуха и запаха табака. Петер сразу же, опытным взглядом, оценил ситуацию: пустой бокал Лилит, её раскрасневшееся лицо, беспомощно откинувшуюся на спинку дивана позу, и две фуражки, лежащие рядышком. Его собственное лицо, размягчённое алкоголем и хорошей едой, на мгновение стало напряжённым, но он быстро взял себя в руки. — О, а вы тут без нас продолжаем баловаться, — прокомментировал он, грузно опускаясь на диван рядом с Лилит, на своё место у прохода. Уинстон молча занял место напротив Петера, его взгляд скользнул по лицу Лилит, затем по Саргасу, и он тихо откашлялся, глядя в свою тарелку. Саргас, вернувшись на своё место напротив Лилит, лишь слегка улыбнулся, как бы говоря: «Ничего особенного не произошло». Но атмосфера в комнате изменилась. Была лёгкая, пьяная неловкость. К счастью, в этот момент появились новые блюда — или, скорее, изысканные закуски к вину. Официант (не в ливрее, как шутил Петер, но в безупречно белой рубашке) расставил на столе серебряные блюда: тарталетки с нежнейшим творожным сыром и тончайшими ломтиками красной рыбы, нарезку выдержанных сыров с виноградом и орехами, маринованные оливки и маслины, хрустящие гренки. Это была еда для неторопливой, светской беседы, но беседа явно давала трещину. Лилит сидела, тупо уставившись на тарталетку, которую Петер положил ей на тарелку. Её руки не слушались. — Лил, — тихо, но настойчиво сказал Петер, наклоняясь к ней так, чтобы другие не слышали. — Ешь. Хотя бы сыр. Или хлеб. Иначе тебе завтра будет не до праздников. Она покачала головой, её взгляд был стеклянным. — Не могу… всё кружится… — А пить могла, дурёха, — пробурчал он себе под нос с такой смесью раздражения и отеческой заботы, что у Лилит на глаза навернулись предательские слёзы. Он взял кусочек мягкого сыра на маленькую вилочку. — Давай, разини рот. Не позорь нас. Ты ж не одна. Она покорно открыла рот, и он положил ей сыр. Она медленно прожевала, едва ощущая вкус. Петер кивнул, удовлетворённый, и налил ей стакан чистой воды. — Пей. Маленькими глотками. И ещё закуси. Он продолжал незаметно опекать её, подкладывая ей на тарелку самые нейтральные закуски, следя, чтобы она хоть что-то ела. Иногда его рука тяжело ложилась ей на плечо — и в этом касании была не только поддержка, но и молчаливый упрёк: «Возьми себя в руки». Уинстон, сидя напротив, изредка поглядывал на эту сцену, но вмешиваться не решался. Он отрезал кусочек сыра себе, его движения были точными и сдержанными. Саргас же, напротив, казался совершенно расслабленным. Он попробовал тарталетку, сделал одобрительный жест официанту, налил себе ещё вина и даже налил немного Уинстону. Его взгляд иногда останавливался на Лилит, но теперь в нём читалось лишь спокойное наблюдение. Интерес к эксперименту, вступившему в новую фазу — фазу последствий. Праздник формально продолжался. Звучали редкие, натянутые тосты, обрывки разговоров о предстоящих делах после Вальверде. Но сердцевиной вечера теперь была тихая, отчаянная борьба Петера с алкогольным отравлением своей подопечной и неподвижная, пьяная фигура Лилит у окна, за которым во тьме неслись назад огни станции «Рассветная», оставшейся в прошлом вместе с фейерверком, детским смехом и мимолётным ощущением свободы. Теперь был только густой, сладкий воздух столовой, тяжёлый взгляд майора и горьковатый привкус сыра во рту, который не мог перебить вкус страха и стыда, медленно проступающих сквозь винный туман. Саргас наблюдал за Лилит с тем же интересом, с каким изучают редкое, нестабильное химическое соединение. Его рука с графином вина снова потянулась к её бокалу. — Ну что, проводник Келли, один последний тост. За наш слаженный экипаж, — его бархатный голос звучал непреклонно. Петер, уже натянутый как струна, кашлянул. — Товарищ майор, ей, кажется, и правда хватит. Девочка с ног валится. Давайте уж лучше… — «Девочке» скоро предстоит серьёзная работа и серьёзные решения, — мягко, но безапелляционно перебил Саргас, не сводя глаз с Лилит. — А трудные решения легче даются с… развязанным языком и тёплой душой. Не так ли, Уинстон? — Он бросил взгляд на старшего проводника. Уинстон, сидевший с каменным лицом, лишь напряг челюсть, но промолчал. Его молчание было знаком согласия, и Петер это понял. Он сжал кулаки под столом. Саргас налил. Лилит, уже почти не соображая, с тупой покорностью подняла бокал и выпила. Новый поток тепла и тумана хлынул в голову. И её язык окончательно развязался. Она уставилась на серебряное блюдо с оливками, но видела, очевидно, что-то иное. — Знаете… а тюлени… они очень милые, — начала она задумчиво, её голос был громким и сбивчивым. — Я видела их… в книжке. Когда училась. Они такие… гладкие. И смотрят умными глазами. Я бы хотела потрогать тюленя… Он, наверное, холодный и скользкий… Петер замер, глаза его округлились от ужаса. Уинстон резко опустил взгляд на свои руки. Саргас лишь приподнял бровь, его губы дрогнули. — А вы… — Лилит перевела мутный взгляд на Саргаса, и на её лице расплылась пьяная, беспечная улыбка. — Вы знаете, на кого вы похожи? На тюленя-монаха. Такого… важного. И гладкого. И умные глаза. Тюленя-майора. В столовой повисла гробовая тишина, нарушаемая только гулом колёс. Сравнение начальника поезда с тюленем, да ещё и в его присутствии, было немыслимым, чудовищным нарушением всех мыслимых и немыслимых субординаций. Петер вскочил так резко, что стол с грохотом немного отъехал вперёд. Его лицо было багровым. — Всё! Всё, хватит! — его голос сорвался, в нём звучала не только ярость, но и паника. Он схватил Лилит за руки, грубо поднял её с дивана. — Мы идём. Перекур. Все. Немедленно. — Это не было просьбой. Это был отчаянный, инстинктивный жест спасения, замаскированный под бытовую необходимость. Саргас не стал препятствовать. Он медленно откинулся на спинку стула, закурил свою тонкую сигарету, которую только что достал из портсигара. Усмешка не сходила с его лица. — Прекрасная идея, Петер. Свежий воздух ей явно не помешает. Идёмте, Уинстон. В тамбуре, продуваемом ледяными сквозняками, было темно и пусто. Петер, всё ещё держа Лилит за локоть, резким жестом вырвал сигарету из рук Уинстона, только что её прикурившего, и сунул её в пальцы Лилит. — Кури. И кашляй. Может, протрезвеешь, дура. Лилит, покорная, затянулась. Сразу же её охватил приступ судорожного, надрывного кашля. Она скривилась, слезы выступили на глазах. Саргас, стоявший в дверях, рассмеялся — тихим, довольным смехом. — «Северное сияние» — слишком крепкие для неё, Петер, — заметил он, делая изящную затяжку своей собственной сигаретой. — У неё лёгкие девушки. Вот, попробуй, — он протянул Лилит свою тонкую, дамскую сигарету с ментоловым фильтром. — Эта помягче. Петер, стиснув зубы, отпустил её руку, давая Саргасу пространство для манёвра. Тот шагнул вперёд и одной рукой обнял Лилит за плечи, будто поддерживая кашляющую. Его жест выглядел почти отеческим, но в его глазах не было ни капли тепла. Другой рукой он спокойно курил новую сигарету. Лилит, всё ещё давясь, взяла его предложенную сигарету и сделала осторожную затяжку. Кашель стал меньше. Петер стоял напротив, нервно затягивался сигаретой, которую девушка вернула ему, его взгляд метался между бледным, испуганным лицом Уинстона и спокойной, почти ласковой фигурой Саргаса, державшего его «птенца». Он понимал, что только что оттянул катастрофу, но не остановил её. Игра продолжалась. И Саргас, обнимая пьяную, кашляющую девушку в белой форме, явно получал от неё извращенное удовольствие, демонстрируя, кто здесь имеет право на близость, на «заботу», и на окончательный контроль над ситуацией. Даже здесь, в вонючем, холодном тамбуре, он оставался хозяином положения. Тяжёлый, едкий табачный дым в тамбуре смешивался с ледяной сыростью, создавая удушливую атмосферу. Лилит, прислонившись к стене, слабо кашляла, затуманенным взглядом наблюдая за кончиком ментоловой сигареты в своих дрожащих пальцах. Саргас стоял рядом, его рука все ещё лежала у неё на плече, но теперь это было не столько объятие, сколько утверждающий захват. Петер нервно раскуривал свою сигарету до фильтра, его глаза не отрывались от Лилит. Уинстон молча курил в стороне, его профиль в тусклом свете выглядел вырезанным изо льда. — Всё, — резко сказал Петер, бросая окурок под ноги и раздавливая его каблуком. — Тебя надо в койку, Лил. И завтрашнее похмелье тебе в наказание. Но Саргас уже мягко, но неотвратимо поворачивал Лилит к двери, ведущей обратно в VIP-секцию. — Подожди, Петер. Она в таком состоянии по коридорам не дойдёт. Да и… — он наклонился к Лилит, делая вид, что прислушивается, а она в этот момент невнятно пробормотала что-то про холодную рыбу и скользкие перроны. — Видишь? Ей нужна помощь. У меня в каюте есть средство от тошноты. И возможность умыться нормально. Проводник Келли, пойдёмте со мной. Я вас провожу. Его тон не допускал возражений. Это был приказ, завёрнутый в упаковку заботы. Петер шагнул вперёд, его лицо исказила гримаса беспомощной ярости. — Товарищ майор, я справлюсь. Отведу её. — Ты, Петер, сделал уже достаточно, — голос Саргаса стал чуть холоднее. — А Уинстону ещё нужно проверить, как прошла раздача в хвосте. Иди, старший проводник. — Это было уже прямое указание Уинстону. Тот вздрогнул, встретился взглядом с Петером, и в его глазах читалось тяжёлое, вынужденное согласие. Он кивнул и, не глядя на Лилит, развернулся и ушёл в темноту вагона. Петер замер, понимая, что игра проиграна. Сопротивляться дальше значило подписывать себе и ей приговор за неповиновение. Он сжал кулаки, глядя, как Саргас, не отпуская Лилит, направляет её к двери в роскошный межвагонный переход между VIP-столовой и его личными апартаментами. Это был короткий, отделанный полированным деревом коридорчик, куда не ступала нога рядового пассажира или даже проводника без особого вызова. — Петер, — бросил на прощанье Саргас, уже придерживая дверь. — Не беспокойся. Я прослежу, чтобы с ней всё было в порядке. Иди, закончи свои дела. Завтра тяжёлый день. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком, отсекая Петера от Лилит. Он остался один в холодном, прокуренном тамбуре, с горечью поражения на языке и ледяным страхом в груди. Он знал, что «помощь» Саргаса — это лишь начало того самого «разговора после праздника». И теперь его птенец был один на один с человеком, который с лёгкостью мог раздавить её, как ту самую сигарету под каблуком.