Белый билет

Резкий, пронзительный трезвон вырвал её из глубокой, чёрной бездны сна. Лилит дёрнулась всем телом, как от удара током. Сознание, затуманенное тяжёлым, беспокойным забытьём, отказывалось понимать, что происходит. Тело действовало на автомате. Она рванулась с койки, ноги смертельно запутались в сброшенном одеяле, и следующее, что она ощутила - это жёсткий удар коленом и локтем о холодный пол. - Ай! Чёрт... Трезвон не умолкал. На столе плясала и вибрировала красная телефонная трубка аппарата связи. В полумраке купе она казалась каплей крови. Лилит, не поднимаясь, на коленях доползла до стола, судорожно сгребла трубку и поднесла к уху. Голос её был сиплым, густым от сна и полным немого, детского недовольства. - Мамы дома нету! В трубке воцарилась тишина. Настолько глубокая, что Лилит на секунду усомнилась, не показалось ли. Потом раздался звук. Тихий, бархатный, отполированный смешок, который заставил её кровь стынуть в жилах. Она узнала этот голос. Его слышал весь поезд каждое утро из репродукторов. - Вот как? - прозвучало в трубке. - Жаль. А я так надеялся с ней поболтать. Наверное, она там, на кухне, пироги печёт, пока её дочка валяется в кровати? Лилит покраснела от корней волос, до кончиков пальцев на ногах. Сон как рукой сняло, сменившись леденящим ужасом. Она вскочила на ноги, отряхиваясь, спотыкаясь о то самое злополучное одеяло. - Товарищ майор! Прошу прощения! Проводник Келли слушает! Я... я просто ещё не совсем... - Проснулась, - закончил за неё Саргас, и в его голосе всё ещё плескалась ядовитая усмешка. - Поздравляю с пробуждением. Теперь оденьтесь и явитесь ко мне в кабинет. Немедленно. Всех проводников жду. Не заставляй меня ждать, «дочка». Щелчок в трубке. Гудки. Лилит застыла на месте, всё ещё сжимая в руке красную пластмассу, как улику. За окном было темно. Гимн Великого Государства ещё не гремел. Это было внеурочное время. Самое страшное. Она бросила трубку, металась по крошечному купе. Белый кружевной лифчик и трусы - не лучшая униформа для встречи с майором. Она натянула гольфы, что успели за время сна съехать до щиколоток, нашарила в темноте скомканную на стуле блузку, юбку, наскоро застегнула всё, что можно. Туфли на каблуках предательски цокали по полу, пока она бежала по пустым, тёмным коридором своего вагона, выскальзывала в межвагонье, протискивалась в шестой вагон... И почти влетела в чью-то твёрдую, широкую грудь в пятом вагоне. - Опа, куда прешь, птенец, пожар чтоли? - знакомый хриплый голос прозвучал прямо над головой. Прежде чем она сообразила что-то, сильные руки обхватили её под подмышки, и следующее, что она поняла - её оторвали от пола, легко, как перышко, и раскрутили в воздухе на пол-оборота. - Петер! Пусти! Он рассмеялся, поставил её на пол, но не отпустил сразу, а быстро, почти по-отцовски, поправил съехавшую набок фуражку, одёрнул мятый воротник блузки. - Причёска, кстати, - он ткнул пальцем в её всклокоченные белые волосы. - Стильная. В духе «только что от любимого». Бежим, что ли? А то наш дорогой майор, поди, уже бровью дёргает. Он взял её под локоть и почти потащил за собой через вагоны. Его присутствие было как щит. Стыд от «мамы дома нету» отступал, сменяясь сосредоточенной нервной дрожью. Кабинет Саргаса поразил её, как удар. После убожества седьмого вагона, скрипучей бедности пятого, да даже VIP-вагон выглядел не таким роскошным по сравнению с ним, эта тихая, тёплая, пахнущая дорогим деревом и властью роскошь сбивала с ног. Массивный стол, книги, ковёр... и он. Майор Саргас. Не голос из репродуктора, не абстрактная угроза, а живой человек. Сидел за столом в безупречной форме, но без фуражки, которая лежала рядом, как временно отложенная корона. Его светлые, холодные глаза скользнули по ней, задержались на мгновение дольше, чем на Петере, и в них мелькнуло что-то вроде скучающего интереса. Уинстон уже стоял у стола, по стойке «смирно». Он бросил взгляд на вошедших, и тонкие губы его дрогнули в подобии улыбки, видимо он уже был тут когда Саргас звонил ей. - Ну вот и дочка с Петером пришли, - тихо произнёс Саргас хмыкая. Лилит почувствовала, как горит лицо. Она встала рядом с Петером чуть позади Уинстона, пытаясь дышать ровно. Саргас не стал тратить время на предисловия. - Двадцать первое декабря. День рождения Великого Вождя. Праздник. Наш «Поставщик решимости» должен встретить его достойно. Это не обсуждается. Он говорил чётко, отрывисто, перечисляя пункты, как отдавая боевой приказ. Украсить вагоны лозунгами и символикой (материалы будут выданы). В день праздника раздать каждому пассажиру ровно по одному стакану кипятка и по одной белой гвоздичке. Ни больше, ни меньше. Следить за настроением. Пресекать любые проявления «недостаточного ликования». Это была рутина, доведённая до автоматизма, механическая подготовка к государственному ритуалу. Лилит слушала вполуха. Её взгляд блуждал по кабинету, цепляясь за детали: переплёты книг, цвет лампы, даже текстуру дерева на столе. Это была реальность Саргаса. Тихая, комфортная, всесильная. Так далёкая от вони, страха и скрипа половиц в её вагоне. Петер легонько толкнул её локтем. Она вздрогнула и перевела взгляд на майора, поймав его пристальный, изучающий взгляд. Смущённо улыбнулась, куда-то в пространство между ним и Уинстоном. Саргас закончил. Он откинулся в кресле, положил кончики пальцев одной руки на пальцы другой. Речь была произнесена, приказ отдан. Но он не отпускал их. Не произнёс «свободны». Он просто сидел и смотрел. Его взгляд, тяжёлый и безразличный, скользил по Уинстону, задерживался на Петере, и наконец возвращался к Лилит. Он пилил их этим молчанием, этим ожиданием. Что он хотел? Повиновения? Страха? Или просто наслаждался их неловкостью, их недоумением в этом раннем, внеурочном часу? Тишина в кабинете стала густой, как масло. Даже Петер не решался пошевелиться. Только тикали где-то внутри стола дорогие часы, отсчитывая секунды этого немого, но унизительного допроса. Саргас обвёл их взглядом ещё раз, и в уголках его рта заплясала та самая, едва уловимая усмешка, которая была страшнее любого крика. Он всё ещё не отпускал. Тиканье часов становилось невыносимым. Саргас наконец пошевелился. Он провёл ладонью по идеально гладким волосам и без всякого перехода произнёс: - Петер. Выйди. Голос был спокойным, но в нём не оставлялось места для возражений. Петер замер. Его глаза, обычно добродушно-усталые, сузились. - Товарищ майор? Нас же всех собрали... - Я сказал: выйди, - повторил Саргас, не повышая тона. Его взгляд стал острым, как шило. - Это не касается тебя. Это разговор с проводником Келли. Уинстон остаётся. Петер медленно, будто против воли, перевёл взгляд на Лилит. В его глазах читалась тревога и безмолвный вопрос. Она едва заметно покачала головой - «ничего, справлюсь». Мужчина не хотел уходить. Казалось, он вот-вот возразит, сославшись на устав или на свою ответственность как наставника. Но Саргас просто смотрел на него, и в этом ледяном взгляде было столько неоспоримой власти, что любое сопротивление было бессмысленно. Петер стиснул челюсти. Его взгляд, полный немого предостережения, скользнул по Уинстону, который стоял, не двигаясь, уставившись в точку на стене перед собой. Затем, резко развернувшись, Петер тяжело зашагал к двери. Шаг его был громким, выражавшим весь его протест. Дверь закрылась за ним с глухим, но гулким стуком. Теперь в кабинете их осталось трое. Воздух стал ещё плотнее. Саргас откинулся в кресле, снова сложив руки. Его внимание теперь всецело принадлежало Лилит. Саргас медленно поднялся из-за стола. Его движения были плавными, как у крупного хищника, неспешно обходящего свою добычу. Он начал расхаживать по ковру, его сапоги почти не издавали звука. - Знаешь, проводник Келли, - заговорил он задумчиво, не глядя на неё, - у тебя были предшественники на этом посту. В седьмом вагоне. Молодые, старые. Идиоты и... не совсем идиоты. Одного хватило на месяц. Слишком громко кричал, когда его били в восьмом. Другой... другой продержался дольше. Старался. Даже рапорты писал исправно. Но у него была слабость. Он слушал. Слушал, о чём говорят в купе. И начал задавать вопросы. Самому себе. А потом и другим. Саргас остановился напротив книжного шкафа, проводя пальцем по корешкам томов. - Его забрали на станции «Берёзовая роща». Для «перевоспитания». Говорят, он теперь на лесоповале поёт гимны Вождю с особым рвением. - Он обернулся к ней, и его лицо было почти доброжелательным. - А ещё была девушка. Лет под сорок. С тихим голосом. Как ты. Она... она пыталась помогать. Подобно тебе. Носила детям лишнюю воду, перевязывала старикам ноги. Её пожалели. Просто высадили на ближайшем разъезде посреди степи. Без документов. Без объяснений. Милосердие, понимаешь ли, не поощряется. Оно разлагает дисциплину. Он снова зашагал, теперь приближаясь к ней. Лилит чувствовала, как каждый мускул в её теле напрягается до боли, но она не отводила взгляда. Она смотрела прямо перед собой, на лацкан его кителя, где поблёскивал орден. - Я вижу тебя, - прошептал он, остановившись так близко, что она почувствовала исходящий от него холод и запах дорогого мыла. - Вижу, как тебе тяжело. Чужая среди своих. Белая ворона. Изгой с детства, да? Ни папы, чтобы защитил, ни мамы, чтобы приласкала. Одна. Всегда одна. Его слова били точно в цель, в самые глубокие, спрятанные раны. Комок подступил к горлу, глаза предательски зажглись. Она резко, почти непроизвольно, перевела взгляд на Уинстона, ища хоть какой-то опоры, хоть какого-то знака. Но тот стоял, как изваяние. Потом, медленно, с едва уловимым движением, он натянул фуражку ещё ниже на лоб, скрестил руки на груди и отклонился к стене, у двери. Отстранился. Стал частью интерьера. Саргас заметил этот взгляд. Игривая, опасная улыбка тронула его губы. Он мягко, но неотвратимо взял её за подбородок пальцами и повернул её голову к себе, заставляя смотреть только на него. - Не на него, милая. На меня. Он тебе не поможет. Он... продукт системы. Как и ты скоро станешь. Или не станешь. Он изучал её лицо, её широкие белые глаза, в которых боролись страх, стыд и уже знакомая Петеру стальная упрямая полоска. - Мне жаль тебя, - сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, леденящая искренность. - И я хочу тебе помочь. Правда. Ты не должна сгнить в этом вагоне, пугаясь каждого шороха. У тебя может быть... перспектива. Он отпустил её подбородок, отступил на шаг, давая передохнуть, но не отпуская из поля своего магического, давящего внимания. Саргас медленно опёрся поясницей на свой стол, глядя на неё. - Я не могу сказать всего сейчас. Слишком рано. Но подумай. Подумай над нашим... предложением. После праздника. После того, как мы достойно встретим день Вождя, ты дашь мне ответ. И тогда, если ты будешь умной девочкой, я всё объясню. Всё. Почему ты здесь. Что с тобой может быть. И как избежать участи... предыдущих. Он повернулся спиной к ней, будто давая ей время осознать. Уинстон у двери не шелохнулся, лишь тень от козырька его фуражки полностью скрывала глаза. - Можешь идти, проводник Келли, - бросил Саргас через плечо, возвращаясь к своему креслу. - Готовь вагон к празднику. И помни наш разговор. Я буду ждать твоего решения. Лилит стояла ещё секунду, её разум лихорадочно работал, раскладывая по полочкам каждое его слово: жалость, угрозы, намёки на знание её прошлого, расплывчатое «предложение». Это была ловушка. Явная. Но сделанная с таким мастерством, что отказ казался самоубийством. Она резко кивнула, не в силах вымолвить ни слова, развернулась и почти выбежала из кабинета, проскочив мимо неподвижного Уинстона. Только в пустом, холодном коридоре локомотива она прислонилась к стене, задыхаясь, как после марафона. «Предложение». «После праздника». Слова Саргаса висели в воздухе, ядовитые и заманчивые. А в памяти чётко стоял образ: Уинстон, натянувший фуражку на глаза и отступивший к стене. Предав её молчанием. Или просто... следуя правилам игры, в которую она только что была вовлечена против своей воли. Четвёртый вагон был лишь короткой, тёмной перебежкой. Ноги сами понесли её дальше, в пятый, в его пространство, где пахло человеческой жизнью, пусть и бедной, но не такой смертельно-стерильной, как в кабинете Саргаса. Она почти влетела в вагон и сразу же наткнулась на него. Петер стоял не просто в коридоре. Он стоял вплотную к двери из межвагонья, прислонившись к косяку, как часовой. Его лицо было серым, глаза пристально вглядывались в темноту впереди. Он явно ждал. Её. Или Уинстона. Не говоря ни слова, Лили схватила его за локоть и потянула за собой. Он не сопротивлялся, позволил ей завести себя в его купе. Она захлопнула дверь, повернулась к нему спиной, сделала несколько коротких, резких шагов по крошечному пространству, потом развернулась. - Он оставил меня наедине с собой! Ну, почти... Уинстон там был, но он просто... стоял! Как столб! - слова вырывались сдавленно, шипяще, полные невыплаканных слёз и невыкричанной ярости. - Он говорил о тех, кто был до меня! Как их ломали! Высаживали в степи! Говорил, что видит, что я... что я изгой! Что мне одиноко! Что хочет помочь! Какое-то «предложение»! После праздника! Что это, Петер?! Что это за игра?! Она металась перед ним, её руки сжимались в кулаки и разжимались. Белые волосы торчали ещё более беспомощно после того, как она в ярости сдернула и засунула фуражку под подмышку. - Я ненавижу это! Эти улыбочки, эти намёки! Я ненавижу его, этого Саргаса, с его бархатным голосом! И ненавижу Уинстона! Ненавижу этот чёртов поезд, эти вагоны, этот запах страха! - её голос сорвался на шёпот, хриплый и полный абсолютной, чистой ненависти, которую она больше не могла сдерживать. Петер не перебивал. Он стоял, слушал, и с каждым её словом его лицо становилось всё бледнее, пепельнее. Когда она закончила, он не ответил. Медленно, как старик, опустился на край своей койки и уставился на свои большие, жилистые руки, лежавшие на коленях. Он смотрел на них, будто видел впервые. Потом поднял на неё глаза. В них была не привычная усталая доброта, а что-то другое. Глубокий, леденящий ужас, хорошо спрятанный под слоем вымученного спокойствия. - М-да, - буркнул он наконец под нос, почти неразборчиво. - Так и есть... Добрался. - Что? Что «добрался»? Петер, о чём ты?! Он вздохнул, провёл ладонью по лицу, и словно щелчком переключился. Напряжение в плечах чуть ослабло, в глазах появился знакомый, хоть и натянутый, огонёк. - Успокойся, птенец. Всё в норме. Это... это даже хорошо. - ХОРОШО?! - Слушай, - он пересилил её возглас своим спокойным, ровным тоном. - Если Саргас лично заводит такие разговоры... это знак внимания. Не каждому новичку майор сулит «перспективу». Он прощупал тебя, да. Увидел, что ты не треснула. Значит, решил, что материал годный. Скорее всего, он уже присматривает тебе место получше. Может, после этого рейса, в следующем, тебе дадут звание повыше. Младший проводник, а то и смену над каким-нибудь тихим вагоном. Это отличная новость! Он говорил это с такой вымученной бодростью, стараясь встретиться с её взглядом, но его собственные глаза были стеклянными. Он лгал. Лгал настолько плохо, что это было почти оскорбительно. Он пытался влить в неё ту самую сладкую отраву надежды, которой, судя по его собственному виду, сам не верил ни капли. Лилит замолчала. Её ярость схлынула, оставив после себя пустоту и холод. Она смотрела на этого большого, сильного мужчину, который только что бледнел и смотрел в пустоту, а теперь пытался изображать оптимизм. Она видела трещину. Ту самую трещину, о которой он когда-то говорил: «тихая гниль». И понимала: он знает что-то, чего не говорит. И это «что-то» связано с «предложением» Саргаса. И это «что-то» его ужасает. Он говорил это монотонно, заученно, словно цитировал чью-то чужую, бессмысленную речь. И каждое слово было кричаще фальшивым. Лилит видела, как дрожат его руки, как он избегает её взгляда, когда девушка сделала серьёзное лицо, показывая всем видом что не верит, как эта «хорошая новость» выжигает его изнутри. - Ты врешь, - тихо, но чётко сказала она. - Ты лжёшь мне прямо в глаза. Ты знаешь, что это не повышение. Что это? Петер сжал кулаки, костяшки побелели. Он хотел что-то сказать, выдать ещё одну порцию утешительной лжи, но не смог. Его плечи опустились. И тогда она сделала это. Резко, импульсивно шагнула к нему, обвила его шею руками и прижалась всем телом, всем своим маленьким, дрожащим от гнева и страха телом. Она сбросила туфли, чтобы удобнее было, и, не спрашивая разрешения, устроилась у него на коленях, вжавшись головой ему в грудь. - Я боюсь не за себя, - прошептала она прямо в грубую ткань его рубашки, её голос был сдавленным, но ясным. - Я боюсь за тебя. Я вижу, как ты бледнеешь. Я вижу, что ты знаешь, что это ловушка, но не говоришь. Я вижу что тебе больно. Я не хочу потерять тебя. Не хочу, чтобы с тобой случилось то, о чём он рассказывал. Я ненавижу эту систему! Почему она убивает людей так...так будто мы все мусор?... Это был тихий, отчаянный бунт, высказанный в безопасности его купе, в круге его рук, которые медленно, нерешительно, а потом крепко обняли её в ответ. Он позволил ей устроиться поудобнее, полубоком на его коленях, и прижал её к себе, его подбородок коснулся макушки её головы. - Тихо, птенец, тихо, - прошептал мужчина, и в его голосе не осталось ни фальши, ни утешения. Только усталость и та самая боль. - Не говори такого. Даже здесь. Стены имеют уши. Он помолчал, гладя её спину тяжёлой, тёплой ладонью. - В следующем рейсе, - сказал Петер вдруг, и в этих словах была уже не ложь, а хрупкая, почти несбыточная надежда. - В следующем рейсе мы обязательно поедем вместе. Я как-нибудь устрою. Попрошусь в один вагон. Без всех этих... Саргасов и Уинстонов. Будем просто работать. Как раньше. Он говорил о невозможном, и они оба это знали. Но в этот момент, в тесноте его купе, в предрассветных сумерках, с её головой на его плече и её ненавистью, горящей, как уголь, между ними, - это обещание было единственным якорем. Единственной соломинкой, за которую можно было ухватиться в ледяном потоке реальности, где «предложение» Саргаса висело над её головой, как хорошо отточенный топор, отложенный лишь до послепраздничного утра. Лили позволила себе расслабиться, просто прикрыть глаза и слушать его дыхание, чувствовать не только физическое, но и моральное тепло, исходящее от этого мужчины. И в конце концов девушка позволила себе заснуть не на долго, пока не заиграет гимн, пока в вагоне царит тишина и покой. А он, он просто позволял ей это, укрывая своими руками от опасностей этого поезда, этого мира, приукрашенного ложью и фальшивыми обещаниями.