Белый билет

Дверь в спальню закрылась с тихим, но окончательным щелчком, отсекая последние следы внешнего мира. Воздух здесь был другим — спёртым, личным, пропитанным его запахом и памятью о прошлом насилии. Лилит остановилась у комода, спиной к нему, ощущая холод полированного дерева через тонкую ткань блузки. Она не пошла к кровати. Вместо этого её рука скользнула в карман кардигана и вытащила «Макаров». Чёрная сталь была неожиданно тяжёлой в её ладони. Она не направила его на него, просто стала медленно перекатывать в руках, ощущая вес, баланс, смертоносную прохладу металла. Саргас наблюдал за ней, стоя у кровати. Он не выглядел встревоженным. Скорее, заинтересованным, как зритель перед началом опасного, но захватывающего номера. — Не боишься? — её голос прозвучал в тишине неприлично громко, но он был ровным, почти бесстрастным. — Что я спячу окончательно и пристрелю тебя здесь и сейчас? Или вцеплюсь тебе в горло, как Вито? Всё-таки у меня, кажется, талант. Он улыбнулся. Не той бархатной усмешкой, а чем-то более острым, почти радостным. — Боюсь? Нет. Я наслаждаюсь. Это и есть настоящая игра, Лилит. Не та жалкая возня с Уинстоном или интрижки с теми идиотами. А это. Вот так, с пистолетом в руках и вопросом на устах. «Кошки-мышки». Только интересно, кто из нас кто в данный конкретный момент? Он начал медленно расстёгивать свою рубашку. Движения были спокойными, демонстративными. Он раздевался перед ней, как будто она была не угрозой, а просто зрителем. — И даже если бы ты очень захотела… у тебя бы не вышло, — продолжал он, сбрасывая рубашку на спинку кресла. Его торс был подтянутым, с чёткими мышцами, шрамами, которые рассказывали свои истории. — Потому что ты не дура. Ты понимаешь последствия. Майор сделал паузу, его глаза, холодные и светлые, приковались к её лицу. — Если ты попытаешься, я буду мстить. Не только тебе. Первым делом пострадает твой Петер. Не абстрактно. Конкретно. Я прикажу Уинстону оформить его как соучастника сегодняшней «перестрелки». У него не будет ни единого шанса. Его засунут в восьмой вагон, и через час от него останется мокрое место. А уже потом… потом я займусь тобой. Я не сошлю тебя в шахты. Не отправлю в тюрьму. Я возьму тебя в свой личный кабинет, закрою дверь, и мы… подробно изучим анатомию человеческой боли. Я буду ломать тебя, Лилит. Не спеша. Косточку за косточкой. И ты будешь жива до самого конца, чтобы всё это чувствовать. Так что этот пистолет в твоих руках — не оружие. Это гарантия его смерти и твоих долгих мучений. Понимаешь? Он говорил тихо, почти ласково, выкладывая карты на стол. Это не была истеричная угроза. Это была констатация факта, логическое следствие её возможного выбора. И от этого было в тысячу раз страшнее. Лилит замерла, перестала крутить пистолет. Его слова висели в воздухе, как ядовитый газ. Он был прав. Совершенно, беспощадно прав. Её единственная уязвимость — Петер — была теперь и его главным рычагом. Любое её действие против Саргаса было смертным приговором для человека, которого она пыталась спасти этой самой сделкой. Она медленно, с глухим стуком, кинула пистолет на покрывало его широкой кровати. Жест капитуляции? Или тактической паузы? — А те парни… — начала она, переводя дух. — Это была твоя задумка? С самого начала? Ты знал, что они это сделают? Или… это был Уинстон? Его месть за мой «цирк» в твоём кабинете? Или… ревность? К тебе? Вопрос вырвался сдавленно. Ей отчаянно нужно было понять, насколько глубоко была спланирована та ловушка. Саргас, сняв брюки и оставшись в боксерах, сел на край кровати, в паре сантиметров от пистолета. Он пожал плечами. — Понятия не имел. Честно. Уинстон… он исполнителен, но не изобретателен. Такая сложная, многоходовая месть с риском для его карьеры — не в его стиле. Он просто последовал моему приказу «не вмешиваться» и получил удовольствие от результата. А эти скотины… они действовали по своей, примитивной программе. Увидели слабую, позволили себе лишнее. Ты была для них развлечением, которое само напросилось. Я лишь… воспользовался ситуацией. Как и ты, впрочем. Он взял пистолет с кровати, повертел его в руках и положил на тумбочку с своей стороны, рядом с часами и книгой. Близко, но вне её мгновенной досягаемости. — А теперь, — сказал он, откидываясь на подушки и смотря на неё, — твоя очередь. Раздетая. Приказ. Но прозвучавший уже иначе. После обмена угрозами и признаниями это был следующий ход в их игре. Лилит медленно стянула с себя кардиган, бросила его на пол. Пальцы дрожали, когда она расстёгивала пуговицы на блузке. Она сбросила её. Осталась в лифчике и брюках, чувствуя, как его взгляд скользит по её коже, оставляя следы. — Мне… нужно в душ, — выдохнула она, отводя глаза. Не кокетство, а физиологическая потребность смыть с себя день — кровь, порох, пот, прикосновения. — И пять минут. Просто… чтобы прийти в себя. Он изучал её секунду, потом кивнул. — Разумно. — мужчина поднялся, подошёл к комоду, достал оттуда чистую мужскую футболку из мягкого хлопка и сложенное белое полотенце. Бросил ей. — Пять минут. Не больше. Она поймала вещи и, не глядя на него, скользнула в ванную. Дверь закрылась. Она прислонилась к холодной мраморной стене, закрыла глаза, пытаясь заглушить гул в ушах. Пять минут отсрочки. Пять минут, чтобы собрать в кулак всё, что осталось от её воли. Она быстро приняла душ, смывая следы дня ледяными струями, пока кожа не стала красной и онемевшей. Надела футболку — она была огромной, пахла его стиральным порошком, свисала почти до колен. Полотенцем вытерла волосы насухо. Когда она вышла, он стоял спиной к ней у небольшого столика с мини-баром, наливая себе в стакан воды из хрустального графина. Пистолет всё так же лежал на тумбочке. Её взгляд прилип к нему. Это был импульс. Чистый, необдуманный, рождённый отчаянием и яростью от его угрозы Петеру. Адреналин, казалось, снова ударил в голову. Она пересекла комнату быстрыми, бесшумными шагами, схватила «Макаров» с тумбочки. Её пальцы привычно обхватили рукоять. Она повернулась, подняла оружие и направила его на его спину, на область между лопатками. Палец лёг на спуск. — Не двигайся, — выдохнула она, но голос её не звучал. Саргас замёр на мгновение. Потом, не оборачиваясь, он медленно поднял стакан с водой ко рту, отпил и поставил его обратно. — Нажимай, — сказал он спокойно. Она нажала. Резко, со всей силой отчаяния. Раздался сухой, безжизненный щелчок. Пустой. Виктор наконец повернулся. В его руке, которую он держал опущенной у бедра, блеснули при свете лампы пять блестящих пистолетных патрона. Он покачал ими, как побрякушками. — Я проверял оружие, пока ты была в душе, — объяснил он мягко, почти с сожалением. — Просто на всякий случай. Старая привычка. Никогда не знаешь, когда твоя мышка решит, что она — кошка. Он бросил патроны на ковёр, где они покатились с тихим стуком. Затем подошёл к ней, всё ещё сжимавшей бесполезный пистолет. Аккуратно, без усилия, вынул его из её окоченевших пальцев. — Это был хороший ход, — сказал он, кладя оружие обратно на тумбочку, но на этот раз в ящик, который закрыл на ключ. — Импульсивный, эмоциональный, глупый… но смелый. Мне нравится. Это добавляет перчинки. — Он положил руку ей на шею, его большой палец провёл по линии челюсти. — Но помни правила: я всегда на шаг впереди. И у меня всегда есть козырь — имя которому Пётр. Теперь иди сюда. Наша игра на сегодня ещё не окончена. Мы просто перешли на следующий уровень. И тебе нужно научиться проигрывать с достоинством. Он потянул её к кровати. Лилит позволила этому случиться, её тело было ватным от провала, от осознания полной, тотальной предсказуемости её действий в его глазах. Она была мышкой. И самой главной игрой оказалась не её месть «щенкам», и не её противостояние с ним. Главной игрой была её собственная иллюзия контроля. И он только что безжалостно её развеял. Его прикосновения в этот раз не были похожи на холодную демонстрацию силы, как в прошлый раз, или на изощрённую пытку-ласку, как в кабинете. Когда он навис над ней, его движения обрели странную, почти ритуальную медлительность. Нежность, исходившая от него, была страшнее любой жестокости, потому что она была неподдельной — в своём извращённом, собственническом ключе. Он начал с её губ — лёгкий, исследующий поцелуй, без стремления проникнуть глубже. Потом его губы и язык проложили путь по линии челюсти, вниз по шее, задержались в ложбинке ключицы. Он не щекотал. Он изучал. Касался, словно читая карту её тела, составляя её новый рельеф. Его пальцы скользили по её бокам, обходя самые чувствительные места, которые он запомнил ранее, будто откладывая их на потом, как гурман откладывает лучший кусок. Лилит закрыла глаза. Она сделала то, что умела делать в последнее время лучше всего — отключила мозг. Мысли о Петере, о крови, о Воронове, о будущем — всё это было упаковано в чёрный, непроницаемый ящик и сброшено на самое дно сознания. Осталось только тело. Ощущения. Жар его кожи, запах его мыла, смешанный с его собственным, мужским запахом, бархатистая шероховатость его языка. Когда его губы нашли её грудь через футболку, она невольно выгнулась, и тихий стон вырвался из горла. Она не стала его сдерживать. В чём смысл? Он всё равно всё видел, всё слышал, всё знал. Её подавленные звуки лишь раззадорили его. Он стал внимательнее, настойчивее, его дыхание стало горячим и влажным на её коже. Он двигался ниже, целуя её живот, проводя языком по линии от пупка к бедру, полностью игнорируя самое очевидное место, заставляя её тело трепетать от ожидания. Она чувствовала, как внутри всё сжимается и пульсирует, предательски реагируя на его методичное, безжалостное внимание. И только когда она уже почти не могла лежать спокойно,а её пальцы впились в простыни, он мягко, но уверенно раздвинул её ноги. Его взгляд, тяжёлый и тёмный от чего-то, что уже не было просто властью, скользнул по ней. И он склонился. Первое прикосновение его языка заставило её вздрогнуть всем телом, как от удара током. Это не было щекотно. Это было... всё. Острый, чистый сигнал, сметающий последние остатки мысленного сопротивления. Она закинула голову на подушку, и её голени сами, без приказа, поднялись и легли ему на плечи. Её пятки уперлись ему в лопатки, прижимая его ближе. Её руки, искавшие опору, вцепились в его волосы — не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть, удержать, диктуя ритм, который её тело требовало с животной безотлагательностью. Он подчинился. Или сделал вид, что подчинился. Его действия были мастерскими, выверенными, но в них появилась новая нота — не просто техническое превосходство, а какое-то жадное, почти научное любопытство. Он изучал каждую её реакцию, каждое подрагивание, каждый сдавленный выдох, и подстраивался, усиливая воздействие там, где она была наиболее уязвима. Он вёл её к краю с методичностью сапёра, разминирующего минное поле, но с восторгом первооткрывателя. Когда волна накрыла её, она не кричала. Она издала длинный, сдавленный, хриплый стон, в котором было всё: и невыносимое наслаждение, и горечь, и полная капитуляция. Её тело выгнулось в дугу, на мгновение почти полностью оторвавшись от кровати, мышцы живота судорожно сжались. Мир сузился до белого взрыва за закрытыми веками и до ощущения его губ и языка, не останавливающихся, продлевающих спазм до грани болезненного. Когда конвульсии наконец стихли, она рухнула на матрас, обмякшая, вся в поту, с тёмными кругами перед глазами. Без мысли, без чувства. Пустота была полной и блаженной. Она не почувствовала, как он поднялся. Только ощутила, как вес его тела лёг на неё, как он вписался между её всё ещё раздвинутых бёдер. Она машинально обвила его ногами за спиной, её руки безвольно упали на простыни. Это было только начало. Он напомнил ей об этом тихим, влажным поцелуем в губы, в котором она наконец ощутила его собственное, сдерживаемое до сих пор возбуждение. И в его глазах, когда она смогла их разлепить, она увидела не торжество победителя. Увидела нечто более сложное: страсть, окрашенную почти что благоговением перед той силой реакции, которую он в ней вызвал. И леденящую уверенность в том, что эта ночь — лишь первый этап нового, ещё более глубокого уровня её порабощения. География её тела была изучена. Теперь предстояло завоевать то, что скрывалось под кожей. И у него, как он только что доказал, были для этого все инструменты. Прежде чем он успел проникнуть в неё, утвердить своё право на эту только что покорённую территорию, она подняла руку и уперлась ладонью ему в грудь. Слабо, но достаточно, чтобы он застыл. — Нет, — выдохнула она, голос всё ещё хриплый от недавнего оргазма, но уже твёрдый. — Только не без презерватива. Саргас замер над ней, его тело, напряжённое и готовое, стало внезапно неподвижным. Мгновение он просто смотрел на неё, и в его глазах промелькнула вспышка чего-то подлинного — не злости даже, а скорее глубокого, искреннего недоумения, смешанного с раздражением. Затем он медленно, с преувеличенной театральностью, вздохнул и закатил глаза. — О, серьёзно? Теперь о безопасности? — его голос прозвучал с саркастической усталостью. — После всего этого? — Он сделал движение бёдрами, намеренно грубо через свои боксеры напоминая ей о своей настойчивой готовности. — Почему, собственно, нет? Думаю, из тебя вышла бы хорошая мать. И, знаешь ли, я не против. У меня уже двое детей, довольно взрослых. Это не проблема. Он говорил это так непринуждённо, как будто обсуждал меню в столовой, а не потенциальное зачатие ребёнка в этой извращённой обстановке. — Моя младшая дочь, — продолжал он, его пальцы принялись лениво чертить круги на её бедре, — прекрасно справляется с домом. Она бы помогала. Готовить, убирать… заниматься ребёнком, когда ты будешь… занята. — Он наклонился, его губы почти коснулись её уха. — И, поверь, быть женой майора, даже неофициальной, в тысячу раз лучше, чем женой какого-нибудь проводника. Уверен, твой Петя не предложит тебе таких… перспектив. Это был новый уровень давления. Не угрозами, а «перспективами». Он предлагал ей место в своей жизни, как бы уродливо оно ни выглядело. Делал её возможную беременность не несчастным случаем, а логичным шагом в их «сделке». И это было чудовищно. Лилит покачала головой, её взгляд не дрогнул. — Нет. Без презерватива — нет. Не сейчас. Я не готова. И точка. Он изучал её лицо ещё несколько секунд, и раздражение в его глазах стало более явным. Он фыркнул, отстранился и резко поднялся с кровати, спиной к ней. Его поза выдавала досаду, почти детскую обиду сорванного плана. Он стянул с себя боксеры одним резким движением и, не оборачиваясь, босиком подошёл к тому самому шкафу. Рылся там секунду, швырнул что-то в сторону, наконец нашёл маленькую коробку и с силой выдернул из неё квадратик в блестящей упаковке. Когда он вернулся к кровати, его лицо было хмурым, а движения — угловатыми и грубыми. Он разорвал упаковку зубами, не глядя на неё. И вот тут Лилит, видя его редкую, почти капризную злость, сделала неожиданный ход. Она приподнялась на локтях, и выражение её лица смягчилось. Глаза стали большими, чуть виноватыми. — Виктор… — позвала она его тихо, тем тоном, которым, наверное, никогда ни с кем не говорила — с игривой, заискивающей нежностью. — Не сердись. Просто… сейчас не время. Всё так ново. Страшно немного. — Она протянула руку, коснулась его напряжённого предплечья, погладила. — Давай не будем портить всё ссорой. Всё будет как ты хочешь. Просто… с защитой. Для моего спокойствия. Пожалуйста? Она «сюсюкалась» с ним. С майором Саргасом. С тем, кто только что угрожал переломать ей кости. Это была отчаянная, сумасшедшая тактика — успокоить раздражённого хищника, погладив его по шерсти, признав его правоту, но не отступив от своего. Он посмотрел на её руку на своей руке, потом поднял взгляд на её лицо. Злость в его глазах не исчезла, но смешалась с острым, новым любопытством. Её переход от твёрдого отказа к этой странной, инфантильной ласке сбивал с толку. И, возможно, именно это ему и нравилось — её непредсказуемость. — Ты невозможная, — процедил он сквозь зубы, но уже без прежней ярости. Его пальцы, всё ещё державшие презерватив, разжались. Он надел его быстро, почти небрежно, его взгляд так и не отрывался от её лица, от этой наигранной, но всё же работающей маски невинной просьбы. Затем он наклонился, и его губы прижались к её шее уже не с нежностью, а с долей наказания — он слегка прикусил кожу, заставив её вздрогнуть. — Ладно, — прошептал он ей в ухо, и в его голосе снова появилась привычная властная нота, но теперь приправленная новым оттенком — вынужденным уважением к её стойкости в этом, пусть и маленьком, вопросе. — Для твоего «спокойствия». Но запомни, Лилит… моё терпение не безгранично. И мои желания имеют свойство исполняться. Так или иначе. И с этими словами, отложив в сторону и злость, и странный момент почти бытового спора, он вернулся к тому, на чём они остановились. Но атмосфера в комнате изменилась. Между ними пробежала ещё одна, невидимая искра — не только власти и подчинения, но и сложного, опасного торга, где у неё, оказывается, всё ещё оставались какие-то, пусть крошечные, козыри. И оба они теперь это знали. Её наигранное сюсюканье, как ни странно, сработало. Напряжение в его плечах спало, резкая линия губ смягчилась. Он не простил и не забыл отказа, но принял его как временную, досадную помеху — одну из многих в их сложной игре. И раз уж помеху нельзя было устранить силой прямо сейчас, он решил обойти её, вернувшись к тому, что приносило удовольствие им обоим — или, по крайней мере, иллюзию взаимного удовольствия. Он вернулся к ласке, к той самой методичной, исследующей нежности, что свела её с ума минутами ранее. Его губы снова нашли её шею, но теперь не для укуса, а для того, чтобы чувствовать пульс, бившийся в такт её учащённому дыханию. Его руки скользили по её бокам, по внутренней стороне бёдер, заставляя её снова вздрагивать, но уже не от страха, а от нарастающего, нестерпимого ожидания. И только когда её тело снова было готово, напряжено до предела, он вошёл в неё. Медленно. Невыносимо медленно, давая ей почувствовать каждый миллиметр, каждое изменение. Он прижимался лицом к её шее, его нос и губы были вжаты в её кожу, и он, казалось, полностью сосредоточился на звуках, которые она издавала. А звуки вырывались сами. Тихие, прерывистые стоны, когда он погружался глубже. Сдавленный выдох, когда он останавливался, давая ей привыкнуть. Её руки, которые сначала беспомощно лежали на простынях, снова нашли его волосы, его плечи, цепляясь за них, как утопающий за соломинку. Она не пыталась контролировать эти звуки, эту реакцию. Это была единственная область, где она могла быть хоть сколько-то честной, где притворство было бы слишком затратным. И он, кажется, ценил эту вынужденную искренность больше любой театральной страсти. Он двигался с той же выверенной, неспешной интенсивностью, что и прежде. Не торопясь достичь финала, а растягивая каждый момент, каждый толчок, будто разучивая сложную симфонию её тела наизусть. Его собственная страсть была под контролем, отодвинута на второй план главной целью — держать её на самой острой грани, слушать, как её дыхание сбивается, как стоны становятся всё менее осознанными, более животными. Это было не просто обладание. Это было поглощение. Он впитывал каждую её реакцию, каждую судорогу, каждый обрывок звука, как будто они были трофеями, более ценными, чем любое физическое удовлетворение. И в этой тихой, сосредоточенной жестокости его ласки было что-то новое — не только власть, но и какое-то извращённое благоговение перед инструментом, который он сам так мастерски настраивал. Лилит же отдалась ощущениям полностью, позволив волне накрыть себя с головой. Мысли, страх, расчёт — всё тонуло в море чистой физиологии. Оставалась только эта комната, это тело над ней, внутри нее, и нарастающая, неумолимая волна, которая вскоре должна была смыть всё, включая память о том, что это было частью сделки, частью игры, частью её падения. На несколько мгновений она могла просто чувствовать, не думая. И в этом, возможно, и заключалась его самая большая победа. Он больше не сдерживался. Не в движениях — они оставались такими же размеренными, глубокими, доводящими до исступления, — но в словах. Слова, которые раньше он процеживал сквозь зубы намёками, теперь лились потоком, горячим шёпотом в её шею, в висок, в спутанные белые волосы. — Я устрою тебе свадьбу, — выдохнул он, и его голос, обычно бархатный и контролируемый, сейчас звучал хрипло, срываясь. — Не в этом грязном поезде. В столице. В белом платье, настоящем, с фатой до пола. Будет оркестр, генералы, цветы. Ты будешь как фарфоровая куколка — все будут смотреть и завидовать. Она вздохнула, тихо, почти беззвучно. Не в ответ, не в знак согласия. Просто звук, вырвавшийся в такт его движению. Он принял это за поощрение. — Квартиру дадут, не казённую, свою. С видом на парк, не на рельсы. Будешь спать до десяти, кофе в постель подавать будут. Никакой баланды, никаких грязных вагонов, никакого Уинстона с его вечным недовольством. Только шёлк, только меха, только то, что ты захочешь. Его пальцы впились в её бедро, оставляя следы. Он говорил, и в его голосе просыпалась какая-то давно похороненная, почти юношеская страсть — не к телу, а к образу. К картинке, которую он выстроил у себя в голове. — Я хочу сына, — произнёс он, и это прозвучало не как мечта, а как утверждение непреложного факта. — Третьего. У меня уже есть старший — моя копия, упрямый, жёсткий, пойдёт по моим стопам. И дочь, она добрая, будет с тобой возиться, помогать. Но сын… от тебя. С твоими белыми волосами и моими глазами. Ты представляешь? Лилит не представляла. Она вообще с трудом удерживала нить его слов, уносимая мощным течением физических ощущений. Его голос был где-то далеко, на периферии, смешивался с грохотом крови в ушах. Она слышала «свадьба», «сын», «квартира», но эти слова не складывались в картину. Они были как чужая речь, как радио, играющее в соседнем купе. — …будет большая семья, — продолжал он, ускоряясь, его дыхание стало чаще, горячее. — Счастливая. Настоящая. Не та показуха, что у других. Ты, я, дети. Воскресные обеды. Ёлка на Новый год. Ты будешь смеяться, не так, как сейчас — через силу, а по-настоящему. Я научу тебя быть счастливой. Дам тебе всё. Она вздохнула снова, громче, на грани стона. Его ритм сбивался, приближаясь к финалу. Он говорил, почти задыхаясь, вжимая её в матрас тяжестью своего тела, своей навязчивой, пугающими мечтами. — Скажи, что хочешь этого, — потребовал он, приподнимаясь на локтях, чтобы видеть её лицо. Его глаза, обычно холодные, сейчас горели тёмным, лихорадочным огнём. — Скажи, Лилит. Что будешь моей женой. Что родишь мне сына. Скажи. Она посмотрела на него. Снизу вверх, сквозь пелену удовольствия и усталости. Его лицо было прекрасным в этот миг — не демоническим, не властным, а почти умоляющим. Почему-то это было страшнее всего. — Да, — выдохнула она. Не потому что хотела. Потому что это был самый короткий путь к тишине. Потому что её тело уже ответило за неё, сжимаясь в финальной судороге, и голос всё равно бы потонул в её собственном крике. Он воспринял это как обещание. Как клятву. Как начало новой эры в своей голове. И с торжествующим рычанием, прижавшись лицом к её влажной шее, он позволил себе наконец отпустить контроль — ровно настолько, чтобы достичь собственного освобождения, окрашенного теперь не просто похотью, а сладкой, ядовитой верой в то, что он только что завоевал не только тело, но и будущее. А Лилит лежала под ним, глядя в потолок, и думала о том, что самым страшным в его планах была не их чудовищность. А то, что на какую-то долю секунды, когда он описывал воскресные обеды и ёлку на Новый год, она почти поверила. Почти захотела. Почему-то это было хуже, чем предательство Воронова. Хуже, чем убийство троих человек. Хуже, чем измена Петеру. Потому что это было предательство самой себя. Послесловие было почти оглушительным в своей тишине. Только гул поезда, да их дыхание — её прерывистое, его постепенно выравнивающееся. Лилит лежала неподвижно, чувствуя, как тяжесть его тела, влажного и расслабленного, давит на неё, смешивая их запахи, их пот, их невысказанное. Он перекатился на спину первым. Не глядя на неё, протянул руку к тумбочке, взял стакан воды, сделал несколько жадных глотков. Протянул ей. Лил покачала головой. Она поднялась медленно, каждое движение отзывалось лёгкой, тупой болью в мышцах. Её ноги коснулись ковра, и она на мгновение замерла, привыкая к вертикальному положению. В комнате было душно, насыщенно их присутствием, их ночью. Она подошла к окну. Форточка поддалась не сразу, пришлось нажать посильнее, и холодный, колючий воздух ворвался внутрь, разгоняя спёртый жар. Она вдохнула его глубоко, почти с наслаждением. Воздух пах углём, морозом и далью. Свободой, которая была так же недосягаема, как та самая луна, тускло светящая за мутным стеклом. Она осмотрелась. Не оценивающе, а как будто видела эту комнату впервые. Тёмное дерево, тяжёлые шторы, кровать с измятой простынёй, на которой ещё остались вмятины от их тел. Его рубашка на спинке стула. Часы на тумбочке, тикающие равнодушно. Её собственная белая блузка, брошенная на пол у комода. Всё это было чужим, не её. Даже она сама сейчас казалась себе чужой. Виктор медленно встал и вышел из комнаты. Из ванной донёсся шум воды, затем стих. Через минуту он вышел, в пижамных брюках и расстёгнутой шёлковой пижамной рубахе, тёмно-синей, с монограммой на кармашке. Волосы его были влажными, зачёсанными назад, и он выглядел почти домашним, почти уязвимым в этой одежде, предназначенной не для власти, а для сна. Он не сказал ничего. Просто подошёл к кровати, откинул тяжёлое одеяло и лёг на свою сторону — ту, где на тумбочке лежали часы и книга, после похлопал по месту рядом. Его жест был привычным, будто она лежала здесь каждую ночь, будто это было нормой. Лилит постояла ещё секунду у окна, впуская холод в комнату, в лёгкие, в голову. Потом закрыла форточку, подошла к кровати и легла рядом. На его сторону, потому что её сторона была ещё мокрой и сбитой. Она легла на спину, глядя в потолок, чувствуя, как он поворачивается к ней, как его рука, тяжёлая и тёплая, ложится ей на талию и притягивает к себе. Она не сопротивлялась. Девушка позволила прижать себя к его груди, позволила уткнуться носом в его ключицу, пахнущую свежим мылом и всё ещё им самим. Его пальцы медленно гладили её спину, лениво, успокаивающе. Или усыпляюще. Она закрыла глаза. Мысли, острые и беспокойные, всё ещё метались где-то на периферии — о Петере, о крови на своих руках, о завтрашнем дне, о новой роли, которую ей предстояло играть. Но здесь, в темноте, в тепле чужого тела, которое больше не требовало, а просто удерживало, они начали затихать. Одна за другой, как свечи на ветру. Его дыхание замедлилось, стало ровным и глубоким. Он спал или был на грани сна. А Лили всё смотрела в темноту перед собой, чувствуя, как тяжесть в веках становится невыносимой, как границы между явью и забытьём стираются. Она уснула в его объятиях. Не потому что доверяла. Не потому что хотела. Потому что больше не могла бороться — ни с ним, ни с собой, ни с ледяной пустотой, разраставшейся внутри неё. И в этом сне, первом за долгое время без кошмаров, она на мгновение позволила себе забыть, кем была, кем стала и кем обещала быть завтра. А поезд всё нёсся вперёд, в серую, бесконечную ночь, увозя её дальше от прошлого и ближе к будущему, которое она сама выбрала, сама оплатила и от которого больше не могла отказаться. Утро пришло серым, безжалостно реальным. Лилит открыла глаза и несколько секунд смотрела в незнакомый потолок — тёмное дерево, резные балки, тяжёлая люстра с матовыми плафонами. Не её купе. Не её жизнь. Её тело помнило ночь каждой клеткой — ныла поясница, чувствительная кожа горела в местах его прикосновений, внизу живота тянуло тупой, усталой болью. Она была одна. Его сторона кровати была пуста, простыня остыла. На краю, аккуратно сложенные, лежали её вещи: блузка, брюки, лифчик. Даже кардиган. Кто-то — скорее всего, он сам — собрал их с пола и положил здесь, чтобы она не искала. Маленький, почти бытовой жест заботы, который в этом контексте казался чудовищным. Она села. Голова слегка кружилась, но в остальном тело слушалось. Она встала, босиком прошла по ковру в ванную. В зеркале отразилась бледная девушка с опухшими глазами и спутанными белыми волосами. На шее — тёмные отметины. На ключице — след от укуса, уже начинающий синеть. Она отвернулась от своего отражения. Душ был быстрым, почти стыдливым. Она не смотрела вниз, не хотела видеть остатки ночи на своей коже. Просто смывала, смывала, смывала. Вода уходила в слив прозрачной, но ей казалось — мутной, красноватой. Выйдя, она увидела его халат на крючке у двери. Тёмно-синий, махровый, с его вензелем на кармане. Лолли на секунду замерла, потом взяла и накинула на голое тело. Ткань пахла им, свежим стиральным порошком и чем-то глубоким, личным. Халат был огромен, рукава пришлось закатать, пол волочился по полу. Но это было лучше, чем выходить в футболке, которая не скрывала ничего. Проводница вышла из ванной и замерла. Из кабинета внизу доносились голоса. Один — Саргаса, сдержанный, но с металлической нотой, которую она научилась распознавать. Второй — Уинстона. Но не привычно ледяной, а рвущийся, почти истеричный. Лилит бесшумно ступила на верхнюю ступеньку лестницы и оперлась локтем о резные перила. Сверху была видна часть кабинета: край стола, кожаное кресло, плечо Саргаса в безупречной утренней рубашке. И напротив — Уинстон, стоящий, сжавший кулаки, с лицом, искажённым чем-то, что она никогда раньше не видела на его каменных чертах. — …ты не видишь! — голос Уинстона срывался, теряя привычную ледяную выдержку. — Она просто дышит — и уже манипулирует тобой! Эта девка нагрела себе место, и с каждым днём оно становится всё горячее! После миссии… после того, как Воронов и его люди будут взяты, её нужно убрать. Отослать. Перевести в другой поезд. Или… — Или что? — голос Саргаса был тихим, но в этой тишине звенело предупреждение. — Или ликвидировать, — выдохнул Уинстон. — Ты же знаешь, что она опасна. Её нельзя контролировать. Она убила троих человек, своими руками, и спит после этого как младенец. Это не нормально. Это не инструмент. Это бомба замедленного действия. Лилит замерла на лестнице. Её сердце билось ровно, спокойно. Она смотрела на Уинстона и чувствовала странное, ледяное удовлетворение. Он боялся. По-настоящему. Не за поезд, не за систему. За себя. За своё место. — Ты будешь учить меня контролировать моих агентов? — Саргас поднялся из-за стола, и даже отсюда, сверху, Лилит видела, как напряглась его спина. — Ты, который не смог контролировать даже собственные эмоции и подставил её под удар из личной мести? Ты, чья «пассивность» чуть не сорвала операцию? — Я действовал в интересах дела! — Уинстон сделал шаг вперёд. — Я проверял её! И проверка показала, что она… — Что она — лучший агент, который у меня был за последние пять лет! — рявкнул Саргас. Его голос, обычно бархатный и контролируемый, взорвался громом. Уинстон отшатнулся. — Она принесла мне больше информации за три дня, чем ты со всей своей бюрократией за месяц! Она внедрилась, она получила доступ, она устранила угрозу своей безопасности без единого шума! А ты пришёл сюда ныть, что она «нагрела место»? Саргас сделал шаг к нему, и Уинстон отступил ещё. — Слушай меня внимательно, Уинстон. Ты идиот, если думаешь, что можешь мной манипулировать. И ты кретин, если полагаешь, что я позволю тебе решать, кого оставлять в моей команде. Ещё одно слово против Келли — и я вышвырну тебя из этого поезда. Лично. В восьмой вагон. На переплавку. Тишина в кабинете стала абсолютной. Уинстон стоял, его лицо было белым, как бумага. Он открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Его дыхание было прерывистым, неровным. — Но… — выдавил он наконец, и его голос был хриплым, сломленным. — Что же тогда… что значило всё, что было между нами? Все эти годы? Все разговоры? Все… — он не договорил. Саргас посмотрел на него с холодным, отстранённым любопытством, как на экспонат в музее. — Ничего, — сказал он просто. — Абсолютно ничего. Ты был полезен. Ты больше не полезен настолько, чтобы я терпел твои истерики. Уинстон пошатнулся. Его взгляд, потерянный, заметался по кабинету, ища опору, ища ответы, ища что угодно, что могло бы вернуть ему почву под ногами. И нашёл. Его глаза поднялись вверх, к лестнице, и встретились с её глазами. Лилит не шелохнулась. Она стояла, опершись на перила, в его халате, с влажными волосами, рассыпанными по плечам, с засосами на шее, которые невозможно было не заметить. И она смотрела на Уинстона с абсолютным, ледяным спокойствием. А потом медленно, с расстановкой, она подняла руку и показала ему средний палец. Её губы растянулись в нахальной, торжествующей улыбке, которая не коснулась глаз. Это был не просто жест. Это был акт окончательного, бесповоротного захвата власти. Это была расписка в получении его места, его роли, его привилегий. Это было «спасибо» за то утро в седьмом вагоне, за его пассивное наблюдение, за его холодное «твоё поле». Уинстон смотрел на неё, и в его глазах, помимо ненависти, проступило нечто новое. Осознание. Он проиграл. Не сегодня, не сейчас — он проиграл в тот момент, когда решил, что она будет пешкой в его маленькой мести. Он создал монстра своими руками, взрастил его на своём равнодушии, а теперь этот монстр стоял на верхней ступеньке лестницы, в халате его начальника, и с улыбкой забирал себе всё, что он считал своим. — Ты свободен, — сказал Саргас, не оборачиваясь. Он уже знал, что она там. Он, кажется, всегда знал. — Иди. Займись делом. И помни: следующий разговор будет последним. Уинстон не ответил. Он развернулся и вышел, не глядя больше на Лилит. Его спина была прямой, но шаг — нетвёрдым. Дверь за ним закрылась с тихим, финальным стуком. В кабинете наступила тишина. Саргас медленно повернулся и посмотрел на неё снизу вверх. Его взгляд скользнул по халату, по её влажным волосам, по улыбке, застывшей на губах. В его глазах не было удивления. Была усталость, смешанная с удовлетворением. — Доброе утро, — сказал он. — Кофе будешь? Лилит улыбнулась шире. Нет, не улыбнулась — оскалилась. — Буду. И завтрак. Я сегодня заслужила. Она медленно спустилась по лестнице, чувствуя, как полы его халата волочатся за ней, как шлейф королевы. Она только что окончательно, бесповоротно выиграла войну с Уинстоном. И проиграла войну с самой собой. Но об этом она подумает позже. Сейчас был кофе, завтрак и новый день в новой роли. Роли фаворитки. Роли, которую она вырвала у него зубами и теперь носила, как украденную корону. Саргас наливал кофе, и его рука не дрожала. Но Лилит заметила, что он не смотрит на неё. Или не решается. Или боится, что увидит в её глазах отражение собственного падения. Какая ирония. Она приняла чашку, и их пальцы снова встретились. На этот раз она не отдернула руку. — Сегодня начинаем подготовку к финалу, — сказал он, отворачиваясь к окну. — Воронов ждёт. Станция через три дня. У тебя всё готово? — Всё, — ответила она, грея руки о фарфор. — Я готова. Она действительно была готова. Готова играть любую роль, которую от неё потребуют. Жертву. Любовницу. Убийцу. Будущую жену. Мать его третьего сына. Всё, что угодно. Потому что внутри неё, там, где раньше была Лилит Келли, теперь была только тишина. И лёд. И острая, как бритва, воля к выживанию. И, возможно, в этом и заключалась её главная победа. И её главное поражение. Остаток утра Лилит провела в кабинете Саргаса, не выходя из роли, которая теперь стала почти естественной. Она сидела в кресле, закинув ногу на ногу, потягивала кофе, который он ей налил, и листала подшивку каких-то старых отчётов, которые она попросила просмотреть на предмет «полезных связей». На самом деле девушка почти не читала — её мысли были заняты другим, — но создавать видимость полезной деятельности было частью игры. Саргас работал за своим столом, но его взгляд то и дело скользил в её сторону. Он хотел, чтобы она оставалась рядом. Это было написано на его лице, в том, как он замедлял движения, когда она поправляла халат, как его пальцы замирали над бумагами, когда та поднимала чашку к губам. Лили видела это, и это давало ей странное, холодное удовлетворение. Её присутствие было ему нужно. Не как агенту, не как инструменту. Просто — нужно. Она пользовалась этим без зазрения совести. Пересела ближе, когда он разбирал документы. Попросила ещё кофе, хотя могла налить сама. Задавала пустые, ничего не значащие, иногда откровенно глупые вопросы, просто чтобы слышать его голос. Он отвечал, и в его тоне не было привычной властной снисходительности — была почти что готовность услужить. К полудню ей стало душно. Не в кабинете — в этой роли. В его взглядах. В собственном спокойствии. — Мне нужно переодеться, — сказала она, ставя пустую чашку на стол. — И проведать свой вагон. Он кивнул, не отрываясь от бумаг. Но его рука, лежавшая на столе, чуть дрогнула. — Вернёшься к вечеру? — Посмотрим, — она поднялась, поправила халат, который так и не сняла, и направилась в спальню. Через минут 10 она вышла уже в своей гражданской одежде — чёрные брюки, белая блузка с закатанными рукавами, те самые удобные белые туфли, кардиган. Волосы она снова распустила. У двери Лиля обернулась. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, отчего у неё кольнуло в груди. Не любовь, нет. Скорее, собственничество, возведённое в абсолют. Но всё же — не безразличие. Она улыбнулась, приложила пальцы к губам и послала ему воздушный поцелуйчик. Жест был вызывающе фамильярным, почти наглым. Он не улыбнулся в ответ, но уголок его рта дрогнул. — До вечера, — сказала она и выскользнула за дверь. --- Поход по поезду был триумфальным шествием. Лилит не торопилась, шла медленно, с лёгкой, расслабленной грацией, которую раньше не могла себе позволить. Она замечала взгляды, брошенные исподтишка: проводники, «Слуги», пассажиры первого класса. Все смотрели на неё иначе, чем три дня назад. В пятом вагоне девушка прошла мимо купе, из-за двери которого доносился приглушённый, злой шёпот. Мишель. Лилит даже не повернула головы. Пусть давится своей злостью. Пусть распускает слухи. Это только поднимало её цену. Она чувствовала себя невесомой. Месть была совершена, враг повержен, власть обретена. Всё, что оставалось — наслаждаться плодами. И она наслаждалась. До тех пор, пока не подошла к двери купе Петера. Её рука замерла над ручкой. Улыбка сползла с лица. Она вдруг остро ощутила, как пахнет от неё — его мылом, его халатом, его ночью. Она провела ладонью по волосам, поправила воротник блузки, прикрывая следы на шее. Глубоко вздохнула и постучала. — Открыто, — глухо раздалось изнутри. Она вошла. Петер сидел на своей узкой койке, сгорбившись, локти на коленях, руки сцеплены в замок. Он смотрел в пол. Не поднял головы, когда она вошла. Не сказал ничего. Лилит закрыла дверь. В крошечном купе его молчание было громче любого крика. — Петер… — начала она тихо, делая шаг к нему. Он дёрнул плечом, отстраняясь, даже не взглянув. Его лицо, обычно открытое и тёплое, было замкнутым, жёстким. В уголках губ залегла горькая складка. Он не смотрел на неё, и это было хуже пощёчины. — Я зашла проведать, — сказала та, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты как? Вчера было столько всего… — Ага, — коротко, без интонации. — Столько всего. Он не развивал тему. Просто сидел, глядя в щель между половицами. Лилит чувствовала, как между ними растёт стена из невысказанного, и это было невыносимо. Лил подошла ближе. Села рядом на край койки, почти касаясь его плеча. Он не отодвинулся, но и не повернулся. Она положила руки ему на плечи. Начала мять мышцы — медленно, мягко, как делала когда-то, когда он уставал после смены. Его тело было напряжено, как стальной трос. — Петер, — прошептала она, наклоняясь ближе, касаясь губами его виска. — Ну что ты? Скажи мне. Я же вижу, что-то не так. Молчание. Только её пальцы, разминающие каменные узлы на его шее. Она чувствовала, как он борется с собой, как слова рвутся наружу, но он их сдерживает. Тогда она прижалась щекой к его плечу, как птенец, ищущий тепла. — Я соскучилась, — выдохнула она. — Вчера был такой ужасный день. Мне так нужен был ты. Спасибо что остался... Это был удар ниже пояса. Она знала это. И использовала без зазрения совести. Он вздохнул — глубоко, прерывисто. Его рука, лежавшая на колене, разжалась, пальцы дрогнули. Но он всё ещё молчал. — Петер, пожалуйста, — она взяла его за руку, переплела их пальцы. — Не молчи. Я не вынесу, если ты будешь молчать. Он резко выдернул руку. Поднялся с койки, отошёл к окну, спиной к ней. Его широкая спина была напряжена, плечи вздымались от тяжёлого дыхания. — Петер… — Лил тоже встала, но не подошла. Замерла, глядя на него. — Что ты хочешь, чтобы я сказал, Лилит Сергеевна? — Его голос был хриплым, сдавленным. — Что по поезду уже сутки гуляют слухи, от которых мне хочется разбить кому-нибудь лицо? Что эта стерва Мишель из пятого вагона трезвонит на каждом углу, будто видела, как ты выходила из кабинета майора среди ночи? И не один раз? Он резко обернулся. Его глаза, обычно добрые, сейчас горели гневом и болью, перемешанными в равных пропорциях. — Что ты скажешь мне на это? Скажешь, что это ложь? Лилит почувствовала, как сердце проваливается куда-то в живот. Она знала, что слухи неизбежны. Знала, что Мишель не упустит возможности отомстить. Но видеть это в глазах Петера, слышать эту боль в его голосе — было невыносимо. — Это ложь, — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Частично. Он усмехнулся горько, безрадостно. — Частично. Удобное слово. — Я была у него в кабинете ночью, да, — она сделала шаг к нему. — Но не так, как ты думаешь. И не одна. Там была Мишель. Она пришла к нему, липла, как кошка в марте. А я пришла по делу. Обсуждала с ним ту самую миссию, о которой не могу тебе рассказать. И когда он её выставил — а он её выставил, Петер, при мне, — она озлобилась. И теперь мстит. Примитивно, грязно, но эффективно. Она взяла его за руку, на этот раз он не выдернул. — Ты же знаешь этих баб. Им не нужна правда. Им нужно унизить ту, которую предпочли им. Я для неё — конкурентка. И она хочет убрать меня любой ценой. Даже ценой твоей ревности. Петер смотрел на неё. Его взгляд метался между её глазами, пытаясь найти ложь, найти трещину в этой версии. Она стояла прямо, не отводя глаз. В конце концов, это была почти правда. Почти. — Ты не врёшь мне? — спросил он тихо, и в его голосе не было уже гнева, только надежда. — Никогда, — ответила Лилит, и это была самая страшная ложь из всех, что она произнесла за этот день, да и в принципе. Он выдохнул. Весь сжатый, напряжённый воздух вышел из него одним долгим, дрожащим звуком. Он прижал её к себе, уткнулся лицом в её волосы. — Прости, — прошептал он в её макушку. — Прости меня, Лил. Я просто… когда услышал это, у меня внутри всё перевернулось. Я думал… — Тш-ш, — она обняла его за талию, прижимаясь всем телом. — Всё хорошо. Ты здесь. Я здесь. Остальное не важно. Он держал её долго, молча, вдыхая запах её волос. Она чувствовала, как его сердце бьётся, сильное, живое, — и ненавидела себя за каждый удар, за каждую секунду этого объятия, купленного ценой лжи. — Ты сегодня какая-то другая, — сказал он наконец, отстраняясь, чтобы посмотреть на неё. — Не знаю… спокойная, что ли. Раньше ты всегда дрожала, когда речь заходила о Саргасе. А сейчас говоришь о нём так… ровно. Лилит замерла на мгновение, но тут же нашлась: — Я приняла решение, Петер. Я перестала бояться. Страх мешал мне работать. Мешал мне жить. Я просто… устала бояться. Он кивнул, принимая это объяснение. Ему нужно было верить. Он верил. — Ты останешься? — спросил он, его пальцы гладили её спину. — Посидишь со мной? — Конечно, — она улыбнулась, и улыбка почти не дрожала. — Я никуда не тороплюсь. Она легла на его узкую койку, он лёг рядом, обнял, прижал к себе. В этом купе пахло табаком, старой кожей и безопасностью. Она закрыла глаза, позволяя себе на несколько минут забыть, кем она стала сегодня, вчера, этой ночью. Позволяя себе снова быть просто Лил, птенцом, которого однажды нашёл в межвагонье большой, усталый человек. Но когда она открыла глаза, свет за окном была всё той же. И поезд всё так же нёсся вперёд. И через несколько часов ей нужно было возвращаться в кабинет, к человеку, который ждал её к вечеру и который никогда бы не поверил в такую наивную, такую человеческую ложь. — Петер, — прошептала она в его грудь. — Ты не представляешь, как я устала. Он погладил её по голове. — Поспи, птенец. Я посторожу. Если бы он только знал, от чего именно ему придётся её сторожить. Если бы она сама это знала. Но завтра будет новый день. А пока — она просто лежала в его объятиях и считала удары его сердца, пытаясь запомнить их ритм, как последнюю честную музыку в своей жизни. Он уходил несколько раз. Ненадолго, всегда возвращался, каждый раз извиняясь шёпотом, будто его работа была личным оскорблением их уединения. Сначала — проверить билеты новых пассажиров, подсевших на какой-то полустанке, название которого Лилит даже не расслышала. Потом — разнимать пьяных в шестом вагоне, двое мужиков не поделили очередь в сортир и вышли "поговорить" в столовую. В третий раз — просто переговорить с Томом насчёт завтрашней поставки пайков. В эти короткие промежутки тишины Лилит оставалась одна на его койке. Она лежала неподвижно, глядя в стену, где на уровне изголовья была прикноплена старая, выцветшая фотография — его сестра, молодая женщина с такими же добрыми глазами, в платье довоенного фасона, улыбающаяся в объектив. Потёртое дерево стен, скрипучие пружины матраса, запах табака и старой кожи — всё это было его. И она вдыхала этот запах так жадно, будто в последний раз. Её ладонь гладила пустую подушку, ещё хранившую вмятину от его головы, тепло его тела. Ткань была грубой, казённой, но сейчас она казалась ей мягче любого шёлка. Она касалась её кончиками пальцев, проводя линии, которые складывались в его имя, в узор его морщин, в карту его лица, которую она выучила наизусть. Мысли текли медленно, вязко, как патока. Она не пыталась их остановить или направить. Просто позволяла им течь, и они несли её туда, где не было ни Саргаса, ни миссии, ни крови на руках. Туда, где существовали только они двое. Ему ведь всего двадцать семь, — думала она, и это казалось ей почти невероятным. Двадцать семь. Всего на четыре года старше её самой. А выглядел он на все сорок — война, поезд, бесконечные смены, груз ответственности, который он нёс на своих широких плечах, не жалуясь. Седина в тёмных волосах проступила рано, морщины вокруг глаз, когда он улыбался — а он улыбался, хоть и редко кому-то кроме неё, — ложились глубокими, натруженными складками. Она знала эту историю, не спрашивая. Знала по тому, как он носил свою усталость, как бережно держал чужие жизни в своих больших, грубых ладонях. «Двадцать семь,» — повторила она про себя. — «Ещё молодой. Ещё всё впереди.» Она закрыла глаза, и картинка возникла сама собой, яркая и детализированная, будто кино на стене его купе. Они уезжают. Не на этом поезде — с него. Сходят на какой-нибудь станции, далеко-далеко от столицы, от рельс, от вечного грохота колёс. Там есть море — она вдруг отчётливо увидела его, серое и бескрайнее, с крикливыми чайками и запахом соли. Или, может быть, лес. Тихий, сосновый, с мягким мхом под ногами и белками, прыгающими по веткам. Маленький дом. Не казённый, не вагон — свой. С настоящей печкой, с окнами, выходящими на восток, чтобы по утрам солнце будило их само, без гудков и расписаний. Она видела его там, в этом доме. Без формы, в простой тёплой клетчатой рубашке, закатав рукава, колет дрова во дворе. Или чинит крыльцо. Или просто сидит в плетёном кресле с кружкой чая, глядя, как она возится с рассадой на подоконнике. И у него нет этих морщин вокруг глаз. Или они есть, но не от усталости, а от улыбок. От того, что он смотрит на неё и улыбается, просто так, без причины. А потом — сцена, от которой её губы дрогнули в усмешке, одновременно счастливой и горькой, потому что она знала, что этого не будет, никогда не будет, но мечтать не запретишь. Он делает ей предложение. Она пыталась представить это лицо — его лицо — в тот момент. Каким оно будет? Торжественным? Растерянным? Он из тех мужчин, кто привык действовать, а не говорить. Он скорее построит ей дом своими руками, купит самое лучшее кольцо, какое сможет найти, и просто протянет его, не в силах подобрать слова. Или, наоборот, наговорит кучу лишнего, сбивчиво, краснея, путаясь в окончаниях и словах, — и от этого будет ещё трогательнее. Она усмехнулась вслух, коротко и беззвучно, уткнувшись лицом в его подушку. Ей вдруг отчаянно, до физической боли в груди, захотелось увидеть этот момент. Не прожить — просто увидеть, как кино. Как он встаёт перед ней на одно колено, неловко, потому что не молод и колени уже не те. Как достаёт коробочку из кармана — и она представляет эту коробочку, простую, может быть, даже самодельную, но с таким кольцом, какого нет ни у одной генеральской жены в столице. Потому что это его кольцо. Их кольцо. — Дурак, — прошептала она в подушку, и в этом слове не было обиды. Была только нежность, такая огромная, что, казалось, его купе сейчас разорвёт изнутри. — Старый, добрый, нелепый дурак. Двадцать семь. Не старый. Самый лучший возраст для мужчины. Она удержится за это, если они когда-нибудь выберутся отсюда. Она скажет ему, что он красивый. Что седина делает его благородным, а морщины — мудрым. Что она ни за что не променяет его грубые ладони, пахнущие табаком и металлом, ни на какие холёные пальцы с маникюром. Шаги в коридоре. Она мгновенно открыла глаза, сбросила с лица всю эту сладкую, опасную мечтательность. Когда дверь открылась, она сидела на койке, поправляя волосы, и улыбалась ему совершенно спокойно. — Уснуть успела чтоль? — спросил он тихо, присаживаясь рядом. — Нет, — она взяла его руку, переплела их пальцы. — Думала о тебе. Он смутился, опустил взгляд, но руку не отнял. — Что ты, глупая. Чего обо мне думать можно? — Много чего, — она сжала его пальцы крепче. — Например, о том, что ты совсем не старый, Петер. И что когда всё это закончится… у нас будет время. Он посмотрел на неё, и в его глазах было столько надежды, столько тихого, неуверенного счастья, что у неё перехватило дыхание. — Обещаешь? — спросил он совсем тихо, как ребёнок, который боится, что ему откажут в чуде. — Обещаю, — сказала она, и в этот момент ложь и правда сплелись так тесно, что она уже не могла их различить. Поезд нёсся вперёд. Впереди была станция, Воронов, предательство и кровь. Впереди была ночь в кабинете Саргаса и новые сделки с дьяволом. Но здесь, в этом крошечном купе, она позволила себе верить. Хотя бы на час. Хотя бы до вечера. Он обнял её, и она закрыла глаза, считая удары его сердца. Раз, два, три, четыре. Время утекало сквозь пальцы, как вода. Но она держалась за него, за этот ритм, за эту иллюзию счастья, зная, что рано или поздно ей придётся разжать руки. Но не сейчас. Сейчас она просто лежала в его объятиях и мечтала о море, которого они никогда не увидят вместе.