Белый билет

Дом Саргаса действительно был не домом, а целым дворцом. Высокие лепные потолки, мраморные полы, античные статуи в нишах и хрустальные люстры, отбрасывающие тысячи солнечных зайчиков по стенам. Лилит, впервые оказавшаяся здесь, чувствовала себя Золушкой, попавшей на бал, — если только Золушка могла бы носить белое воздушное платье с рюшами и открытыми плечами и при этом стоять на умопомрачительно высоких белых каблуках, слегка покачиваясь после третьего бокала шампанского. — Саргас, ты точно не грабишь поезда по ночам? — спросила она, запрокидывая голову, чтобы рассмотреть роспись на потолке. — Откуда у майора такие хоромы? Майор, одетый в безупречный светло-серый костюм-тройку, сидел в кресле с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что принимал гостей в собственной гостиной. Он лениво повёл бровью: — Государство ценит своих лучших сотрудников, Лилит. А я очень хорош в том, что делаю. — Особенно в том, чтобы портить жизнь новеньким, — хмыкнул Петер. Он сегодня был неузнаваем: никакой униформы, никакой тряпки в руках или рапорта. Обычная рубашка и брюки светло-бежевого цвета делали его почти гражданским, почти нормальным, почти неотразимо... красивым. Лилит поймала себя на том, что засмотрелась на то, как он поправляет манжеты. Уинстон, в рубашке и брюках цвета молочного шоколада, стоял у окна с бокалом виски. Он был, пожалуй, единственным, кто сохранял видимость контроля, но расслабленная поза и отсутствие фуражки выдавали его с головой. Впервые за всё время знакомства Лилит видела его без настоящей каменной маски. Почти человеческое лицо. — Я предлагаю тост, — поднял бокал Саргас. — За то, что в этом аду мы всё-таки научились... не убивать друг друга. Пока что. — За это надо пить стоя, — усмехнулся Петер и действительно встал, потянув за собой Лилит. Она встала, качнулась на каблуках, и Петер машинально подхватил её под локоть. Тёплый, надёжный. От него пахло чем-то простым и домашним — мылом, деревом, чуть-чуть выпивкой. Лилит улыбнулась ему пьяной, счастливой улыбкой. — За нас, — сказала она просто. И все выпили. Потом был ужин. Длинный стол, уставленный такими яствами, что у Лилит разбегались глаза. Саргас, оказывается, умел не только отдавать приказы, но и готовить (или, по крайней мере, нанимать тех, кто готовил). Уинстон, разомлевший от вина, рассказал историю о том, как однажды погнался за безбилетником и упал в угольную пыль в 8 вагоне. Петер хохотал так, что чуть не подавился. Лилит смеялась до слёз, представляя каменного Уинстона, перепачканного угольной пылью. — А теперь, — провозгласил Саргас, когда с основными блюдами было покончено, — самая важная часть вечера. Валентинки. Он вышел из-за стола и вернулся с коробкой, перевязанной атласной лентой. Внутри лежали смешные, самодельные открытки. Кто-то явно постарался. — Это обязательно? — насторожился Уинстон. — Обязательно, — отрезал майор. — Читай первую. Тебе. Уинстон взял конверт, скептически осмотрел его, развернул. И вдруг — о, чудо! — на его щеках проступил едва заметный румянец. Он прокашлялся и прочёл вслух: — «Уинстону, главному проводнику и главному... зануде. Спасибо, что твой взгляд не убивает только избранных. С праздником! Твоя тайная поклонница». — Тайная поклонница? — Петер поперхнулся смехом. — Да это ж Саргас писал! Это ж его почерк! — Ничего не знаю, — невозмутимо ответил майор. — Тайна авторства священна. Следующую открытку вручили Петеру. Он прочёл, слегка смущаясь: — «Пете, лучшему уборщику и проводнику во всех смыслах. Ты вытираешь не только полы, но и слёзы. Оставайся таким же мягким, но внутри — стальным. Целую в оба глаза». — Это от меня, — сказала Лилит и чмокнула его в щёку. Все зааплодировали. Саргасу досталась открытка с изображением жирного кота в майорской фуражке. Подпись гласила: «Самому главному коту в этом вагоне. Мурчи громче, царапай больнее. И помни: даже у котов бывает оттепель». — Кто автор — останется тайной веков, — прокомментировал Уинстон, и Саргас послал ему взгляд, полный ледяного достоинства. Потом ели сладкое. Так много сладкого, что Лилит показалось — ещё чуть-чуть, и она сама станет ходячим десертом. Эклеры, корзиночки с белковым кремом, пирожное «картошка» (Петер признался, что это его любимое), домашний зефир и огромный торт с клубникой, который Саргас торжественно водрузил в центр стола. — Зачем столько? — простонала Лилит, держась за живот. — Затем, что в нашей жизни слишком мало сладкого, — философски заметил майор. — Надо брать, пока дают. Шампанское и другая выпивка лилось рекой. Уинстон рассказывал свои старые байки, Саргас подкалывал его, Петер и Лилит сидели, прижавшись друг к другу, и им было так хорошо, как не было никогда. Ни поезда, ни рапортов, ни проверок. Только они и этот вечер. Когда все уже были в том блаженном состоянии, когда смех вызывает любая фраза, а координация движений оставляет желать лучшего, Лилит вдруг резво вскочила. Её повело, но она удержалась, ухватившись за спинку стула. — У меня есть идея, — объявила она. — Это всегда опасно, — заметил Уинстон, но в его глазах плясали чёртики. Лилит подошла к столу, схватила пустую бутылку из-под шампанского и, приложив усилие, оторвала от горлышка металлическое колечко — то самое, что держит пробку. Колечко блеснуло в свете люстры, жалкое, алюминиевое, смешное. Но Лилит смотрела на него, как на бриллиант. Она медленно, очень осторожно, стараясь не упасть на дурацких, но красивых каблуках, подошла к Петеру. Тот смотрел на неё снизу вверх с недоумением и нежностью. А потом Лилит Келли — проводница седьмого вагона, девушка, пережившая столько дерьма, что хватило бы на десять жизней — опустилась перед ним на одно колено. В гостиной повисла абсолютная тишина. Саргас замер с бокалом у губ. Уинстон перестал дышать. Лилит протянула Петеру колечко от шампанского. Её глаза блестели — то ли от слёз, то ли от шампанского, то ли от счастья. — Петер, — сказала она, и голос её дрогнул. — Мой тюленчик. Самый лучший, самый мягкий, самый надёжный тюленчик в нашем чёртовом поезде. Ты вытираешь мои слёзы. Ты прикрываешь мою спину. Ты... ты единственный, кто увидел во мне человека, когда все видели только проводника. Ты согласен? — Она протянула колечко ближе. — Выходи за меня? Или я выхожу за тебя? Мы разберёмся. Главное — да. Петер сидел, открыв рот. Его лицо медленно, очень медленно заливалось краской. Он переводил взгляд с неё на колечко и обратно, и, казалось, не мог поверить своим глазам. — Лилит... — выдохнул он. — Ты... ты серьёзно? — Абсолютно, — кивнула она и всхлипнула. Пьяная, растрёпанная, в белом платье с рюшами, стоящая на колене перед ним с алюминиевым колечком. — Я серьёзно, тюленчик. Соглашайся, пока я не передумала и не попросила руку Виктора. У него, может, бриллианты есть. Уинстон фыркнул. Саргас зажал рот рукой, пытаясь сохранить достоинство. — Ты... ты уверена? — Петер всё ещё не мог поверить. — Тюленчик, — ласково сказала Лилит. — Я никогда ни в чём не была так уверена, как в том, что хочу просыпаться рядом с тобой каждый день до конца этого безумного рейса под названием жизнь. Да или нет? Петер вскочил. Он подхватил её с колен, прижал к себе, и, кажется, забыл, что вокруг есть кто-то ещё. — Да, — выдохнул он ей в волосы. — Да, да, тысячу раз да! Саргас не выдержал и зааплодировал. Уинстон, поколебавшись секунду, присоединился. Лилит, смеясь и плача одновременно, надела колечко на палец Петера — оно было безнадёжно мало, застряло на первой фаланге и смотрелось нелепо и трогательно. — Помолвка состоялась, — объявил Саргас тоном церемониймейстера. — Прошу шампанского для молодых! — Они ещё не молодые, они только помолвлены, — поправил Уинстон. — Заткнись, Уинстон, и наливай, — отмахнулся майор и чокнулся сам с собой. — За любовь. За ту самую, которую мы не ждём, но которая иногда... всё-таки случается. Даже в наших вагонах. Петер поцеловал Лилит. Долго, нежно, так, что у неё подкосились колени — или это каблуки, или счастье. Уинстон деликатно отвернулся к окну. Саргас, не скрываясь, наблюдал и улыбался уголком губ — той самой улыбкой, которую никто никогда не видел в поезде. А где-то далеко, за стенами этого дворца, ждал поезд. Ждала работа. Ждали проверки и рапорты, серые будни и тяжёлые ночи. Но это было потом. А сейчас были только они, шампанское, сладкий торт и маленькое алюминиевое колечко на пальце Петера, которое значило больше, чем все золотые обручалки мира. — Я люблю тебя, тюленчик, — прошептала Лилит. — А я люблю тебя, моя сумасшедшая проводница, — ответил Петер. — Боже, какие же вы приторные, — простонал Уинстон, но в его голосе не было злости. Было что-то тёплое. Почти завидующее. Саргас поднял бокал: — Предлагаю тост за то, чтобы в следующем году мы встретились здесь же. Все. И чтобы у нас было ещё больше поводов для... подобного безобразия. — За безобразие! — поддержала Лилит. — За любовь, — тихо поправил Петер. И они выпили. До дна. До самого донышка, где оставалась только сладкая пена и обещание счастья. — А теперь, — Лилит хлопнула в ладоши, едва не потеряв равновесие на своих умопомрачительных каблуках, — предлагаю устроить дискотеку! — Здесь нет музыки, — резонно заметил Уинстон, допивая виски. — Найдём! Она метнулась к огромному музыкальному центру, который Саргас держал в углу гостиной (майор оказался меломаном с приличной коллекцией винила), и принялась нажимать кнопки с таким энтузиазмом, будто разминировала бомбу. Из колонок грянуло что-то зажигательное, итальянское, с бешеным ритмом. — Это моя пластинка! — возмутился Саргас, но его уже никто не слушал. Петер поймал Лилит за талию и закружил по гостиной. Белое платье взметнулось облаком, каблуки отчаянно скользили по паркету, но ей было всё равно. Она смеялась, запрокинув голову, и колечко от шампанского на пальце Петера поблёскивало в свете люстры. Уинстон и Саргас остались стоять у стола, наблюдая за этим безумием с выражением «мы слишком стары и циничны для такого», но в глазах обоих мелькало что-то тёплое. — Надо было пить меньше, — философски заметил Уинстон. — Надо было не пить совсем, — поправил Саргас и потянулся за новой бутылкой. А потом случилось то, что должно было случиться, когда двое не совсем трезвых человека пытаются танцевать в гостиной, заставленной антиквариатом. Петер, кружа Лилит, задел локтем высокую напольную вазу. Ваза качнулась, устояла, но содержимое — огромный букет сухоцветов — вывалился прямо на стоящий рядом торшер с тканевым абажуром. Абажур, видимо, был давно мечтой о самоубийстве, потому что немедленно вспыхнул. — Огонь! — заорала Лилит с восторгом, будто это был праздничный фейерверк. — Твою ж дивизию! — рявкнул Саргас, мгновенно трезвея. Уинстон, не теряя ни секунды, схватил со стола огромную вазу с пуншем (ту самую, из которой они весь вечер черпали клубнику) и выплеснул содержимое на торшер. Красная сладкая жидкость залила абажур, ковёр, сухоцветы и стоящего рядом Петера. Торшер зашипел и потух. Петер остался стоять, залитый пуншем с ног до головы, с ягодами клубники в волосах. — Ты... — выдохнул он, глядя на Уинстона. — Что? — невозмутимо ответил тот. — Горело же. Лилит рухнула на диван и зашлась таким смехом, что начала икать. Саргас, убедившись, что пожар ликвидирован, медленно перевёл взгляд на залитый ковёр (ручной работы, между прочим, персидский), на забрызганные пуншем антикварные кресла, на Петера с клубникой в волосах и на Лилит, которая икала и рыдала от смеха одновременно. — Мой дом, — произнёс он трагическим шёпотом. — Моя крепость. Мои нервы. — Зато весело! — выдохнула Лилит, вытирая слёзы. — Ковёр чистится, — философски заметил Уинстон, разглядывая опустевшую вазу. — А эмоции остаются. Саргас посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. А потом — о, чудо из чудес (2.0)! — майор улыбнулся. По-настоящему, не криво и не ядовито, а почти человеческой улыбкой. — Знаешь что, Уинстон? — сказал он. — Ты невыносим. Но... спасибо. За быстроту реакции. — Всегда пожалуйста, — кивнул тот. Петер, наконец, вытащил из волос последнюю ягоду, отправил её в рот и подошёл к Лилит. — Я похож на ходячий коктейль? — спросил он. — На самый вкусный коктейль в моей жизни, — серьёзно ответила Лилит и поцеловала его в щёку, перепачканную пуншем. — Боже, опять эта сладость, — простонал Уинстон, но в его голосе не было раздражения. Они кое-как привели гостиную в порядок: промокнули ковёр салфетками (Саргас матерился сквозь зубы, но делал это с каким-то обречённым смирением), поставили на место вазу, выбросили сгоревший абажур. Петер умылся и вернулся мокрый, но чистый, с мятой рубашкой и счастливыми глазами. — А теперь, — заявила Лилит, когда хаос был более-менее устранён, — танцы! Настоящие! — Мы чуть не спалили дом, — напомнил Уинстон. — Именно поэтому надо танцевать! Пока не спалили снова! Она включила что-то медленное, тягучее, с саксофоном. Петер немедленно притянул её к себе, и они закачались в ритме, забыв обо всём. Лилит смотрела на Уинстона и Саргаса, которые застыли у стола, делая вид, что рассматривают коллекцию майорского виски. В её пьяной голове созрел план. — Эй! — крикнула она. — А вы чего стоите? — Мы смотрим, как вы портите друг другу танцевальные навыки, — ответил Саргас. — Не-не-не! — Лилит высвободилась из объятий Петера и, покачиваясь, направилась к майору. — Так не пойдёт. Сегодня день всех влюблённых! Все должны танцевать! — Я не танцую, — отрезал Саргас. — И я, — поддержал Уинстон. Лилит подошла к Саргасу вплотную. Белое платье, пьяные глаза и абсолютная решимость. — Майор, — сказала она ласково. — Вы же мужчина. Смелый. Решительный. Красивый, в конце концов, в этом костюме. Неужели вы боитесь пригласить на танец... ну хотя бы Уинстона? Саргас поперхнулся воздухом. Уинстон, стоящий в двух шагах, сделал лицо кирпичом, но на скулах заходили желваки. — Я не... — начал майор. — Боитесь, — уверенно кивнула Лилит. — Боитесь, что Уинстон наступит вам на ноги. Или что вы не справитесь. Или... — Я ничего не боюсь, — перебил Саргас ледяным тоном. — Тогда докажи, — подначила она. — Пригласи. Петер, наблюдавший за этим, зажимал рот рукой, чтобы не расхохотаться. На его глазах выступали слёзы — то ли от смеха, то ли от умиления, то ли от всего сразу. Саргас посмотрел на Уинстона. Уинстон посмотрел на Саргаса. Взгляд их был тяжелее, чем весь груз седьмого вагона. — Это унизительно, — ровно произнёс Уинстон. — Согласен, — кивнул майор. — Но она не отстанет, — добавил Уинстон. — В этом я тоже согласен. Лилит стояла между ними с видом победительницы, сложив руки на груди. — Ну? — спросила она. — Я жду. Мы все ждём. Тюленчик, ты ждёшь? — Очень, — подтвердил Петер, у которого уже свело скулы от сдерживаемого смеха. Саргас медленно, с достоинством короля, идущего на эшафот, поставил бокал на стол. Поправил пиджак, одёрнул жилетку. Сделал шаг вперёд, ко второму мужчине, стоящему ближе к окну. — Уинстон, — произнёс он официальным тоном, каким, наверное, зачитывал приговоры. — Не желаете ли... составить мне компанию в этом... танцевальном безобразии? Уинстон смотрел на него долгую, очень долгую секунду. Его лицо оставалось каменным. А потом — Лилит готова была поклясться, что ей это не показалось — уголок его губ дрогнул. — Желаю, — ответил он так же ровно. Он тоже поставил бокал и шагнул вперёд. И они затанцевали. Двое мужчин — один в идеальном сером костюме, другой в рубашке и брюках цвета молочного шоколада — медленно кружились по гостиной под грустный саксофон. Это было нелепо, смешно, трогательно и совершенно прекрасно. — Ты наступил мне на ногу, — прошипел Саргас сквозь зубы. — Ты сам виноват — ведёшь как танк, — парировал Уинстон. — Я вообще-то майор, а не хореограф. — А я вообще-то не балерина. Они сверлили друг друга глазами, продолжая двигаться в такт музыке. Лилит, прижавшись к Петеру, смотрела на них и чувствовала, как сердце наполняется чем-то тёплым и огромным. — Я люблю их, — прошептала она. — Даже Саргаса. Даже Уинстона. — Тсс, — Петер поцеловал её в макушку. — Не говори им. Они обидятся. — Знаю. — Она улыбнулась. — Потому что они такие же тюленчики, как ты. Только прячут это глубже. Петер фыркнул, прижимая её крепче. Музыка играла. Саргас и Уинстон, забыв о своих званиях и должностях, танцевали, переругиваясь сквозь зубы, но не размыкая рук. Колечко от шампанского на пальце Петера блестело в свете люстры. А в воздухе витал запах пунша, пригоревшего абажура и чего-то неуловимого, похожего на надежду. — Знаешь, — сказала Лилит, глядя, как Уинстон, споткнувшись, едва не роняет майора на ковёр, а Саргас, вместо того чтобы разозлиться, вдруг усмехается, — может, этот... Наш поезд не такая уж и клетка. — Может быть, — согласился Петер. — Может быть, мы сами делаем его клеткой. Или домом. — Тогда сегодня — дом, — твёрдо сказала Лилит. — Самый лучший дом на колёсах. Музыка стихла. Саргас и Уинстон замерли, глядя друг на друга. Майор убрал руку с плеча подчинённого. Уинстон отпустил его талию. — Это было... — начал Уинстон. — Ужасно, — закончил Саргас. — Согласен. — Но... — ...весело, — закончили они одновременно и уставились друг на друга с таким видом, будто только что признались в государственной измене. Лилит захлопала в ладоши. — Браво! Бис! Ещё! — Ни за что, — отрезал Саргас, возвращаясь к столу и хватая бокал с такой скоростью, будто спасался от пожара. — Этот танец — единственный и неповторимый. Как атомная бомбардировка. — Как день, когда я согласился на эту авантюру, — добавил Уинстон, но в его голосе не было злости. Только усталое, почти тёплое смирение. Петер обнял Лилит крепче и прошептал ей на ухо: — Спасибо. За этот вечер. За это кольцо. За то, что ты есть. — Это тебе спасибо, тюленчик, — ответила она. — За то, что согласился. Саргас, допив бокал, поднял его вверх: — Предлагаю тост. За то, чтобы мы никогда не вспоминали этот вечер на службе. Иначе я вынужден буду вас всех... — он замялся, подбирая слово, — ...похвалить. А это противоречит моей репутации. — За тайну! — подхватила Лилит. — За тайну, — эхом отозвались все. ------ — Петер, — вдруг спохватилась Лилит, когда они допивали уже пятую (или шестую?) бутылку, — ты куда? Он и правда направлялся к выходу на террасу, застеклённую и выходящую в огромный сад Саргаса. — На перекур, — махнул он рукой. — Я быстро. — Ты не куришь, сам же сказал что завязал... — резонно заметил Уинстон. — А сегодня курю. И он вышел в ночь, прихватив со стола забытую кем-то пачку сигарет. Прошло пять минут. Десять. Лилит начала беспокоиться. — Мой тюленчик пропал, — объявила она, вставая. — Пойду искать. — Сиди, — остановил её Саргас. — С ним всё в порядке. Слышишь? С террасы донёсся какой-то подозрительный шум, треск веток и приглушённые чертыхания. А потом дверь распахнулась, и на пороге появился Петер. Он был величествен, как античный герой, и нелеп, как клоун в опере. В его руках красовался огромный, невероятный букет, собранный из того, что росло в саду майора. Розы всех цветов перемежались с пионами, лилиями, какими-то полевыми ромашками и, кажется, даже веткой укропа. — Это... — начала Лилит. — Цветы для моей невесты, — торжественно объявил Петер, приближаясь к ней. С его волос капала ночная роса, рубашка была перепачкана землёй, а в букете отчётливо виднелись корни — он просто выдёргивал растения из земли целиком. — Петер... — Саргас медленно поднялся с кресла. Его лицо приобрело тот самый оттенок, который обычно предшествовал разносу в кабинете. — Ты... ты выдернул мои розы? Мои коллекционные, английские розы, которые я выписывал из питомника королевской семьи? — Там было тёмно, — честно признался Петер. — Я не разбирал. — А это что? — ткнул пальцем Уинстон в торчащий из букета укроп. — Я думал, это папоротник, — пожал плечами Петер. — Красиво же. Лилит расхохоталась так, что свалилась обратно на диван. Она протянула руки к букету, приняла его и уткнулась лицом в розы, укроп и лилии. — Это самый лучший букет в моей жизни! — объявила она. — В нём столько любви! И укропа! Саргас открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом махнул рукой и рухнул обратно в кресло. — Мои розы, — простонал он трагически. — Мои бедные, несчастные розы. Они даже не доцвели. — Зато теперь они украшают мою любовь, — парировал Петер, усаживаясь рядом с Лилит. Уинстон фыркнул, но в его глазах плясали смешинки. — Майор, — сказал он, — я, кажется, начинаю понимать, почему у вас в саду такой высокий забор. Чтобы такие вот... романтики не выкапывали вашу ботаническую коллекцию. — Забор, Уинстон, не спасает от идиотов, — мрачно ответил Саргас. — Идиотов не останавливают заборы. — Я не идиот, — обиделся Петер. — Я влюблённый. — Это одно и то же, — отрезал майор. Лилит, наконец, оторвалась от букета, поставила его в вазу (в ту самую, из которой Уинстон тушил пожар, благо её успели помыть) и, пошатываясь, направилась к Саргасу. — Майор, — сказала она ласково, — идите сюда. — Я и так здесь. — Нет, вы слишком далеко. Она подошла к нему вплотную, и, прежде чем он успел сообразить, что происходит, повисла у него на шее. — Я вас люблю, — объявила она громко и радостно. — Вы злой, вы страшный, вы меня однажды... ну, вы знаете. Но я вас всё равно люблю! Потому что вы — это вы! И без вас наш поезд был бы не наш! Саргас замер. Его руки застыли в воздухе, не зная, то ли обнять её в ответ, то ли аккуратно снять с себя это пьяное счастье. Он посмотрел на Петера — тот кивнул, мол, разрешаю. — Лилит, — осторожно произнёс майор, — ты пьяна. — Очень, — счастливо подтвердила она. — И ты сейчас лезешь обниматься к человеку, который... — Который тоже меня любит, — перебила она. — Только боится признаться. Вы все боитесь. А я не боюсь! Я люблю! Всех! И тебя, и Уинстона, и Петера! Она чмокнула Саргаса в щёку и, отпустив его, переключилась на Уинстона. Тот попытался отступить, но Лилит была быстрее. — Уинстон! — завопила она, повиснув на нём. — Мой любимый каменный столб! Моя скала! Мой надзиратель с золотым сердцем! — У меня нет золотого сердца, — забубнел Уинстон, пытаясь аккуратно отцепить её руки от своей шеи. — У меня вообще сердце из гранита. И оно не любит, когда на нём висят. — Любит-любит! — возразила Лилит. — Оно просто стесняется! Она потерлась носом о его щеку (Уинстон закаменел ещё сильнее, но не отталкивал) и объявила: — Вот видите? Он даже не сопротивляется. Значит, любит! — Я сопротивляюсь, — возразил Уинстон, но его руки, поднятые в воздух, так и не коснулись её, чтобы отстранить. — Очень активно сопротивляюсь. — Активно — это когда пинаешься, — наставительно сказала Лилит. — А ты просто стоишь. Значит, тебе нравится. Уинстон посмотрел на Саргаса с выражением «спаси меня». Саргас развёл руками — мол, сам как-то. Петер подошёл и аккуратно снял Лилит с шеи Уинстона. — Всё-всё, моя любвеобильная невеста, дай человеку подышать. — Но я его тоже люблю! — возразила Лилит. — Я знаю. Но давай любить его на расстоянии вытянутой руки. Он интроверт. — Кто? — Ему нужно личное пространство. — А, — понимающе кивнула Лилит и погладила Уинстона по рукаву. — Ладно, я подожду. Ты когда захочешь обниматься — приходи. Я всегда открыта. Уинстон издал звук, похожий на сдавленное «спасибо, но нет», и отошёл к окну, подальше от этой пьяной нежности. Но в его походке не было обычной жёсткости. Скорее, растерянность. Саргас, наблюдая за этой сценой, вдруг усмехнулся. По-настоящему, тепло, почти по-отечески. — Знаешь, Петер, — сказал он, — береги её. Такие, как она, редко встречаются. Дурочки, которые любят всех сразу и без оглядки. — Я знаю, — кивнул Петер, прижимая к себе Лилит. — Поэтому и берегу. — А ты, — Саргас повернулся к Уинстону, — перестань строить из себя гранитную глыбу. Ты сегодня танцевал. Ты позволял себя обнимать. Считай, ты почти человек. — Я всегда был человеком, — буркнул Уинстон. — Просто люди бывают разными. Я — молчаливым. — Ты — занудным, — поправила Лилит. — Но это ничего. Занудных тоже можно любить. Даже нужно. Иначе они совсем заскучают. — Я не скучаю, — возразил Уинстон. — Скучаешь-скучаешь. Вон какие глаза грустные. Иди сюда, я тебя ещё раз обниму. — Нет! — Да! — Лилит, я серьёзно... — Я тоже серьёзно! Иди сюда, мой каменный цветочек! Петер отпустил её, и она снова кинулась к Уинстону. Тот, поняв, что сопротивление бесполезно, просто замер, принимая свою участь. Лилит обняла его крепко-крепко, уткнулась носом в его плечо и замерла. — Вот так, — сказала она довольно. — Теперь тепло, да? Уинстон молчал. Но его рука, совершенно неконтролируемо, поднялась и на мгновение коснулась её волос. Один короткий миг — и снова опустилась. — Это было, — прошептала Лилит, — самое лучшее подтверждение любви. — Это было случайное движение, — отрезал Уинстон. — Случайностей не бывает, — парировала она. Саргас, глядя на них, вдруг поднял бокал: — Предлагаю тост. За то, чтобы в этом мире, полном дерьма, всегда находилось место для таких вот... дурочек, которые любят всех. Потому что без них мы бы давно превратились в соляные столбы. — Я уже почти превратился, — буркнул Уинстон, но все услышали, как в его голосе дрогнула усмешка. — За дурочек! — подхватил Петер. — За дурочек! — эхом отозвалась Лилит, не отпуская Уинстона. — За Лилит, — вдруг тихо сказал Саргас. — Которая умудрилась растопить даже майорское сердце. — Оно у вас не растопленное, — возразила Лилит, выглядывая из-за плеча Уинстона. — Оно просто... чуть теплее стало. Но это уже прогресс. — Невероятный прогресс, — согласился Саргас. — Ещё пара таких вечеров — и я начну раздавать ценные указания с улыбкой. — Не надо, — испугался Петер. — Это будет слишком. — Согласен, — кивнул Уинстон. — Улыбающийся майор — это нонсенс. Это нарушение мироздания. — А что, — задумалась Лилит, — может, мирозданию как раз не хватает улыбающегося майора? — Мирозданию не хватает порядка, — поправил Саргас. — А улыбки порядку не способствуют. — Способствуют! — возразила Лилит. — Вот я улыбаюсь — и у нас всех порядок в душе. Ну, почти. Она наконец отпустила Уинстона (тот выдохнул с облегчением, но в глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление) и подошла к столу, где стоял её букет с укропом. — Знаете что? — объявила она. — Я сохраню этот букет навсегда. Засушу и буду хранить как напоминание о том, что даже в самом страшном аду можно найти свой укроп. — Это были розы! — простонал Саргас. — Розы, чёрт возьми! А не укроп! — Теперь это розы с укропом, — философски заметил Петер. — Символ нашей любви. Нежной, как розы, и полезной, как укроп. — В укропе нет пользы, — отрезал Саргас. — Есть! — возразила Лилит. — Его в салаты кладут. Значит, наша любовь будет такой же полезной, как салат. С витаминами. — Господи, — простонал Уинстон. — Я хочу это всё забыть. Завтра же. Срочно. — Не получится, — улыбнулся Петер. — Такое не забывается. — Значит, буду делать вид, что забыл. — Ты и так всегда делаешь вид, что ничего не чувствуешь, — парировала Лилит. — А сегодня мы все видели, как ты танцевал с Саргасом. И как ты меня обнимал. Считай, разоблачён. — Я не обнимал. Это ты обнимала. — А ты не отталкивал. То же самое. Уинстон замолчал, понимая, что в этой пьяной логике есть своя, страшная правда. Саргас допил остатки шампанского и поднялся. — Господа, — объявил он, — предлагаю переместиться на террасу. Там свежий воздух, и, главное, отсюда не видно моего растерзанного сада. Не хочу любоваться делом рук Петера. — Рук любви, — поправила Лилит. — Рук вандала, — поправил Саргас. Они вышли на террасу. Ночь была тёплой, звёздной, совсем непохожей на тот холодный мир, который ждал их за порогом этого дома. Лилит, уставшая от танцев и обнимашек, уселась на широкие перила, свесив ноги вниз. Петер встал рядом, обняв её за талию. Саргас и Уинстон расположились в плетёных креслах, глядя на небо. — Красиво, — вздохнула Лилит. — Как будто мы в другом мире. — Мы и есть в другом мире, — ответил Саргас. — Мой дом — это мой личный мир. Сюда не доходят поезда, рапорты и проверки. — Идиллия, — хмыкнул Уинстон. — Именно. Идиллия, которую вы сегодня немного подпортили пожаром, выкапыванием цветов и пьяными обнимашками. — Зато весело, — повторила Лилит свою любимую фразу. — Зато весело, — согласился Саргас. Они замолчали, глядя на звёзды. Тишина была тёплой, уютной, наполненной тем особым спокойствием, которое приходит только после хорошей гулянки, когда все уже устали, но расходиться не хочется. — Знаете, — вдруг сказал Уинстон, — я, наверное, впервые за много лет... не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Все уставились на него. Это было самое длинное и самое личное признание, которое они когда-либо от него слышали. — Что? — переспросила Лилит. — Я сказал, — Уинстон посмотрел на неё с вызовом, — что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. И что? — Ничего, — улыбнулась она. — Просто... ты молодец. Признавать такие вещи — это смело. — Я не смелый. Я просто пьяный. — И то, и другое, — поправил Саргас. — Пьяный и смелый. Опасное сочетание. — А ты? — Уинстон посмотрел на майора. — Ты тоже не хочешь, чтобы это заканчивалось? Саргас задумался. Потом медленно кивнул. — Хочешь — не хочешь, а закончится. Утром мы снова станем майором и старшим проводником. Петер — проводником пятого. Лилит — проводницей седьмого вагона. И вся эта... нежность исчезнет. — Не исчезнет, — твёрдо сказала Лилит. — Она останется здесь. — Она прижала руку к сердцу. — И вы все там тоже останетесь. Даже если завтра будете орать друг на друга и писать рапорты. — Оптимистично, — хмыкнул Уинстон. — Реалистично, — поправила она. Петер поцеловал её в висок. — Моя мудрая невеста, — прошептал он. — Тюленчик, — отозвалась она. Саргас закатил глаза, но улыбнулся. Уинстон отвернулся, пряча улыбку в тени. Ночь обнимала их звёздами, тишиной и тем неуловимым чувством, которое называется счастьем. Пусть пьяным, пусть временным, пусть невозможным в их мире. Но — настоящим.