Белый билет

Утро пришло бесцветным. Лилит открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Потолок был чужим — тёмное дерево, резные балки, тяжёлая люстра. Не её купе. Не её жизнь. Она повернула голову — подушка рядом была пуста, смята, но уже остыла. Саргас ушёл. Она села. Голова гудела тупой, назойливой болью, во рту было сухо, как в пустыне. Ночная рубашка с чужого плеча сползла, обнажив плечо, и она машинально поправила её, прикрываясь. На тумбочке стоял стакан воды — она не помнила, чтобы ставила его туда. Значит, он. Опять этот жест заботы, который каждый раз сбивал с толку, заставляя гадать: где кончается контроль и начинается что-то другое? Она встала. Ноги подкашивались, но девушка заставила себя дойти до ванной. Белое платье со вчерашнего висело на спинке стула — нежное, воздушное, как намёк на счастье, которого не случится. Она отвернулась от него и скользнула за дверь. В ванной пахло его мылом — древесным, дорогим, чужим. Лилит включила воду, подождала, пока она станет горячей, и долго стояла под душем, глядя, как пар заволакивает зеркало. Мысли текли вяло, нехотя. Она думала о том, что сегодня нужно будет давать показания. Потом награда. Потом возвращение в свой вагон. К Петеру. К его нежным, доверчивым глазам, которые смотрели на неё с такой надеждой. «Как ты посмотришь ему в глаза после всего?» Лилит выключила воду. Завернулась в огромное махровое полотенце, подошла к раковине. Провела рукой по запотевшему зеркалу, стирая влагу, и замерла. Оттуда на неё смотрела чужая. Не та испуганная девчонка, что пришла в этот поезд несколько месяцев назад. Не та, что впервые целовалась с Петером в тесном купе. Даже не та, что стояла под дождём и смотрела, как забирают Воронова. Это было что-то новое — с пустыми глазами, с глубокими тенями под ними, с синеватыми отметинами на шее, которые не хотели проходить. Она отвела взгляд. И тут её глаза упали на полочку под зеркалом. Там, рядом с его бритвенным станком, лежало запасное лезвие. Тонкое, острое, блестящее. Оно лежало там уже давно — она видела его и раньше, когда приходила сюда, но никогда не обращала внимания. А сейчас смотрела на него, и внутри неё что-то щёлкало, размыкалось, открывая дверь, которую она так долго держала запертой. Сон. Он вернулся к ней этой ночью. Не тот сон, где она лежит в объятиях Петера или тонет в чужих прикосновениях Саргаса. Другой. Старый. Самый страшный. Она снова была маленькой. Пять лет. Маленькая девочка с белыми косичками, которая не понимает, почему в доме второй день так тихо. Мама плачет в спальне, но ей велели не заходить. А она пошла. Потому что папа не вышел к завтраку, а папа всегда выходил к завтраку. Во сне он висел в проёме двери. Высокий, широкоплечий — она всегда помнила его огромным, поднимающим её под потолок, кружащим так, что захватывало дух. Но сейчас он не кружил. Он висел неподвижно, и его лицо было синим, страшным, неживым. На нём была военная форма — хотя он никогда не носил военную форму, он был юристом, ходил в строгих деловых костюмах. Но во сне форма сидела на нём идеально, будто он всю жизнь её носил. Коротко стриженные волосы — он тоже никогда не стригся так коротко. А на шее — багровый, рваный след от верёвки. Она не закричала тогда. Просто стояла и смотрела, пока мать не оттащила её, не зажала ей рот рукой, не унесла прочь. А сегодня ночью он пришёл снова. Он стоял перед ней — не висящий, а живой, настоящий, в своей странной, невозможной военной форме. Смотрел на неё сверху вниз своими красивыми и добрыми глазами, которые она помнила так отчётливо, будто видела вчера. И говорил. Его голос был тихим, усталым, полным такой глубокой, невыносимой печали, что у неё разрывалось сердце. — Моя маленькая принцесса, — сказал он. — Посмотри на себя. Во что ты превратилась? Она хотела ответить, хотела броситься к нему, обнять, спрятаться в его больших, сильных руках. Но не могла пошевелиться. Стояла, прикованная к месту, и слушала. — Ты врёшь всем, кто тебя любит, — продолжал он. — Ты предаёшь тех, кто верит тебе. Ты убиваешь. Ты продаёшь себя за власть, за безопасность, за иллюзию контроля. И ты называешь это выживанием. — Папа… — прошептала девушка, и её голос был голосом той маленькой девочки, что стояла в дверях и смотрела на него мёртвого. — Я не узнаю тебя, — сказал он, и в его глазах блеснули слёзы. — Ты уже не моя маленькая принцесса. Ты стала чем-то другим. Чем-то, чего я не могу понять. Чем-то, от чего мне страшно. — Папа, прости… — Простить? — он покачал головой. — Я не могу тебя простить. Потому что ты сама себя не прощаешь. И никогда не простишь. Ты будешь носить это в себе до самой смерти. Он начал таять, растворяться в воздухе, оставляя после себя только этот страшный, разрывающий душу взгляд. — Я люблю тебя, — прошептал он на прощание. — Но той девочки, которую я любил, больше нет. Лилит очнулась от мыслей с криком, зажав рот рукой, чтобы не привлечь внимание Саргаса. Но его и так не было рядом. Она лежала одна в чужой постели и смотрела в пустоту, чувствуя, как слёзы текут по вискам, заливая щёки, шею, всё вокруг. И сейчас, стоя перед зеркалом в ванной и глядя на лезвие, она слышала его голос снова. «Той девочки, которую я любил, больше нет.» Рука сама потянулась к лезвию. Металл был холодным, почти обжигающим. Она смотрела на него, и мысли текли медленно, вязко, как патока. Он прав. Я монстр. Я убила троих — не на войне, не защищаясь, а хладнокровно, с расчётом. Я предала Воронова, который верил мне, который хотел спасти меня. Я лгу Петеру каждую минуту, каждым словом, каждым вздохом. Я сплю с человеком, которого ненавижу, и позволяю ему строить планы о нашем будущем. Я эгоистка. Я думала, что выживаю, а на самом деле просто тону всё глубже, таща за собой всех, кто ко мне приближается. Она приставила лезвие к запястью. Кожа была тонкой, почти прозрачной, голубые вены просвечивали сквозь неё. Она надавила. Только чтобы почувствовать. Боль пришла мгновенно — острая, яркая, отрезвляющая. Тонкая красная полоса прочертила кожу, и кровь выступила мелкими капельками, скатываясь вниз, пачкая белую раковину. Лилит отдёрнула руку, будто обожглась. Лезвие со звоном упало на кафельный пол. Она смотрела на свою руку, на эту тонкую, жалкую рану, и вдруг её затрясло. Не от боли — от ужаса. От осознания того, как близко она подошла. От того, что в следующую секунду могло бы случиться. Она сползла по стене на пол, обхватила голову руками и зарыдала. Это не были тихие, красивые слёзы, какие она умела выдавливать по необходимости. Это был вой. Настоящий, животный, вырывающийся из самой глубины, где больше не осталось ничего, кроме боли. Она рыдала громко, навзрыд, не заботясь о том, кто услышит. Её тело сотрясалось от судорог, она билась головой о стену, царапала пол ногтями, задыхалась, хрипела, выла. — За что?! — кричала она в пустоту. — Почему я? Почему всё так? Я не хотела! Я не хотела никого убивать! Я не хотела предавать! Я просто хотела жить! Просто жить! Голос срывался, переходил в визг, в хрип, в нечленораздельные звуки. Она колотила кулаками по кафелю, разбивая костяшки в кровь, и не чувствовала боли. Только этот разрывающий, всепоглощающий ужас перед собой. — Папа! — закричала она в потолок. — Папочка, прости меня! Я не хотела! Я не знала, как по-другому! Я не знала! Эхо её криков металось по ванной, отражаясь от кафеля, от зеркала, от белой сантехники. А потом дверь распахнулась минут через 10 после начала истерики. Саргас ворвался в ванную, как ураган — без пиджака, в одной рубашке, наспех застёгнутой, с перекошенным от ужаса лицом. Он замер на пороге, глядя на неё. На её искажённое, мокрое от слёз лицо. На разбитые костяшки. На кровь на руке. На лезвие на полу. — Лилит… — выдохнул он, и в его голосе не было привычной властности. Был только шок. А она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, красных, опухших, безумных, горела такая ненависть, что, казалось, воздух должен был загореться. — Ты! — закричала она, вскакивая и бросаясь на него. Её кулаки заколотили по его груди, по плечам, по лицу. — Ты! Из-за тебя! Из-за тебя всё! Ты сломал меня! Ты превратил меня в это! В чудовище! В шлюху! В убийцу! Он не сопротивлялся. Стоял, принимая удары, глядя на неё с выражением, которого она никогда не видела на его лице — растерянность, смешанная с чем-то, похожим на боль. — Ты сказал, что защитишь Петера! — кричала она, задыхаясь. — И я пошла на это! Я продала себя! Я убивала! Я лгала! Я стала такой, какой ты хотел меня видеть! А теперь посмотри! Посмотри, что от меня осталось! Она ткнула ему в лицо своей порезанной рукой, размазывая кровь по его щеке. — Ты видишь?! Это ты! Твоя работа! Твой шедевр! Наслаждайся! Её силы иссякли. Она обмякла, повисла на нём, рыдая ему в грудь, выплёскивая последние остатки истерики в его рубашку. — Я не могу больше… — прошептала она. — Я не хочу так… Я не хочу быть монстром… Я хочу домой… К папе… К маме… К Петеру… К той, кем я была… Удуши меня, сейчас! И тогда он сделал то, чего она меньше всего ожидала. Он поднял руку и ударил её по щеке. Не сильно — ровно настолько, чтобы встряхнуть, чтобы пробиться сквозь истерику. Её голова мотнулась, она замерла, глядя на него остановившимися, мокрыми глазами. — Дыши, — сказал он твёрдо. — Слышишь? Дыши. Медленно. Вдох. Выдох. Она попыталась, но дыхание срывалось на всхлипы. — Ещё раз, — он схватил её за плечи, встряхнул. — Вдох. Выдох. Давай. Она задышала. Медленно, судорожно, но задышала. Истерика отступила, оставив после себя только пустоту и ледяную дрожь. — Так, — сказал он, не отпуская её плеч. — Теперь в спальню. Сейчас. Он буквально выволок её из ванной, силой усадил на кровать. Она сидела, глядя в одну точку, не сопротивляясь. Её трясло, зубы стучали, но она молчала. Он метнулся к комоду, выдвинул ящик, достал аптечку — она давно уже знала, что она там лежит. Вернулся, сел рядом на корточки, взял её порезанную руку. Кровь всё ещё сочилась, заливая ладонь, капая на белоснежное покрывало. — Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы. Он обрабатывал рану быстро, умело — видно, не в первый раз. Перекись зашипела, взбиваясь белой пеной. Лилит даже не вздрогнула. Смотрела, как он накладывает тугую повязку, фиксирует её бинтом, затягивает так, чтобы остановить кровь. — Давящая повязка, — пояснил он, не глядя на неё. — Чтобы не заляпать всё здесь и не истечь, пока я буду вызывать врача. Глубоко, но вену не задела, вроде. Повезло. Он закончил, поднялся, посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах больше не было шока. Была усталость. Глубокая, человеческая усталость. — Сиди здесь, — сказал он. — Не двигайся. Я сейчас. Виктор вышел из спальни, и через минуту она услышала, как он говорит по телефону в кабинете. Голос был ровным, деловым, будто ничего не случилось. — На следующей станции нужен врач. Да, срочно. Подготовьте. Она сидела на его кровати, в его рубашке, с его повязкой на руке, и смотрела в стену. Слёз больше не было. Была только пустота — бескрайняя, серая, как небо за окном, пустота. «Той девочки, которую я любил, больше нет.» Отец был прав. И она наконец приняла это. Приняла, кто она теперь. Не жертва. Не героиня. Не любовница. Не убийца. Просто — пустота. Просто — монстр, который умеет плакать. Саргас вернулся через несколько минут. Сел рядом, протянул ей маленькую белую таблетку и стакан воды. — Выпей. Успокоительное. Она послушно выпила. Вкуса не почувствовала. Он сидел рядом, не касаясь её, не говоря ни слова. Просто был рядом. И в этом молчании, в этом странном, невозможном присутствии было что-то, отчего пустота внутри неё чуть-чуть, самую малость, перестала быть абсолютной. — Прости, — прошептала девушка, не зная, за что именно просит прощения. Он ничего не ответил. Только положил свою тяжёлую ладонь поверх её здоровой руки и сжал. Так они и сидели — убийца и его создание, палач и его жертва, два монстра, нашедшие друг друга в этой бесконечной ночи, под стук колёс, уносящих их всё дальше от всего, что могло бы быть спасением. --- Лилит лежала, зарывшись лицом в подушку, накрывшись одеялом с головой. Свет из кабинета просачивался сквозь щели, но она не хотела его видеть. Она вообще ничего не хотела. Только исчезнуть. Раствориться. Перестать быть. Саргас сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу, и курил. Дым тонкой струйкой тянулся к потолку, таял в полумраке спальни. Он не смотрел на неё — или делал вид, что не смотрит. Просто сидел и ждал. Она слышала, как он изредка стряхивает пепел в хрустальную пепельницу, как поскрипывает кожа кресла под его весом. Время текло странно. То ли минуты, то ли часы. Она проваливалась в какое-то полузабытьё, где не было снов, только серая, тягучая муть. Очнулась от голосов внизу. Врач прибыл быстро — наверное, дежурил на станции, куда они подъехали. Лилит слышала, как открылась входная дверь, как зазвучали приглушённые голоса в кабинете, а потом шаги по лестнице. Она не повернула головы, когда он вошёл. Просто лежала, глядя в стену. Мужчина средних лет, с усталыми глазами и пахнущий больничным мылом, осмотрел её быстро и профессионально. Посмотрел на зрачки, послушал пульс, осторожно размотал повязку, осмотрел порез. Задавал вопросы — сухие, медицинские, не требующие эмоций. Она отвечала односложно, не глядя на него. Ей было всё равно. — Глубоко, но не критично, — сказал он наконец. — Швы не нужны, заживёт. Но руку беречь, не мочить, повязку менять. — Он помолчал, глядя на неё. — А с головой, молодой человек, разбирайтесь сами. Я тут не психиатр. Он собрал свои инструменты, кивнул Саргасу и вышел из спальни. Лилит слышала, как они спускаются, как открывается дверь в тамбур, и звуки шагов стихают, заглушаемые ветром и грохотом колёс. --- Межвагонье между VIP-вагоном и локомотивом было узким, продуваемым насквозь. Здесь даже в тихую погоду гулял ветер, а сейчас, на ночной станции, он завывал особенно тоскливо. Где-то внизу, под ногами, лязгали сцепки, пахло углём, маслом и холодным металлом. Саргас закурил, опершись плечом о холодную стену. Врач стоял напротив, ёжась в своём тонком пальто, и тоже достал папиросу. Несколько секунд они молчали, глядя, как мелькают за решёткой редкие огни станции. — Ты её сам довёл? — спросил врач наконец. Голос у него был хриплый, прокуренный, с той особенной интонацией, которая бывает у людей, видевших много чужой боли и давно переставших удивляться. Саргас усмехнулся — коротко, без веселья. — Ты думаешь, я стал бы тебя вызывать, если бы это был я? — Не знаю, — врач пожал плечами. — Ты непредсказуемый, Виктор. Всегда был. — Он затянулся, выпустил дым в темноту. — Что с ней случилось? — Долгая история. — Саргас помолчал. — Она прошла через многое за последние дни. Операция, стресс, насилие. И сегодня… что-то сломалось. — Что-то сломалось, — повторил врач с иронией. — Ты хоть понимаешь, что у неё глубокая депрессия? Что она не просто «сломалась», а пыталась убить себя? Это не каприз, Виктор. Это кризис. Тяжёлый. Саргас молчал. Его пальцы сжали сигарету так, что та смялась. — Я не психиатр, — продолжал врач, — но глаза у неё… пустые. Совсем. Такое бывает у людей, которые пережили слишком много и не могут это переварить. Она в глубоком стрессе, возможно, с посттравматическим синдромом. Ей нужен покой. Длительный. И специалист. Настоящий. — У меня нет возможности дать ей покой, — жёстко ответил Саргас. — Ты знаешь, кто она и что делает. — Тогда она умрёт, — просто сказал врач. — Не сегодня, так завтра. Или снова попытается, и в следующий раз у неё получится. Такие, как она, не выживают в твоих играх, Виктор. Они либо становятся такими же монстрами, как ты, либо ломаются. Она сломалась. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как гири. Саргас смотрел в темноту за решёткой, и его лицо было непроницаемым. — Что мне делать? — спросил он наконец. И в этом вопросе, впервые за многие годы, прозвучало что-то похожее на растерянность. Врач вздохнул, затушил окурок о стену и выбросил в темноту. — Во-первых, убери её от всего, что напоминает о работе. Операции, допросы, награды — всё это подождёт. Ей нужно время. И безопасность. — Она в безопасности. — Она в твоей безопасности, — поправил врач. — Это разные вещи. Ей нужно чувствовать, что она не одна, что её не используют. Хотя бы временно. Саргас молчал. — Во-вторых, — продолжил врач, — наблюдай. Следи, чтобы она не оставалась одна подолгу. Убери из доступа всё, чем можно пораниться. Лекарства, острые предметы, верёвки. Звучит банально, но это работает. — Думаешь, я не понимаю? — Думаю, ты понимаешь. Но ты привык решать проблемы силой, а здесь сила не поможет. — Врач помолчал. — И в-третьих… если у тебя есть к ней хоть какие-то чувства, кроме служебных… не прячь их. Она сейчас как ребёнок. Ей нужна не власть, не контроль. Ей нужна забота. Настоящая. Саргас резко повернулся к нему. — С чего ты взял, что у меня есть к ней чувства? Врач усмехнулся, глядя на него с усталой мудростью человека, видевшего слишком много. — Затем, что ты не стал бы держать её у себя, если бы она была просто агентом. Затем, что ты вызвал меня посреди ночи, рискуя всей операцией. Затем, что ты сейчас стоишь здесь и спрашиваешь меня, что делать, вместо того чтобы просто списать её как бракованный материал. — Он развёл руками. — Я тебя двадцать лет знаю, Виктор. Ты никогда ни о ком не спрашивал. А тут спрашиваешь. Тишина. Только ветер завывает в щелях, да колёса стучат, унося их всё дальше. — Я не знаю, что это, — сказал наконец Саргас, и его голос прозвучал глухо, почти виновато. — Она… другая. Не как те, кто прыгал ко мне в койку. Не как Уинстон, который был просто удобен. Она… сопротивляется. Даже сейчас, когда сломана, она сопротивляется. И это… затягивает. — Значит, не всё потеряно, — вздохнул врач. — Если она ещё сопротивляется, значит, жива. Значит, есть за что бороться. — Я не умею бороться за людей, — признался Саргас. — Я умею только использовать. — Пора учиться новому, — врач похлопал его по плечу. — Иди к ней. Посиди рядом. Не говори ничего. Просто будь. Иногда этого достаточно. Он развернулся и пошёл обратно, в вагон 2 класса. Саргас остался один в ледяном межвагонье, глядя на мелькающие огни, на бесконечную ночь, на холодные звёзды, равнодушно взирающие на его растерянность. Он бросил окурок в темноту, глубоко вздохнул и пошёл назад. В спальню. К ней. К той, кто сломала его броню, даже не прицелившись. К той, ради кого он только что признался в собственной слабости человеку, которого видел раз в пять лет. Когда он поднялся по лестнице, Лилит лежала всё так же, укрывшись с головой. Только теперь её плечи мелко подрагивали — она плакала. Тихо, беззвучно, сжимая в себе этот плач, чтобы не выдать слабости. Виктор сел на край кровати. Помедлил секунду, потом лёг рядом поверх одеяла, обнял её через толстую ткань, прижал к себе. Не требовательно, не собственнически. Просто — как человека, который хочет согреть другого человека. — Тш-ш, — прошептал он в её затылок. — Я здесь. Никуда не уйду. Спи. Она замерла на мгновение, а потом развернулась и уткнулась лицом ему в грудь. Её слёзы промочили рубашку, но он не шевелился. Только гладил её по спине, по спутанным белым волосам, по плечам, вздрагивающим от беззвучных рыданий. Так они и лежали — палач и его жертва, создатель и его творение, два одиночества, нашедшие друг друга в этой бесконечной ночи. И где-то в глубине, там, где обычно жила только пустота, в Лилит начала теплиться крошечная, слабая искра. Не надежда — надежды больше не было. Но что-то другое. Что-то, что позволяло дышать. Хотя бы ещё немного. --- Следующие несколько дней слились в одну серую, тягучую массу. Лилит не считала времени. Она лежала в его кровати, укрытая одеялом до подбородка, и смотрела в потолок. Иногда закрывала глаза и проваливалась в сон без сновидений. Иногда открывала — и видела всё тот же резной потолок, те же шторы, тот же серый свет за окном. Она не знала, день сейчас или ночь. Не хотела знать. Саргас приходил и уходил. Она слышала его шаги, чувствовала, как прогибается матрас, когда он садился рядом. Он что-то говорил — она не слушала. Он приносил еду — она не ела. Он пытался поить её водой — она делала глоток, чтобы он отстал, и снова отворачивалась к стене. На второй день (или третий? она потеряла счёт) он пришёл с маленьким пузырьком в руке. Внутри были белые таблетки — никаких надписей, никакой маркировки, просто гладкие кругляши в прозрачном стекле. — Это поможет, — сказал он, присаживаясь на край кровати. — В ВГ считают, что психически здоровые у нас все люди, а "другие" не нуждаются в красивых упаковках. Им нужен результат. Пей. Она посмотрела на таблетку на его ладони. Белая, безликая. Как она сама сейчас. — Что это? — спросила она. Голос прозвучал хрипло, чужим — она не говорила почти двое суток. — Успокоительное. Антидепрессант. Что-то, что приведёт тебя в норму. — Он помолчал. — Я не знаю точно, Лилит. Я не врач. Но те, кто это делают, знают своё дело. Они приводили в чувство людей и после худшего. Она взяла таблетку, проглотила, запила водой из стакана, который он держал наготове. Без вопросов. Без сомнений. Ей было уже всё равно, что с ней сделают эти таблетки. Хуже уже не будет. Он сидел рядом, пока она не уснула. --- Через три дня она впервые попросила есть сама. Саргас сидел за столом внизу, когда услышал её голос — тихий, слабый, но отчётливый: — Виктор. Он поднялся так быстро, что чуть не опрокинул кресло. Вбежал в спальню — она сидела на кровати, опершись спиной о подушку, и смотрела на него. Глаза уже не были пустыми — в них появилось что-то живое. Усталое, больное, но живое. — Есть хочу, — сказала она. — Суп. Тёплый. Он распорядился. Через полчаса повор принёс тарелку куриного бульона с мягким хлебом. Она ела медленно, через силу — желудок, отвыкший от еды, сопротивлялся, — но ела. Он сидел рядом и смотрел, не отрываясь. В его взгляде было что-то, чего она не могла расшифровать. Не собственничество. Не контроль. Что-то другое. — Спасибо, — сказала Лилит, когда тарелка наполовину опустела. Он кивнул, взял посуду и вышел. --- К концу недели она начала вставать. Сначала просто до ванной, держась за стены. Потом — пройтись по спальне, размять затекшие мышцы. Она видела себя в зеркале и не узнавала. От неё осталась тень — рёбра проступали под кожей, ключицы торчали острыми выступами, руки были как спички. Белые волосы висели тусклыми прядями, под глазами залегли тени. Но девушка уже ела. Регулярно. Мало, но ела. Пила таблетки. Спала. И постепенно, миллиметр за миллиметром, возвращалась к жизни. К той жизни, которая теперь у неё была. Саргас почти не отходил от неё. Работал в кабинете, но каждые полчаса поднимался проверить. Иногда просто сидел рядом и читал бумаги. Иногда пытался говорить — о погоде, о станциях, о чём-то неважном. Она отвечала односложно, но уже не молчала. И этого ему было достаточно. --- Уинстон узнал первым. Саргас вызвал его на восьмой день, когда Лилит спала. Спустился в кабинет, жестом указал на кресло. Уинстон сел, напряжённый, готовый к любому подвоху. Но Саргас не играл. Он просто рассказал. Коротко, сухо, без деталей. — Она пыталась покончить с собой. Сейчас в тяжёлом состоянии. Врач сказал — глубокая депрессия, посттравматический синдром. Ей нужен покой. Уинстон молчал, переваривая информацию. Его каменное лицо на секунду дрогнуло — не от сочувствия, скорее от непонимания. Эта девчонка, которая смотрела на него с лестницы с такой ненавистью, которая показывала ему средний палец, которая вышла из ада троих убитых и не моргнула — сломалась? Не укладывалось в голове. — Что… что теперь с ней будет? — спросил он наконец. Саргас посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Она останется здесь. Пока не поправится. Потом посмотрим. — Здесь? — Уинстон не сдержал удивления. — В твоей спальне? Виктор, это… — Это не твоё дело, — оборвал Саргас. — Твоё дело — поезд. Порядок. Рапорты. Забудь о ней. Если кто-то спросит — она на задании. Если Петер спросит — скажи правду. Но без деталей. Уинстон кивнул, поднялся и вышел. В его голове всё ещё не укладывалось, как эта девчонка умудрилась пробить броню самого неуязвимого человека на поезде. И что из этого выйдет. --- Петер узнал через час. Уинстон нашёл его в пятом вагоне, у его купе. Петер только вернулся с обхода, усталый, с папкой рапортов под мышкой. Увидев Уинстона, напрягся — их отношения после того утра в седьмом вагоне остались натянутыми, хотя прямых столкновений не было. — Что тебе надо? — спросил Петер без предисловий. Уинстон помялся. Он вообще не умел говорить о таком. Его язык, привыкший к рапортам и приказам, отказывался формулировать мягкие слова. — Дело в Келли, — сказал он наконец. — Она… не в порядке. Петер замер. Папка выпала из рук, бумаги рассыпались по полу, но он не заметил. — Что значит «не в порядке»? Где она? Что с ней? — Она у майора. В его спальне. — Уинстон поднял руку, останавливая готовый вырваться вопрос. — Не то, что ты думаешь. Она… пыталась покончить с собой. Несколько дней назад. Сейчас в тяжёлом состоянии. Врач сказал — депрессия, срыв. Она не выходит, почти не ест. Майор за ней ухаживает. Петер смотрел на него, и его лицо менялось. Сначала недоверие. Потом шок. Потом — такая ярость, что Уинстон инстинктивно сделал шаг назад. — Ты врёшь, — выдохнул Петер. — Ты специально врёшь, чтобы… — Не вру, — перебил Уинстон. — Мне самому сказали только что. Я не знаю всех деталей. Знаю только, что она сломалась. После того… задания. После всего. — Задания? — Петер шагнул вперёд, его голос дрожал от гнева. — Какого задания, Уинстон? О чём ты говоришь? Какое задание могло довести её до этого? Уинстон молчал. Он не имел права рассказывать. Да и не знал толком — что Саргас счёл нужным сообщить. — Ты не знаешь? — спросил он осторожно. — Она тебе не говорила? — Говорила что? — Петер схватил его за грудки, прижал к стене. — Говори! Уинстон не сопротивлялся. Только смотрел на него своими холодными глазами, в которых сейчас, впервые, мелькнуло что-то похожее на жалость. — Она работала на майора агентом. Внедрилась в подполье. «Новое Завтра». Всё, что случилось на станции — её операция. Она сдала их всех. А потом… что-то пошло не так. С ней. Внутри. Петер отпустил его. Отступил на шаг, глядя на свои руки, будто видел их впервые. — Она… работала с "Новым завтра"? Всё это время? — Да. — И ты знал? — Знал. Кулак Петера врезался ему в челюсть с такой силой, что Уинстон отлетел к противоположной стене и сполз по ней на пол. Кровь брызнула из разбитой губы, но он даже не поднял руки, чтобы вытереть. Только смотрел на Петера снизу вверх. — Это за то что отправили её в этот ад, — выдохнул Петер, занося кулак для второго удара. — Остановись, — Уинстон выставил ладонь, но не для защиты — для жеста. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я тоже… я не знал, что так выйдет. Я думал, она справится. Она всегда справлялась. — Она девчонка! — заорал Петер. — Ей двадцать три! Она не должна была «справляться»! Ты должен был защищать её! Вы оба! А вместо этого… Он не договорил. Резко развернулся и пошёл прочь по коридору, прочь от Уинстона, прочь от этого разговора, прочь от правды, которую не мог принять. Уинстон остался сидеть на полу, вытирая кровь рукавом. Его лицо, обычно каменное, сейчас выражало сложную смесь чувств — вину, горечь, и что-то ещё, чему он сам не мог подобрать названия. — Её спишут, — сказал он в пустоту. — С поезда. Отправят куда-нибудь подальше. Так всегда бывает с теми, кто ломается. Но Петер уже не слышал. Он шёл к голове поезда, к вагону, где в спальне Саргаса лежала та, которую он любил, и не знал, что теперь делать с этой любовью. Защищать? Спасать? Ненавидеть? Время покажет. А пока он просто шёл, и каждый шаг отдавался в груди глухой, ноющей болью. Петер не помнил, как долетел до VIP-вагона. Ноги несли его сами, на автомате, сквозь вагоны, сквозь удивлённые взгляды пассадиров, сквозь попытки «Слуг» его остановить. Он отшвырнул одного, второго, не глядя, не думая — просто инстинкт, пробивающий дорогу к ней. Дверь в кабинет Саргаса была закрыта. Он ударил в неё кулаком так, что чуть не выбил с петель. — Открой! — заорал он. — Открой, сволочь! Тишина. Потом щелчок замка. Дверь приоткрылась, и на пороге возник Саргас — спокойный, безупречный, в свежей рубашке, будто только что вышел из-за стола. Ни тени волнения на лице. — Проводник Петер, — произнёс он ровно. — Что за шум? — Где она? — Петер шагнул вперёд, но Саргас не отступил, блокируя проход. — Где Лилит? Что ты с ней сделал? — С ней? — Саргас приподнял бровь. — Я её спас. В отличие от некоторых. — Не смей! — Петер схватил его за грудки, прижал к косяку. — Не смей так говорить! Ты… ты использовал её! Ты заставил её… — Заставил? — Саргас не сопротивлялся. Его голос оставался ледяным. — Она сама пришла ко мне. Сама согласилась работать. Сама легла в мою постель. Я никого не заставлял. Петер замер. Его руки дрожали. — Ты врёшь. — Хочешь верь, хочешь нет. — Саргас аккуратно отцепил его пальцы от своей рубашки. — Она — мой агент. Лучший, кстати. Внедрилась, добыла информацию, сдала всю сеть «Нового Завтра». Если бы не она, мы бы до сих пор ловили этих крыс по станциям. — Он помолчал, глядя Петеру прямо в глаза. — А то, что она делала в моей спальне… это было её решение. И, судя по результатам, она ни о чём не жалела. — Ты… — Петер снова занёс кулак, но Саргас перехватил его руку на полпути. Сила, скрытая в его спокойных движениях, оказалась неожиданно большой. — Остынь, — сказал он тихо, но с металлом в голосе. — Ты ничего не знаешь. Ни о ней, ни о том, через что она прошла. И если ты сейчас ворвёшься туда, разнесёшь всё к чёрту — ты сделаешь ей только хуже. — Хуже, чем ты уже сделал? — выплюнул Петер. — Я сделал ей то, что она просила, — отрезал Саргас. — Я дал ей защиту. Власть. Возможность отомстить. А ты… что ты мог ей дать? Нищенское существование в пятом вагоне? Вечный страх? Тайные встречи, о которых все и так знали? Петер дёрнулся, но Саргас держал крепко. — Она сломалась не потому, что я её использовал, — продолжал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то живое. — Она сломалась, потому что носила в себе слишком много. Потому что видела слишком много смерти. Потому что её собственная совесть оказалась сильнее, чем я думал. И теперь она здесь. Со мной. Потому что ей больше некуда идти. — Она… любит меня, — выдохнул Петер, и в этом слове была вся его боль. — Любит? — Саргас усмехнулся, но в усмешке не было злорадства. — Посмотри на неё. Посмотри, во что она превратилась. И скажи мне — разве это похоже на любовь? Если бы она тебя любила, она бы не лгала тебе каждый день. Она бы не приходила ко мне ночами. Она бы не убивала ради меня. Любовь — это не то, Петер. Любовь — это когда ты готов на всё, чтобы защитить. А она… она просто тонула, а ты держал её за руку, но не вытащил. — Замолчи! — Петер вырвался, отступил на шаг, тяжело дыша. Его глаза метались по кабинету, ища выход для этой разрывающей ярости. И в этот момент на лестнице, ведущей в спальню, появилась она. Лилит стояла на верхней ступеньке, держась за перила побелевшими пальцами. На ней была та самая голубая шёлковая рубашка, слишком большая, сползающая с плеча. Белые волосы висели тусклыми прядями, под глазами залегли тени, щёки ввалились — от той цветущей девушки, что когда-то смеялась в его купе, осталась только тень. Она смотрела в пол. Не поднимала глаз. Не могла. — Лилит… — выдохнул Петер и рванулся к лестнице. — Стоять, — рявкнул Саргас, но Петер уже не слышал. Он взбежал на три ступеньки, когда Лилит подняла руку. Худую, с повязкой на запястье. Остановила его жестом. — Не надо, — сказала она тихо. Голос был хриплым, чужим. — Не подходи. — Лил… — Петер замер, глядя на неё снизу вверх. — Что с тобой? Что он с тобой сделал? — Ничего, — она покачала головой. — Всё, что случилось — я сама. Сама выбрала. Сама пошла. Сама… убивала. Последнее слово упало в тишину, как камень в воду. Петер смотрел на неё, и в его глазах было столько боли, что у неё защемило сердце. Но она не имела права сейчас жалеть себя. Она должна была сделать это. Ради него. — Я лгала тебе, Петер, — продолжила она, глядя в сторону, на стену, куда угодно, только не в его глаза. — С самого начала. О миссии. О Саргасе. О том, где я провожу ночи. Я изменяла тебе. Каждый раз, когда приходила к нему. Каждый раз, когда говорила, что люблю. — Лилит, не надо… — он шагнул вверх, но она отшатнулась, вжалась в перила. — Нет! — выкрикнула она, и в этом крике была такая мука, что он замер. — Не подходи! Ты не понимаешь… я не та, кем ты меня считал. Я убийца. Я предательница. Я… я никогда тебя не любила. Тишина стала абсолютной. Даже поезд, казалось, перестал стучать колёсами. Петер смотрел на неё, и его лицо медленно превращалось в маску. В ней смешивались неверие, боль, и что-то ещё — последняя, отчаянная надежда, что она шутит, что это неправда. — Неправда, — выдохнул он. — Я знаю, ты… — Ты ничего не знаешь! — перебила она, и её голос сорвался на всхлип. Она закусила губу, сдерживая слёзы. — Ты знаешь только ту, кем я притворялась. А настоящая я — вот она. Стоит здесь. В чужой рубашке. С порезанными руками. И ей плевать на тебя. Понял? Плевать! Последние слова она выкрикнула, и в них было столько боли, что Петер пошатнулся. Он смотрел на неё, и постепенно в его глазах гас свет. Та самая надежда, что держала его на плаву все эти дни, умирала медленно и мучительно. — Ты… правда? — спросил он тихо, и в этом вопросе уже не было веры. Только последняя, слабая искра. — Правда, — отрезала она, сжимая перила так, что побелели костяшки. — А теперь уходи. Пожалуйста. И не приходи больше. Никогда. Петер постоял ещё секунду, глядя на неё снизу вверх, на эту хрупкую, сломленную фигуру, которая только что разбила ему сердце. Потом медленно, как старик, спустился по ступенькам. Прошёл мимо Саргаса, не глядя на него. Вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с тихим, финальным стуком. Лилит стояла на лестнице, вцепившись в перила, и смотрела на эту дверь. Слёзы текли по её щекам, но она даже не пыталась их вытереть. В груди разверзлась такая пустота, что, казалось, сейчас поглотит её целиком. Саргас подошёл к лестнице, посмотрел на неё снизу вверх. В его глазах не было торжества. Была усталость и что-то, похожее на понимание. — Зачем? — спросил он тихо. Она перевела на него взгляд. Мокрый, красный, пустой. — Чтобы он жил, — прошептала она. — Чтобы забыл меня и был счастлив. Я приношу только боль. Ему будет лучше без меня. Саргас молчал долгую минуту. Потом медленно поднялся по лестнице, взял её за руку — здоровую, без повязки — и осторожно, как хрупкую вещь, увлёк обратно в спальню. Усадил на кровать, сел рядом. — Ты любишь его, — сказал он. Это был не вопрос. — Да, — выдохнула она, и это признание вырвалось из самой глубины, где ещё оставалось что-то живое. — Люблю. Больше всего на свете. И поэтому… поэтому я должна была это сделать. Он не выдержит правды. Он не выдержит меня. А так… он будет злиться, ненавидеть, но пройдёт время, и он встретит кого-то нормального. Кого-то, кто не убивает и не предаёт. Кого-то, с кем можно жить. Саргас смотрел на неё, и в его взгляде происходило что-то странное. Будто он видел её впервые. Не как агента, не как любовницу, не как сломленную игрушку. А как человека. Живого, страдающего, любящего — вопреки всему, что она натворила. — Ты… невероятная, — сказал он наконец. — Даже сейчас, когда от тебя почти ничего не осталось, ты думаешь о нём. О его счастье. — Потому что я не эгоистка, — горько усмехнулась она. — Я хочу, чтобы он был счастлив. Даже если без меня. Даже если ценой того, что он будет ненавидеть меня всю оставшуюся жизнь. Это единственное, что я могу для него сделать. Он обнял её. Просто прижал к себе, не спрашивая, не требуя. Она уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась — тихо, беззвучно, сотрясаясь всем телом. А он гладил её по спине и молчал. В спальне Саргаса, Лилит выплакивала последние остатки себя. И не знала, что будет завтра. Но знала одно: она сделала правильный выбор. Самый болезненный, самый правильный в своей жизни. Петер не помнил, как добрался до своего купе. Ноги несли его на автомате — через вагоны, через тамбуры, мимо людей, которые смотрели на него с удивлением, но не решались заговорить. Он был как слепой. Как мертвец, который почему-то продолжает идти. Дверь в его купе открылась с привычным скрипом. Он вошёл, закрыл за собой, прислонился спиной к холодной стене и сполз на пол. Сел прямо у двери, глядя перед собой невидящими глазами. «Никогда тебя не любила.» Слова врезались в мозг раскалённым железом. Он слышал их снова и снова, прокручивал в голове, пытаясь найти в них хоть каплю фальши, хоть намёк на то, что она лгала. Но голос её был слишком искренним. Слишком разбитым. Она не играла. Она говорила правду. Самую страшную правду в его жизни. «Я изменяла тебе. Каждый раз, когда приходила к нему.» Он зажмурился, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, но не спасала. Перед глазами стояла она — то, какой он её запомнил в последний раз. Худая, бледная, с чужой повязкой на запястье. С глазами, в которых не осталось ничего живого. И он не смог ей помочь. Никогда не мог. Только держал за руку и обещал, что всё будет хорошо. А оно не было. Никогда не было. Он не знал, сколько просидел так на полу. Может, час. Может, несколько. Время перестало существовать. Стук колёс, всегда такой привычный, сейчас казался насмешкой — ритмом жизни, которая продолжалась, не спрашивая его согласия. Потом он встал. Механически, как заводная кукла. Подошёл к столу, где стояла початая бутылка дешёвого самогона, купленная когда-то у спекулянтов в шестом вагоне. Налил в гранёный стакан до краёв. Выпил залпом, не чувствуя вкуса. Налил ещё. Ещё. Алкоголь обжигал горло, разливался теплом в желудке, но не приносил облегчения. Только тяжесть. Только тупую, ноющую боль, которая становилась ещё невыносимее от того, что он ничего не мог с ней сделать. — Сука, — прошептал он в пустоту. — Какая же ты сука. И сам не понял, кого имеет в виду — её, себя, Саргаса, весь этот чёртов поезд. Он вышел в коридор. Ноги не слушались, но он заставлял их идти. Ему нужно было двигаться. Делать что-то. Иначе он просто сойдёт с ума. В столовой шестого вагона было пусто — час был поздний, только дежурный свет горел над раздачей. Том возился на кухне, услышав шаги, высунулся. — Петер? Ты чего в такое время? — спросил он, но, увидев его лицо, замолк. — Дай выпить, — сказал Петер хрипло. — Что покрепче. Том помялся, но полез в какой-то закуток и достал почти полную бутылку коньяка — хорошего, не казённого. Протянул. — Держи. Только… ты это… не убивайся сильно. Я не знаю, что случилось, но… — Ты ничего не знаешь, — оборвал Петер, забирая бутылку. — И не надо. Он ушёл, оставив Тома в растерянности. Пил он в межвагонье. Там, где ветер продувал насквозь, где грохот колёс был оглушительным, где можно было кричать и никто бы не услышал. Он кричал. Потом просто сидел на холодном металлическом полу, привалившись спиной к стене, и смотрел, как мелькают за решёткой бесконечные рельсы. — За что? — спросил он у темноты. — За что ты так со мной? Темнота не отвечала. Он вспоминал. Всё, с самого начала. Как увидел её впервые — испуганную, беловолосую, с огромными глазами. Как учил её выживать в этом аду. Как целовал впервые в её тесном купе, чувствуя, как она дрожит в его руках. Как она прижималась к нему по ночам, и он думал, что это — счастье. Самое простое, самое человеческое счастье, которое можно найти даже здесь, в этом проклятом поезде. И всё это было ложью. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Она играла. С самого начала. А он, старый дурак, поверил. Потому что хотел верить. Потому что она была единственным светлым пятном в его серой, выжженной жизни. — Идиот, — прошептал он, ударяясь затылком о стену. — Старый, наивный идиот. Коньяк кончился быстро. Он даже не заметил как. Просто бутылка опустела, и он сидел, глядя на неё, и думал, что сейчас хорошо бы допрыгнуть до этих рельсов. Просто шагнуть в темноту — и всё. Ни боли, ни мыслей, ни этой раздирающей пустоты внутри. Но он не шагнул. Потому что где-то в глубине, там, где ещё оставалась искра жизни, он знал: она бы не хотела этого. Даже если она лгала. Даже если никогда не любила. Она бы не хотела, чтобы он погиб из-за неё. — Сука, — повторил он, и в этом слове теперь была не злость, а бесконечная усталость. — Зачем ты сказала это? Зачем? Утром его нашёл Том. Петер сидел в том же межвагонье, сжавшись в комок, продрогший до костей, с пустой бутылкой в руке. Глаза его были открыты, но смотрели в никуда. — Петер… — Том осторожно коснулся его плеча. — Пойдём. Замёрзнешь ведь. Пойдём, я чаю налью. Петер не сопротивлялся. Дал поднять себя, позволил увести в столовую, усадить за стол. Сидел, глядя в одну точку, пока Том суетился вокруг, наливая обжигающий чай, пододвигая хлеб, приговаривая что-то успокаивающее. — Ты это… не убивайся, — бормотал Том. — Жизнь она такая… полосатая. Сегодня чёрное, завтра белое. Переживёшь. — Переживу, — эхом отозвался Петер. — А смысл? Том замолк, не зная, что ответить. Потом были дни. Много дней. Он ходил на смены, делал свою работу, отвечал на вопросы — и всё это на автомате, не чувствуя ничего. Пассажиры, рапорты, проверки — всё стало серым и ненужным. Он существовал, но не жил. По ночам мужчина лежал на своей койке и смотрел в потолок. Иногда ему казалось, что он слышит её дыхание рядом. Иногда он протягивал руку, чтобы коснуться её, и находил только пустоту. Тогда он сжимался в комок и лежал так до утра, пока сон не забирал его в спасительное забытьё. Уинстон не подходил к нему. После того удара они не разговаривали. Но иногда Петер ловил на себе его взгляд — тяжёлый, странный, в котором была не злость, а что-то похожее на… понимание? Сочувствие? Петер отворачивался. Ему не нужно было его сочувствие. Только один раз, через неделю после всего, Уинстон подошёл к нему сам. Встал в проходе, загородив дорогу. — Отойди, — сказал Петер глухо. — Нет, — Уинстон не двинулся с места. — Послушай. Я знаю, что ты меня ненавидишь. И имеешь право. Но… то, что случилось с ней… я не хотел. Я не знал, что так выйдет. — Ты стоял и смотрел, — процедил Петер сквозь зубы. — Ты видел, как её насиловали, и ничего не сделал. — Я выполнял приказ, — Уинстон опустил глаза. — Думал, что это проверка. Что она справится. Я… ошибся. — Ошибся, — Петер усмехнулся горько. — Ты не ошибся. Ты просто мразь. Как и все здесь. Он обошёл Уинстона и пошёл дальше. Но в душе после этого разговора остался какой-то странный осадок. Уинстон не оправдывался. Не пытался переложить вину. Он просто сказал правду — ту, которую Петер и сам знал. Что они все здесь — часть этой системы, которая ломает людей. И Лилит стала её жертвой. Как и он сам. Как и Уинстон когда-то. Это не облегчало боли. Но добавляло новую краску в её бесконечную серость. Он не пошёл к ней больше. Не пытался увидеть, не искал встречи. Она сказала — уходи. Она сказала — не любила. Он принял это. Потому что больше ничего не оставалось. Иногда, по ночам, он доставал старую фотографию сестры и долго смотрел на неё. Думал о том, как они были счастливы до войны. Как всё было просто. А теперь… теперь он сидит в этом поезде, в этой клетке, и единственный человек, который мог бы сделать эту клетку домом, оказалась ложью. Жизнь продолжалась. Поезд шёл. Петер делал свою работу. Но внутри него больше ничего не было. Только пустота. Бескрайняя, как степи за окном. И стук колёс, который теперь казался не ритмом жизни, а отсчётом времени до того момента, когда эта пустота поглотит его окончательно. Где-то в голове поезда, в спальне Саргаса, Лилит тоже лежала без сна и смотрела в потолок. Она думала о нём. О том, как ему сейчас больно. О том, что она сделала это ради него. И о том, что он никогда не узнает правды. Никогда не поймёт, почему она сказала те слова. Но это было неважно. Важно было только одно — чтобы он жил. Чтобы он был счастлив. Даже без неё. Даже ценой её собственного счастья. Поезд нёсся вперёд, унося их в разные стороны от общей боли. И никто из них не знал, встретятся ли они когда-нибудь снова. И нужно ли это. --- Поезд остановился глухо, вздрогнув всем составом. За окнами мелькнула табличка с названием станции — какое-то крупное узловое место, с высокими перронами, военными патрулями и зданиями в классическом стиле, напоминающими о старых, ещё довоенных временах. Объявление по громкой связи прозвучало торжественно: — Всем проводникам, а также сотрудникам службы охраны, находившимся во время укрепления на поезде, надлежит проследовать к центральному входу вокзала для прохождения торжественной церемонии. Повторяю... Лилит стояла у окна в спальне Саргаса, закутавшись в его халат. Она слышала это объявление, но не шелохнулась. За последние дни она научилась не реагировать на внешние раздражители — слишком много сил уходило на то, чтобы просто дышать. Саргас вошёл бесшумно, остановился за её спиной. — Ты готова? Она не ответила. Готова ли она? К чему? К награде за предательство? К встрече с глазами тех, кого она продала? К возможности снова увидеть Петера? — Лилит. — Его голос был мягче обычного, но в нём звучала та стальная нотка, которая не терпела возражений. — Там будут важные люди. Генералы. Представители командования. Ты должна выглядеть соответственно. Она медленно повернулась. Он держал в руках коробку — длинную, бархатную, явно не казённую. — Это тебе, — сказал он, протягивая коробку. Она открыла. На тёмно-синем бархате лежало колье — тонкая платиновая цепочка с россыпью мелких бриллиантов, переходящая в изящную подвеску в виде капли. Рядом — серьги, в том же стиле, с такими же камнями. — Виктор... — выдохнула она. — Это не подкуп, — перебил он. — И не плата. Просто... мне хочется, чтобы сегодня ты была самой красивой. Заслужила. Она не стала спорить. Не было сил. Она просто позволила ему помочь ей надеть украшения, а потом надеть то самое белое платье — воздушное, с открытыми плечами, которое он купил ей в том магазине. Оно снова сидело на ней, но теперь уже не так идеально — похудела сильно, ткань обвисала там, где раньше облегала. Саргас отошёл на шаг, окинул взглядом. В его глазах мелькнуло что-то странное — не то сожаление, не то гордость. Он подошёл, поправил ленту на платье, завязал бант у талии, чтобы скрыть лишнюю ширину. Потом взял её лицо в ладони, заставил посмотреть на себя. — Ты справишься, — сказал он. — Ты сильная. Просто пройди через это. А потом... потом будет легче. Она не поверила, но кивнула. --- Они ехали отдельно от остальных. Чёрная машина с тонированными стёклами скользила по мокрым улицам пристанционного городка. Лилит смотрела в окно на проплывающие мимо дома, деревья, людей — обычных людей, которые жили обычной жизнью, не подозревая, какие монстры проезжают мимо них в этом чёрном автомобиле. Здание было старым, дореволюционной постройки, с высокими колоннами и лепниной на фасаде. У входа толпились военные — генералы, полковники, их адъютанты. Все в парадной форме, при орденах. Лилит вдруг остро ощутила, как неуместно здесь её белое, почти невесомое платье. Саргас вышел первым, подал ей руку. Она выскользнула из машины, и сразу несколько взглядов устремились на неё. Женщин здесь почти не было — только несколько жён высокопоставленных офицеров в строгих платьях. Лилит чувствовала себя экспонатом. В зале было шумно. Гул голосов отражался от высоких потолков, смешивался с лязгом стульев и звоном бокалов откуда-то из соседнего помещения. Она прошла сквозь толпу, держась за руку Саргаса, как за спасательный круг. На них смотрели. Перешёптывались. Кто-то улыбался, кто-то провожал взглядом, полным любопытства. — Товарищ майор Саргас! — к ним подошёл грузный генерал с пышными усами. — А это, надо полагать, та самая героиня? Саргас кивнул, слегка подталкивая Лилит вперёд. — Лилит Келли, — представил он. — Проводник-оперативник, внедрившаяся в ячейку «Нового Завтра» и обеспечившая ликвидацию всей сети в Восточном Узле. Генерал смотрел на неё с интересом, смешанным с недоверием — слишком хрупкой она выглядела для такой роли. — Молода, — сказал он. — Очень молода. Но дела, говорят, великие. Поздравляю. Скоро услышите официальную благодарность. Он отошёл, и Лилит перевела дыхание. Ей казалось, что этот зал давит на неё, высасывает последние силы. Она искала глазами, куда бы сесть, и вдруг замерла. В другом конце зала, у высокого окна, стоял Петер. Она узнала бы его из тысячи — эту широкую спину, эти сильные плечи, эту седую прядь в тёмных волосах. На нём была парадная форма, безупречно сидящая, с начищенными пуговицами. Он стоял неподвижно, как изваяние, и смотрел на неё. И в этом взгляде не было ничего от прежнего Петера. Ни тепла, ни тревоги, ни любви. Только холодная, ледяная ненависть, от которой у неё перехватило дыхание. Он смотрел так, будто уже видел её мёртвой. Будто прикидывал, с какой силой нужно ударить, чтобы она упала и не встала. Будто искал глазами что-то острое, тяжёлое — что угодно, чем можно было бы стереть её с лица земли. Лилит отвела взгляд первой. Не выдержала. — Ты в порядке? — тихо спросил Виктор, заметив её состояние. — Да, — соврала она. — Просто... много людей. Он не поверил, но не стал уточнять. Только сжал её руку чуть крепче и повёл к месту в первом ряду, где им были отведены стулья. Церемония тянулась бесконечно. Речи, награждения, аплодисменты. Лилит вызывали на сцену, вручали какую-то медаль, жали руку. Она улыбалась механически, отвечала односложно, а сама всё время чувствовала на себе тот взгляд — тяжёлый, ненавидящий, прожигающий. Петер стоял где-то сзади, среди других проводников. Она не оборачивалась, но знала — он смотрит. И эта ненависть была единственным, что удерживало её от того, чтобы просто упасть на этом подиуме и не вставать. После награждения был банкет. Банкетный зал был ещё роскошнее. Огромные окна почти во всю стену выходили в ночь, отражая огни люстр. Вдоль стен стояли высокие колонны, а в центре — длинные столы, накрытые белыми скатертями. Но стульев не было — гости ели стоя, как было принято на таких приёмах, переходя от стола к столу, общаясь, налаживая связи. Лилит взяла бокал с шампанским, но не пила. Просто держала в руках, делая вид, что участвует. Вокруг шумели разговоры, звенели бокалы, кто-то произносил тосты. Она кивала, улыбалась, отвечала односложно — и ждала, когда это всё кончится. Саргас был рядом, но через час к нему подошёл какой-то важный генерал, увлёк в сторону для «важного разговора». Виктор бросил на неё быстрый взгляд, она кивнула — иди, я справлюсь. Он ушёл, оставив её одну у столика с закусками. Она стояла, глядя в окно на огни ночного города, и вдруг почувствовала — он рядом. Петер возник из толпы внезапно, будто материализовался. Он был пьян — это читалось в походке, в мутном блеске глаз, в том, как он двигался, чуть покачиваясь. На нём была та же форма, что и днём, но китель расстёгнут, галстук сбит набок. Он подошёл вплотную, остановился напротив, и его рука легла на столик рядом с ней. Рядом с ножом. Там, на тарелке с нарезкой, лежал столовый нож — длинный, с острым лезвием. Его пальцы оказались в сантиметре от рукоятки. Лилит замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Она смотрела на его руку, на этот нож, и не могла пошевелиться. Страх был таким острым, что, казалось, она сейчас закричит. Но она не закричала. Не отшатнулась. Медленно, очень медленно, она поставила бокал на стол и повернулась к нему лицом. Лилит не смела поднять глаза. Смотрела куда-то в район его груди, на сбитый галстук, на пуговицы кителя. Молчала. Он молчал тоже. Но его рука — он всё-таки взял этот нож. Сжал пальцы на рукоятке, поднял. Лезвие блеснуло в свете люстр, направленное прямо на неё. — Петер… — прошептала та, и голос её сорвался. — Молчи, — выдохнул мужчина хрипло. — Не смей говорить. Нож был в нескольких сантиметрах от её груди. Она чувствовала его холод даже сквозь воздух. Вокруг шумел банкет, смеялись люди, звенели бокалы — никто не замечал этой маленькой драмы у края стола. И тогда она сделала то, чего он не ожидал. Девушка опустилась перед ним на колени. Прямо на паркет, на глазах у всех, но никто не смотрел. Её белое платье распласталось по полу, бриллианты на шее сверкнули в свете люстр. Она подняла руки, вцепилась в его брюки чуть выше колен, прижалась лбом к его ноге. — Прости меня, — прошептала Ли, и слёзы хлынули из глаз. — Прости… прости… я не хотела… я никогда не хотела… Он замер. Нож дрогнул в его руке. Он смотрел на неё сверху вниз — на эту хрупкую, белую фигурку у своих ног, на её слёзы, на её мольбу — и что-то в нём ломалось. — Встань, — сказал он глухо. — Встань, не смей… — Нет, — она мотала головой, не поднимая лица. — Я заслужила. Я заслужила всё, что ты хочешь сделать. Ударь. Я не буду сопротивляться. Только… прости. Пожалуйста. Нож выпал из его пальцев. С глухим стуком упал на паркет, откатился под стол. Петер стоял, глядя на неё, и его лицо искажала такая мука, что, казалось, сейчас он сам упадёт рядом. — Встань, — повторил он, и голос его дрожал. — Не надо… не надо так. Она подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, глаза красными, испуганными. Она смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде было всё: и любовь, которую она так старательно прятала, и боль, и отчаяние. — Я не могу слышать твои извинения, — выдохнул Петер, отворачиваясь. — Не могу. Мне тошно. Тошно от всего. От себя, от тебя, от этого чёртового поезда. Ты разбила мне сердце, Лилит. Разбила вдребезги. А теперь… теперь ползаешь на коленях. Зачем? Чтобы я тебя пожалел? Чтобы простил? — Я не прошу прощения, — прошептала она. — Я просто хочу, чтобы ты знал… я не хотела причинять тебе такую боль. Никогда. Это единственное, чего я не хотела. — А вышло наоборот, — горько усмехнулся он. — Ты только это и делала. С самого начала. Она молчала, всё ещё стоя на коленях, всё ещё вцепившись в его брюки. Мимо проходили люди, кто-то бросил удивлённый взгляд, но никто не вмешивался — мало ли что бывает на таких банкетах. — Встань, — сказал он уже тише, устало. — Встань, Лил. Не позорься. Она медленно поднялась. Её колени дрожали, платье помялось, слёзы размазали тушь по щекам. Она стояла перед ним, опустив голову, и ждала приговора. Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом протянул руку и кончиками пальцев коснулся её щеки — там, где блестела мокрая дорожка. — Зачем ты сказала те слова? — спросил проводник тихо. — Зачем сказала, что не любила? Она молчала. Не могла ответить. Потому что правда убила бы его сильнее, чем любая ложь. — Я… — начала она, но он приложил палец к её губам. — Не надо, — прошептал он. — Не надо больше лгать. Я устал. Он убрал руку, развернулся и пошёл прочь, в толпу, к выходу из зала. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как рушится последняя опора внутри неё. — Петер… — выдохнула она, но он уже не слышал. Она осталась одна у стола, среди блеска и шума, с размазанной тушью на лице и разбитым сердцем. Подняла с пола нож, который он выронил, положила обратно на тарелку. Взяла бокал, дрожащей рукой поднесла к губам, сделала глоток. Шампанское было кислым, как слёзы. Через несколько минут вернулся Саргас. Увидел её лицо, помятое платье, покрасневшие глаза. Ничего не сказал. Просто взял под руку и повёл к выходу. — Поехали, — тихо сказал он. — Хватит на сегодня. Она позволила увести себя. В дверях обернулась, бросила последний взгляд на зал, где среди сотен людей, где-то там, уходил в ночь человек, которого она любила больше жизни. И которому разбила сердце, чтобы спасти. Поезд ждал. Жизнь продолжалась. А внутри неё осталась только пустота и стук колёс — вечный, неумолимый, как её судьба.