Белый билет

Они вернулись на поезд глубокой ночью. Лилит почти не помнила, как шла по перрону, как поднималась по ступеням VIP-вагона, как миновала дежурного «Слугу», вытянувшегося при их появлении. Всё плыло перед глазами — огни станции, лица, тёмное небо с редкими звёздами. В ушах всё ещё звучал шум банкета, звон бокалов, чужие голоса, поздравления, которых она не слышала. И его взгляд. Петер. С ножом в руке. И нож, упавший на паркет. Саргас вёл её под руку, почти нёс — она еле переставляла ноги. В кабинете он усадил её в кресло, сам снял китель, бросил на спинку стула, ослабил галстук. Подошёл к бару, достал бутылку коньяка — ту самую, дорогую, которую берёг для особых случаев. Налил в два бокала. — Выпей, — протянул ей. — Легче станет. Она взяла бокал. Посмотрела сквозь янтарную жидкость на свет, на игру бликов в хрустале. Потом поднесла к губам и сделала глоток. А потом — второй. Третий. Она не пила — она заглатывала, жадно, торопливо, будто это была не вода, а воздух, которого ей не хватало все эти дни. Коньяк обжигал горло, разливался теплом в груди, и вместе с этим теплом приходило что-то ещё. Забытьё. Облегчение. Свобода. — Лилит… — Саргас протянул руку, чтобы забрать бокал, но она отстранилась. — Не надо, — выдохнула она. — Пожалуйста. Дай мне. Просто дай мне напиться. Он смотрел на неё секунду, потом убрал руку. Отошёл к окну, закурил, глядя в ночь. А она пила. Бокал за бокалом, не чувствуя вкуса, не считая. Где-то на третьем (или четвёртом?) бутылка опустела наполовину, и мир вокруг начал меняться. Сначала просто поплыли краски. Тёплый свет лампы стал золотым, почти жидким. Тени в углах кабинета зашевелились, обретая причудливые очертания. Потом пришло тепло — глубокое, всепроникающее, разливающееся по каждой клеточке, смывающее боль, страх, пустоту. А потом — эйфория. Она рассмеялась. Вдруг, неожиданно для самой себя. Смех был громким, чуть истеричным, но таким освобождающим, что она не могла остановиться. — Виктор! — позвала она, вставая с кресла и покачиваясь. — Виктор, ты знаешь, какая моя любимая песня? Он обернулся, глядя на неё с настороженным любопытством. — Какая? Она сделала глубокий вдох, выпрямилась, насколько позволяло равновесие, и запела. Громко, фальшиво, с надрывом, вкладывая в каждое слово всю ту боль, что копилась месяцами: — А как в городе Захудалове Папка с мамкою да на бухалове! И в лицо их доченьку знает каждый мент, Здравствуй, девочка секонд-хэнд! Она кружилась по кабинету, раскинув руки, белое платье взметалось вокруг неё облаком. Бриллианты на шее сверкали в свете ламп. — За монетку, за таблеточку Сняли нашу малолеточку! Ожидает малолетку небо в клетку, в клеточку! Ой, ёй-ёй-ёй! Она хохотала, закидывая голову, и снова пела, снова кружилась. Саргас стоял у окна, не двигаясь, и смотрел на неё. В его взгляде не было раздражения или усталости. Было что-то другое — может быть, удивление, может быть, странное, незнакомое ему самому умиление. — За монетку, за таблеточку Сняли нашу малолеточку! Ожидает малолетку небо в клетку, в клеточку! Она закончила припев и рухнула в кресло, запрокинув голову и глядя в потолок. Грудь тяжело вздымалась, на глазах блестели слёзы — от смеха? от боли? она уже не различала. — Знаешь, кто я? — спросила она, глядя вверх. — Я — девочка секонд-хэнд. Меня уже носили, мяли, бросали. А теперь я висю в шкафу, и никто не хочет брать. — Она повернула голову к нему. — Кроме тебя. Зачем я тебе, Виктор? Зачем? Он не ответил. Только затянулся сигаретой, глядя на неё сквозь дым. А она уже вскочила, подбежала к столу, схватила бутылку, сделала ещё глоток прямо из горла. Потом замерла, глядя на портрет Вождя на стене. — О! — воскликнула она радостно. — А вот и наш папочка! Самый главный папочка на всём поезде! — Она подошла ближе, прищурилась. — Слушай, а ты знаешь анекдот про Вождя? Нет? Сейчас расскажу! Она встала в позу, подражая чтецу, и начала, размахивая бутылкой: — Вождь вызывает к себе писателя и говорит: «Я прочитал твой роман. Хороший роман. Но почему ты назвал его "Война и мир"?» Писатель отвечает: «А вы читали? Там про войну и про мир». Вождь хмурится: «Мало конкретики! Переименуй в "Война и война"!» Она заливисто расхохоталась, хлопая себя по бёдрам. — Или вот ещё! Вождь приходит на завод и спрашивает рабочего: «Как дела?» Рабочий отвечает: «Хорошо». Вождь: «А почему хорошо?» Рабочий: «А потому что вы спросили, а не расстреляли!» — Лилит, — Саргас сделал шаг вперёд, но она уже метнулась к стене, пытаясь сорвать портрет. — А ну слезай, старый дурак! — кричала она, цепляясь за тяжёлую раму. — Надоел ты всем со своей рожей! В каждом углу, в каждом вагоне! Дышать нечем! Дай сюда! Рама не поддавалась — слишком тяжелая, слишком крепко привинченная. Она дёргала, пока не сорвала ноготь, вскрикнула от боли и отступила, злая. — Чёрт с тобой, — плюнула она в сторону портрета. — Виси дальше. И тут её взгляд упал на книжный шкаф. Она подскочила к нему, схватила с полки стопку уставов и отчётов и с громким криком швырнула в стену. Бумаги разлетелись по комнате, падая медленным белым дождём. — Это за Воронова! — крикнула она, хватая следующую стопку. — А это за Петера! А это — за себя, за каждую ночь, когда я ненавидела себя! Бумаги летели во все стороны. Она опрокинула подставку с ручками, смахнула со стола какие-то папки, сбила пепельницу, которая покатилась по полу, рассыпая окурки. Кабинет превращался в поле боя, а она хохотала и кружилась в центре этого хаоса. — Весело! — кричала она. — Как же весело! Почему мы не делали так раньше?! Саргас наконец двинулся к ней. Спокойно, без спешки, перешагивая через разбросанные бумаги. Она попыталась увернуться, но он схватил её за талию и, не обращая внимания на сопротивление, поднял на руки. — Пусти! — забилась Лил. — Пусти, я не закончила! У меня ещё есть идеи! — Закончила, — твёрдо сказал он, направляясь к лестнице. — На сегодня хватит. — Не хватит! — она колотила его кулаками по груди, по плечам, но он даже не замечал. — Я хочу ещё! Я хочу танцевать! Я хочу петь! Я хочу… Он поднялся по лестнице, вошёл в спальню и опустил её на кровать. Она плюхнулась на мягкий матрас, раскинув руки, и вдруг затихла. Смотрела на него снизу вверх огромными, пьяными, странно ясными глазами. — Виктор, — сказала она вдруг тихо и серьёзно. — Что? — Я хочу блинчиков. Он замер, глядя на неё. — Чего? — Блинчиков, — повторила она чётко, по слогам. — Ты мне приготовишь. Сладких, с творогом. Или с вареньем. Я хочу блинчиков, как моя бабушка делала. Тонкие, кружевные, с хрустящими краешками. — Она приподнялась на локтях, и в её глазах блеснул озорной огонёк. — Если не приготовишь, я встану и разломаю тут всё. Всё, что осталось. До стен доберусь. — Ты угрожаешь мне блинчиками? — в его голосе прорезалась странная, почти незнакомая нота — сдерживаемый смех. — Да! — она кивнула с максимально серьёзным лицом. — Самая страшная угроза в моём арсенале. Блинчики или смерть. Выбирай. Он смотрел на неё долгую минуту. На её растрёпанные белые волосы, размазанную тушь, блестящие глаза, на это белое платье, которое уже не было кукольным, а было — её, живое, настоящее. И вдруг улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему, не той холодной, контрольной улыбкой, а какой-то другой, человеческой. — У меня нет творога, — сказал он. — Не ври, — она ткнула в него пальцем. — У тебя есть всё. У тебя в холодильнике в подсобке целый склад. Я видела. — Ладно, — он вздохнул, но в этом вздохе не было досады. — Ладно, чёрт с тобой. Будут тебе блинчики. Утром. — Нет, сейчас! — она капризно надула губы, как ребёнок. — Я хочу сейчас! Виктор, ну пожалуйста! Я же хорошая девочка? Ну хорошая! Я заслужила блинчики! Я там… ну всё это… я старалась… — она махнула рукой куда-то в сторону, обозначая «всё это» — награду, банкет, миссию, кровь на руках. — Утром, — повторил Виктор твёрже, но всё ещё с той странной мягкостью. — А сейчас — спать. Завтра будет новый день. И блинчики. Обещаю. Она смотрела на него недоверчиво, но силы иссякли. Алкоголь, эйфория, истерика — всё это разом навалилось, придавило к подушке. Она моргнула раз, другой… — Обещаешь? — прошептала та, уже засыпая. — Обещаю, — тихо ответил он. Она закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, глубокий, без сновидений. А он сидел рядом на краю кровати и смотрел на неё. На эту странную, сломленную, безумную девушку, которая только что разнесла его кабинет, пела Пугачёву, материла портрет Вождя и требовала блинчиков. И улыбался. Потом встал, спустился в кабинет. Посмотрел на хаос — бумаги, окурки, пустая бутылка. Покачал головой, усмехнулся и начал собирать. Медленно, методично, возвращая порядок в своё королевство. А за окном светало. Поезд нёсся вперёд, в новый день, в новую жизнь, где даже у майора Саргаса могли быть слабости. Например, блинчики для сумасшедшей девчонки, которая растопила ему сердце, сама того не зная. --- Солнце пробивалось сквозь тяжёлые шторы спальни тонкими золотыми полосками, рисующими на полу причудливый узор. Лилит открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Голова гудела — несильно, но настойчиво, напоминая о вчерашнем коньяке. Во рту было сухо, тело ломило, будто она всю ночь разгружала вагоны. Беловолосая повернула голову. Саргас спал рядом — на спине, с чуть приоткрытым ртом, раскинув руки. Обычно безупречный, даже во сне он сохранял какую-то внутреннюю собранность, но сейчас, в мягком утреннем свете, казался обычным человеком. Уставшим. Настоящим. Лилит осторожно выбралась из-под одеяла. Ноги были ватными, но держали. Она дошла до ванной, включила воду, долго смотрела на своё отражение в зеркале. Тушь размазалась за ночь, превратившись в чёрные круги под глазами. Волосы торчали в разные стороны. Платье, в котором она вчера спала, было безнадёжно измято. Она умылась ледяной водой, смывая остатки макияжа и вчерашнего безумия. Нашла в аптечке таблетки от головной боли, проглотила две, запила водой из-под крана. Посмотрела на себя ещё раз — уже чистая, но всё равно чужая. — Ладно, — сказала она своему отражению. — Погнали. Вернулась в спальню. Саргас лежал в той же позе, даже не шелохнувшись. Лилит подошла к кровати, села рядом и легонько ткнула его пальцем в бок. — Виктор, — позвала она шёпотом. — Просыпайся. Ноль реакции. Она ткнула сильнее. — Виктор! Он даже бровью не повёл. Спал как убитый. Лилит наклонилась ближе, вглядываясь в его лицо. И заметила — чуть дрогнули уголки губ. Совсем незаметно, но она уловила. — Ах ты притворщик! — возмутилась она и со всей дури толкнула его в бок кулаком. Он не выдержал — улыбнулся, открыл глаза и перехватил её руку. — Доброе утро, — сказал он хрипловатым со сна голосом. — Ты всегда так будишь людей? — Только тех, кто обещал мне блинчики, — она выдернула руку и надула губы. — Где мои блинчики, Саргас? Я жду. — Может, тебе приснилось? — он приподнялся на локте, глядя на неё с ленивой усмешкой. — Коньяк был крепкий. — Не приснилось! — она взобралась на кровать с ногами и уселась прямо ему на колени верхом. — Ты обещал! И я не уйду, пока не получу своё! Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела — тёплое, почти нежное. — И что ты сделаешь, если не получишь блинов? Она ответила не словами. Запустила пальцы ему под рёбра и начала щипать — легонько, но настойчиво, методично перебирая чувствительные места. — Ай! — он дёрнулся, пытаясь перехватить её руки, но она была быстрее. — Лилит, прекрати! Щекотно же! — Не прекращу! — она щипала его, хохоча, уворачиваясь от его рук. — Блинчики! Блинчики! Блинчики! Он поймал её запястья, прижал к своей груди, но она продолжала извиваться, пытаясь добраться до уязвимых мест. Они возились на кровати, как двое детей, сбивая одеяло и подушки, и в какой-то момент Лилит поймала себя на мысли, что смеётся. По-настоящему. Впервые за долгое время. — Сдаюсь! — выдохнул он наконец, отпуская её руки. — Сдаюсь, чёрт с тобой! Будут тебе блинчики! — Поклянись! — потребовала она, глядя на него сверху вниз. — Клянусь, — он усмехнулся. — А теперь слезь с меня, пока я не передумал. Она скатилась с него, довольная, как кот, стащивший сметану. Саргас сел, потянулся, хрустнув шеей. — Надеялся, что ты забудешь, — признался он. — Забудешь тут, — фыркнула она. — Я всю ночь блинчики во сне видела. Одевайся, пошли. --- Через полчаса они вышли из VIP-вагона. Лилит переоделась в свою обычную гражданскую одежду — чёрные брюки и белую блузку, единственные, что остались чистыми. Волосы собрала в хвост, чтобы не мешались. Саргас был в повседневной форме — тёмные брюки и расстёгнутая рубашка, без кителя, без знаков отличия. Так он выглядел почти как пассажир этого поезда. Кухня-ресторан находилась в самом конце состава — отдельный вагончик без номера, прицепленный к хвосту. Туда редко кто заходил, кроме поваров и высшего начальства. Саргас открыл дверь своим ключом, пропуская Лилит вперёд. Внутри было чисто, светло, пахло мукой и ванилью. Длинные металлические столы, огромная плита, холодильники вдоль стен. В углу сидел Александр, попивая чай, и при их появлении подскочил так, что едва не опрокинул кружку. — Товарищ майор! — выдохнул он, вытягиваясь. — Я… я не знал, что вы… чем могу? — Вольно, — отмахнулся Саргас. — Мы сами. Ты свободен на час. Александр переводил взгляд с него на Лилит, с неё обратно, явно пытаясь осмыслить происходящее. Но перечить не посмел — быстро собрал свои вещи и испарился, бросив напоследок любопытный взгляд. — Так, — Лилит упёрла руки в бока, оглядывая кухню. — Показывай, где у тебя продукты. — У меня? — Саргас приподнял бровь. — Я думал, это ты будешь готовить. — Нет уж, — она покачала головой. — Ты обещал. Я только контролирую. Он усмехнулся, но спорить не стал. Подошёл к холодильнику, открыл, начал доставать ингредиенты — яйца, молоко, муку, творог. Лилит уселась на высокий табурет у стола, скрестив ноги, и приготовилась наблюдать. — Ты хоть готовить умеешь? — спросила она с сомнением, глядя, как он неуверенно вертит в руках венчик. — Я умею много чего, — ответил он с достоинством. — Готовка — не самая сложная задача. — Посмотрим, — хмыкнула Лили. Он включил плиту, поставил сковороду, начал смешивать ингредиенты в миске. Получалось у него… своеобразно. Мука летела во все стороны, яйцо он разбил так, что половина скорлупы оказалась в тесте. Лилит хихикала, но молчала, наслаждаясь зрелищем. — Ты специально, что ли? — не выдержала она, когда он попытался выловить скорлупу пальцами. — Первый блин комом, — философски заметил он, выуживая осколки. Первый блин и правда вышел комом — прилип к сковороде, почернел и благополучно отправился в мусорное ведро. Второй — чуть лучше, но рваный. Третий — почти нормальный. — Давай я, — не выдержала Лилит, спрыгивая с табурета. — Смотреть на это невозможно. — Сидеть, — приказал он, но без жёсткости. — Я обещал. Я делаю. Она закатила глаза, но послушалась. Смотрела, как он сосредоточенно колдует над сковородой, как морщит лоб, переворачивая блины, как довольно улыбается, когда очередной получается ровным и золотистым. — Ты как ребёнок, — сказала она невольно. — Кто бы говорил, — парировал он, не оборачиваясь. Через полчаса перед ней стояла тарелка с дюжиной блинов — неровных, разнокалиберных, но пахнущих так, что у неё потекли слюнки. Саргас водрузил рядом баночку с вареньем и миску с творогом. — Приятного аппетита, — сказал он, усаживаясь напротив. Лилит отломила кусочек блина, макнула в варенье, отправила в рот. Закрыла глаза от удовольствия. — Это божественно, — выдохнула она. — Я старался, — в его голосе проскользнула довольная нотка. Она ела жадно, быстро, забыв о приличиях. Он смотрел на неё и молчал. В какой-то момент она поймала его взгляд и замерла. — Что? — спросила она с набитым ртом. — Ничего, — он покачал головой. — Просто… ты сейчас похожа на себя. На настоящую. Не на ту, что играет роли. Она опустила глаза, прожевала, проглотила. — А я уже и не помню, какая я настоящая, — тихо сказала она. — Я помню, — ответил он. Она подняла на него взгляд. В его глазах было что-то, отчего у неё защемило сердце. Не привычная власть, не контроль. Что-то другое. Тёплое. Человеческое. — Спасибо за блинчики, — сказала она просто. — Пожалуйста, — ответил он так же просто. За окнами вагончика проплывали станции, поезд мерно стучал колёсами, унося их всё дальше. А они сидели вдвоём на маленькой кухне, ели блины и молчали. И это молчание не было тяжёлым. Оно было уютным. Почти домашним. Впервые за долгое время Лили почувствовала что-то похожее на покой. И не знала, хорошо это или плохо. Просто позволила себе быть. Хотя бы на этот час. Хотя бы на эти блины. Лилит отправила в рот последний кусочек блина, облизала пальцы и довольно откинулась на спинку стула. Сытная, тёплая нега разливалась по телу. Она смотрела на Саргаса, который допивал остывший чай, и в её глазах загорелся озорной огонёк. — Знаешь, что будет в следующий раз? — спросила она сладким голосом. Он поднял на неё настороженный взгляд поверх кружки. — Боюсь даже представить. — Шарлотка! — объявила она торжественно. — Яблочный пирог. С корицей. Чтобы яблоки были тонко нарезаны и чуть карамелизировались. И чтобы много-много сахарной пудры сверху. Саргас поперхнулся чаем. Поставил кружку на стол и уставился на неё с выражением, в котором смешивались ужас и восхищение её наглостью. — Ты издеваешься? — Ни капли, — она похлопала ресницами. — Ты же у нас майор. Человек с безграничными возможностями. Неужели испечёшь какой-то жалкий пирог? — Лилит, — он потёр переносицу, — во-первых, я майор, а не кондитер. Во-вторых... — Во-вторых, ты просто боишься, что у тебя не получится, — перебила она, подаваясь вперёд. — Боишься, что я буду смеяться. А я буду. Обязательно буду. Но если получится — я буду в восторге. И это того стоит, согласись? — Я ни с чем таким не соглашаюсь, — отрезал он, но в голосе не было жёсткости. Скорее, усталое смирение человека, который понимает, что проигрывает спор. — Слабо? — она прищурилась. — Майору Саргасу слабо испечь шарлотку? Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах боролись достоинство и что-то ещё — может быть, азарт. Лилит ждала, затаив дыхание. — Яблок нет, — наконец выдал он, и в его голосе прозвучало неприкрытое злорадство. — Во всём ВГ. Директива номер… неважно. Яблоки под запретом. Так что твоя шарлотта отменяется. Лилит замерла на секунду, а потом расхохоталась. Громко, искренне, запрокинув голову. — Ой, не могу! — сквозь смех выдохнула она. — Ты правда думал, что я не знаю? Конечно, знаю! Я просто проверяла, насколько далеко ты готов зайти ради моего счастья! Саргас смотрел на неё с выражением, которое невозможно было описать. Казалось, он одновременно хочет её придушить и расцеловать. — Ты… невыносима, — выдохнул он наконец. — Знаю, — она успокоилась, вытерла выступившие слёзы. — Но если яблок нет, то ты должен мне кексы. Или печенье. Что-то сладкое, что можно испечь без яблок. Ты же не хочешь, чтобы я заскучала? — Ты шантажируешь меня выпечкой? — Ага, — кивнула она с самым серьёзным лицом. — Самый страшный шантаж в твоей жизни. Сдавайся, Виктор. У тебя нет выбора. Он молчал долгую минуту, глядя на неё. Потом вдруг усмехнулся — той самой редкой, человеческой усмешкой, которую она видела всего пару раз. — Кексы, — сказал он. — Но не сегодня. Сегодня я уже отработал свой подвиг. — Договорились, — она протянула руку через стол. — Но ты обещал. Он пожал её руку. Ладонь у него была тёплой, сухой, и в этом рукопожатии не было ничего делового. Было что-то другое. Почти нежное. — Обещал, — подтвердил он. Они сидели в тишине ещё несколько минут. Лилит смотрела в окно на проплывающие станции, на серое небо, на редкие деревья. Саргас смотрел на неё. И в этом взгляде не было ни власти, ни контроля. Было только то, чему она не могла подобрать названия. — Знаешь, — сказала она вдруг, не оборачиваясь, — я, кажется, начинаю понимать, почему ты мне позволил остаться. И почему возишься со мной. — Почему? — тихо спросил он. — Потому что я единственная, кто не боится тебя довести до белого каления, — она повернулась к нему и улыбнулась. — И потому что со мной ты можешь быть не майором. А просто Виктором. Даже если на полчаса. Он ничего не ответил. Только протянул руку и убрал прядь волос с её лица. Жест был таким естественным, таким простым, что у неё перехватило дыхание. — Поехали назад, — сказал он. — Завтра будет длинный день. А сегодня… сегодня ты заслужила отдых. Она кивнула, поднялась. Они вышли из кухни, оставив после себя гору грязной посуды и странное, тёплое чувство, которого не было здесь никогда раньше. Александр, вернувшийся на своё рабочее место через час, нашёл кухню пустой. Но на столе, рядом с грязными тарелками, лежала записка, нацарапанная твёрдым, уверенным почерком: «Приведи всё в порядок. И подготовь муку, сахар и масло. Через пару дней буду печь кексы». Александр перечитал записку три раза. Потом перекрестился и полез за моющим средством. В этом поезде творилось что-то совсем невообразимое, и он не знал, радоваться этому или бояться. Они вернулись в локомотив, и Лилит, всё ещё под лёгким хмельным флёром утреннего веселья, направилась прямиком к его креслу. Не спрашивая разрешения, она плюхнулась в него, скинула туфли и с блаженным вздохом закинула ноги на стол. Белые туфельки остались валяться на полу, а она скрестила пальцы на животе и приняла максимально важный, начальственный вид. Саргас, вошедший следом, замер в дверях, глядя на эту картину. Его кабинет, его кресло, его стол — и наглая белокурая девчонка, оккупировавшая всё это с видом законной владелицы. — Удобно устроилась? — поинтересовался он, закрывая дверь. — Не мешай, — отмахнулась она, не меняя позы. — Я тут думаю о важных государственных делах. Он усмехнулся, подошёл к бару, налил себе воды. Сделал глоток, наблюдая за ней поверх стакана. Она выдержала паузу, потом откашлялась — театрально, привлекая внимание. — Товарищ майор, — произнесла она важным, низким голосом, передразнивая кого-то из генералов на вчерашнем банкете. — Я тут изучила ваше личное дело и пришла к выводу, что в вашей подготовке имеется серьёзный пробел. Он приподнял бровь. — Неужели? — Именно так, — она кивнула с максимально серьёзным лицом. — Требуется немедленное восполнение. В порядке ликвидации культурной безграмотности. Саргас поставил стакан, скрестил руки на груди, готовясь к очередному сюрпризу. — И что же я, по-твоему, должен сделать? Лилит выдержала паузу, наслаждаясь моментом. Потом широко улыбнулась и объявила: — Спой мне песню. «Фраер» Михаила Круга. Тишина в кабинете стала абсолютной. Саргас смотрел на неё так, будто она только что предложила ему станцевать гопак на столе. — Ты… с ума сошла? — выдохнул он наконец. — Ни капли, — она покачала головой, наслаждаясь его реакцией. — Это легендарная песня. Классика русского шансона. А ты — майор, человек власти, должен знать народную культуру. Тем более, — она многозначительно подняла палец, — там про ментов поётся. Про таких как ты, между прочим. Тебе полезно будет. — Лилит… — Давай! — она захлопала в ладоши. — Я жду! Не стесняйся, мы тут свои. Никто не узнает, что грозный майор Саргас поёт блатные песни. Он стоял, глядя на неё, и в его глазах боролись возмущение, неверие и — она готова была поклясться — тщательно скрываемое веселье. — Я не пою, — отрезал он. — Все поют, — парировала она. — Просто не все признаются. Давай, Виктор! Ты же обещал мне блинчики. И спектакль с кексами. Теперь твоя очередь развлекать меня. Я сегодня встала не с той ноги и требую культурной программы. Он подошёл ближе, навис над ней, пытаясь подавить авторитетом. — А если я откажусь? — Тогда, — она ничуть не испугалась, глядя на него снизу вверх, — я каждый день буду просить тебя спеть. Каждый. День. Настойчиво. С комментариями. При Уинстоне. При Петере. При Томе или Саше. Ты хочешь, чтобы весь поезд знал, что майор боится спеть одну маленькую песенку? Он смотрел на неё долгую минуту. Потом медленно выдохнул, провёл рукой по лицу и… сдался. — Ты невыносима, — повторил он своё утреннее наблюдение. — Знаю, — она сияла. — Начинай. Он отошёл к окну, повернулся к ней спиной. Помолчал секунду, собираясь с духом. А потом запел — тихо, неуверенно, но с каждой строчкой входя во вкус: — Что ж ты, фраер, сдал назад, Не по масти я тебе? Ты смотри в мои глаза, Брось трепаться о судьбе... [Лилит замерла, боясь дышать. Он пел — негромко, чуть хрипловато, с лёгкой усмешкой над самим собой, но пел. И голос у него оказался неожиданно приятным — низким, бархатным, с правильной интонацией.] — Ведь с тобой, мой мусорок, Я попутала рамсы, Завязала узелок Как тугие две косы... [Он обернулся, глядя на неё. В его глазах плясали чёртики. Она поняла — он вошёл во вкус.] — Помню, как ты подошёл, Как поскрипывал паркет, Как поставил на мой стол Чайных роз большой букет... [Лилит не выдержала — рассмеялась, но тут же зажала рот рукой, чтобы не спугнуть. Он продолжал, входя в роль:] — Я решила: ты — скокарь Или вор-авторитет. Оказалось — просто тварь, Брал на понт — тушите свет! — Браво! — выкрикнула она, когда он закончил куплет. — Браво, майор! У тебя талант! Он остановился, глядя на неё с выражением человека, который только что совершил нечто немыслимое и теперь не знает, гордиться этим или стыдиться. — Дальше, дальше! — потребовала она. — Там ещё про ментов! Про майорский макинтош! — Ты издеваешься, — простонал он. — Ни капли! Это же кульминация! Он вздохнул, но продолжил — уже смелее, с явным удовольствием от её реакции: — Ты весь вечер флиртовал И разжёг в груди пожар, А когда поцеловал, Миша смазал в лузу шар... [Лилит хохотала, утирая слёзы. Она никогда не видела его таким — почти мальчишеским, почти смущённым, но при этом явно наслаждающимся моментом.] — Как узнали, что ты мент, Кипишнулся в баре стол, Все растаяли в момент — Вдруг облава и гоп-стоп... [Он сделал паузу, глядя на неё с вызовом. Она замерла в предвкушении.] — Сели в бест на долгий срок, Хоть, спасибо, не метут, Но меня, мой мусорок, Все ментовкою зовут... — Это гениально! — взвизгнула она, когда он закончил. — Ты должен петь каждый день! У тебя голос — как у настоящего артиста! — Хватит, — он поднял руку, но в его глазах плясали смешинки. — Я и так опозорился на всю жизнь. — Не опозорился, — она спрыгнула с кресла, подбежала к нему и обняла — порывисто, не думая. — Ты меня осчастливил. Спасибо. Он замер на секунду, потом его руки легли ей на спину. — Ненормальная, — прошептал он ей в макушку. — Знаю, — она уткнулась носом ему в грудь. — Но ты меня такой выбрал. Они стояли так в тишине, и за окнами стучали колёса, унося их дальше в неизвестность. А в кабинете, среди бумаг и власти, было только двое — майор, который только что пел блатную песню, и девушка, которая заставила его это сделать. — Эх, мент, — прошептала она, цитируя финал песни. Он усмехнулся и поцеловал её в макушку. — Заткнись, — сказал он беззлобно. И она заткнулась. Просто стояла и чувствовала, как внутри неё, в самой глубокой пустоте, загорается маленький тёплый огонёк. Стыдный. Неправильный. Но такой живой. Она всё ещё стояла, прижавшись к нему, чувствуя тепло его тела через тонкую ткань рубашки. В кабинете было тихо, только стук колёс отмерял время, да где-то вдалеке слышались приглушённые голоса дежурных. Лилит подняла голову, посмотрела на него снизу вверх. — Виктор, — сказала она серьёзно. — М? — Купи мне обручальное кольцо. Он замер. Его руки, лежавшие на её спине, остановились. Несколько секунд он смотрел на неё, не мигая, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление, растерянность, и — она готова была поклясться — проблеск той самой тёплой, человеческой реакции, которую она уже видела сегодня. — Ты… — начал он, и голос его прозвучал непривычно неуверенно. — Ты серьёзно? Лилит смотрела на него, и внутри неё уже закипало веселье. Но она держала лицо. — А что? — спросила она с самым невинным видом. — Ты сам говорил про свадьбу. Про сына. Про воскресные обеды. Я просто подумала — почему бы и нет? Давай прямо сегодня. Съездим на станцию, найдём ювелирный. Ты купишь мне красивое кольцо с бриллиантом. Я буду носить и всем показывать. Мишель лопнет от злости. Он смотрел на неё, и его лицо медленно менялось. Удивление сменялось чем-то другим — может быть, надеждой? Он открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент она не выдержала. Расхохоталась. Громко, заливисто, запрокинув голову, сотрясаясь всем телом в его руках. Смех вырывался из неё, как вода из прорванной плотины, и она ничего не могла с этим поделать. — Ой, не могу! — выдохнула она сквозь смех. — Ты видел своё лицо? Видел? Я думала, ты сейчас в обморок упадёшь! Саргас смотрел на неё. Несколько долгих секунд он просто стоял и смотрел, а потом... потом до него дошло. — Ты... — его голос прозвучал глухо. — Ты пошутила? — Конечно, пошутила! — она хохотала, утирая слёзы. — Господи, Виктор, ты правда поверил, что я вот так, средь бела дня, попрошу купить мне кольцо? Мы даже не... ну, ты понимаешь... Мы даже не пара в нормальном смысле. У нас тут... — она обвела рукой кабинет, — ...вот это всё. Какие кольца? Он молчал. Его лицо медленно принимало обычное, непроницаемое выражение, но она успела заметить то, что промелькнуло там до этого. И от этого ей стало одновременно тепло и почему-то стыдно. — Извини, — сказала она, успокаиваясь. — Я не хотела тебя... ну, этого. Просто момент такой дурацкий. Ты пел Круга, я на эмоциях. Вырвалось. Он кивнул. Медленно. Потом разжал руки, которыми всё ещё обнимал её, и отошёл к столу. Взял сигарету, закурил, глядя в окно. — Виктор? — позвала она тихо. — Всё нормально, — ответил он, не оборачиваясь. — Я понял. Она смотрела на его спину, на прямые плечи, на дым, поднимающийся к потолку. И вдруг почувствовала себя последней дрянью. — Ты правда... — она подошла ближе, остановилась за его спиной. — Ты правда подумал, что я серьёзно? — Неважно, — коротко ответил он. — Важно, — она коснулась его руки. — Виктор. Посмотри на меня. Он медленно повернулся. Лицо его было спокойным, но в глазах — она видела — ещё теплилось что-то. То, что она зажгла своей дурацкой шуткой, а потом погасила смехом. — Я не готова, — сказала Лил тихо. — К кольцам, к свадьбам, ко всему этому. Я вообще не знаю, кто я теперь. И что будет завтра. Но... — она запнулась, подбирая слова. — То, что ты сегодня сделал. Блинчики. Песня. Всё это. Это... это много для меня значит. Правда. Он смотрел на неё долго. Потом его рука — та, в которой не было сигареты, — поднялась и коснулась её щеки. Кончиками пальцев, осторожно, будто она была хрупкой. — Я знаю, — сказал он просто. — Я подожду. — Чего? — выдохнула она. — Тебя, — ответил он. — Когда будешь готова. Если будешь готова. У неё перехватило дыхание. Она смотрела на него, на этого человека, который ещё неделю назад был для неё воплощением всего зла, и не находила слов. — Я... — начала она, но он приложил палец к её губам. — Ничего не говори, — сказал он. — Просто... будь. Со мной. Остальное — потом. Она кивнула. Молча. Потом обняла его снова — крепко, прижимаясь всем телом, пряча лицо у него на груди. Чтобы он не видел слёз, которые снова наворачивались на глаза. На этот раз — не от боли. От чего-то другого. Чего-то, чему она не могла подобрать названия. — Дурак, — прошептала она в его рубашку. — Старый, мягкотелый дурак. — Сам знаю, — усмехнулся он, гладя её по спине. За окнами стучали колёса, унося их дальше в неизвестность. А они стояли вдвоём в кабинете, посреди разбросанных бумаг, которые она так и не убрала, и это было странно, неправильно и — правильно одновременно. — Кексы всё равно будут, — сказала она, не отрываясь от него. — Будут, — согласился он. — И шарлотка, когда снимут запрет на яблоки. — И шарлотка. — И ты снова споёшь. — Это уже наглость, — проворчал он, но в голосе не было возражений. Она улыбнулась в его рубашку. И подумала, что, возможно, даже в этом аду можно найти что-то хорошее. Даже если это хорошее — майор, который пел ей блатные песни и обещал кексы. И который ждал. Чего-то, чего она сама пока не понимала. Но, может быть, это и было самым главным. Не понимать. Просто быть. Просто чувствовать. Просто жить — дальше. Несмотря ни на что. Они всё ещё стояли в обнимку посреди кабинета, и Лилит чувствовала, как медленно успокаивается её сердце. Странное, щемящее чувство заполняло грудь — нежность? благодарность? Она не знала, как это назвать. Но руки не хотелось убирать. И тут её ладонь, лежавшая на его груди, сама собой сжалась. Помяла. Потом ещё раз. — Слушай, — сказала та задумчиво, глядя в одну точку где-то на уровне его ключицы. — А у тебя тут мягко. Не как у меня, конечно, но мягко. Саргас замер, потом медленно опустил взгляд на её руку, продолжавшую исследовательские манипуляции. — Ты сейчас серьёзно щупаешь мою грудь? — Ага, — кивнула она с самым невинным видом. — Интересно же. Я думала, у майоров всё каменное. А ты вон какой... мягонький. — Лилит... — Ладно, молчу, — она убрала руку, но тут же прижалась носом к его шее, втягивая воздух. — А чем это от тебя так вкусно пахнет? Не табаком, не мылом... чем-то другим. Пряным таким. Он вздохнул, но ответил: — Духи. Уинстон подарил на прошлый день рождения. Французские, говорит. Я не особо пользуюсь, но сегодня надухорился. Лилит замерла, а потом расхохоталась ему в грудь. — Ой, не могу! Уинстон дарит тебе духи? На день рождения? Виктор, я же говорила — вы точно встречались! — Лилит... — его голос прозвучал предостерегающе, но без злобы. — Ну серьёзно! — она отстранилась, глядя на него сияющими глазами. — Духи — это такой интимный подарок. Не носки же, не галстук. Духи! И французские! Вы там в кабинете ночами... Она не договорила, потому что его рука легла ей на шею. Не больно, не угрожающе — просто легла, чуть сжимая, имитируя удушение. Жест был настолько театральным, что она снова фыркнула. — Души, души меня, ментоловый ты наш, — просипела она, изображая жертву. — Но правда останется правдой! Он убрал руку и легонько щёлкнул её по носу. — Ты невыносима. Я это уже говорил? — Раз пять за утро, — она довольно улыбнулась. — Но я не против повторения. Они помолчали, глядя друг на друга. И вдруг Лилит стала серьёзной. — Виктор, — сказала девушка уже тихо. — А правда... правда, что ты хочешь сына? Он не ожидал этого вопроса. Заметно было, как что-то в нём дрогнуло — может быть, та самая уязвимость, которую он так тщательно прятал. — Правда, — ответил он просто. — А если... — она запнулась, — если родится дочь? Что тогда? Саргас посмотрел на неё долгим взглядом. Потом его рука легла ей на затылок, большим пальцем поглаживая кожу за ухом. — Тогда будет дочь, — сказал он. — Тоже хорошо. Девочек надо любить и баловать. Чтобы знали, что они — сокровище. Чтобы не искали эту любовь на стороне у всяких... недостойных. Она смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы. Опять. Сколько можно сегодня плакать? — Ты странный, — прошептала она. — Ты должен быть злым, страшным майором, который только приказывает и наказывает. А ты... ты про девочек говоришь. Про то, что их баловать надо. — Люди сложнее, чем кажутся, — ответил он. — Даже майоры. Она кивнула, уткнулась лбом ему в грудь. Стояла так, вдыхая его запах — табак, французские духи, что-то глубокое, личное. И думала о том, что жизнь — удивительная штука. Ещё месяц назад она ненавидела этого человека. А сейчас... сейчас не представляла, как бы выжила без него. — Виктор, — сказала она в его рубашку. — М? — Спасибо. За всё. За блинчики. За песню. За то, что не дал мне умереть. И за то, что... просто есть. Майор не ответил. Только поцеловал её в макушку. И они стояли так, пока за окнами не начало темнеть. А потом где-то вдалеке раздался гудок — поезд приближался к очередной станции. И жизнь продолжалась. Со всей её сложностью, болью и этими редкими, драгоценными минутами тепла. — Пойдём, — сказал он наконец. — Ужинать пора. А то ты опять блинчиков захочешь, а я уже устал их печь. — Захочу, — согласилась девчушка. — Но сегодня можно просто чай. Они вышли из кабинета, держась за руки. И никто из них не знал, что принесёт завтрашний день. Но сегодня — сегодня было хорошо. Впервые за долгое время. По-настоящему хорошо.