Our monochrome

Весенний Сеул кутался в зелёную листву и прохладный ветер. Чон Хосок, студент третьего курса архитектурного факультета, плёлся домой после пяти пар, мечтая только о горячем рамёне и мягкой подушке. В руках он сжимал тубус с чертежами, а в ушах играл какой-то расслабляющий трек. Честно, он уже не разбирает, какая музыка есть в его плейлисте. Возле небольшой кофейни в европейском стиле он заметил мужчину. Тот выглядел так, будто сошёл с обложки журнала: длинное тёмное пальто, небрежно намотанный шарф и взгляд, устремленный в экран выключенного телефона. Мужчина выглядел растерянным. Заметив Хосока, он сделал шаг навстречу и заговорил. Его голос был низким, с мягкими, рокочущими нотками, от которых у Хосока по спине пробежали мурашки. — Pardon, monsieur... Pourriez-vous m'aider? Je cherche la galerie d'art moderne, mais mon téléphone vient de s'éteindre. Est-ce que c'est loin d'ici? – спросил незнакомец, глядя Хосоку прямо в глаза. Хосок замер. В голове пронеслось: «О боже, он что, поёт?». Красота французского языка на секунду парализовала его мозг, который и так был перегружен сопроматом. Он понял только одно – от него чего-то хотят. — Э-э... – Хосок судорожно начал вспоминать всё, чему его учили на курсах английского, на которые он сходил три раза. — Оу... Хеллоу. Ват ду ю нид? Он неловко перехватил тубус и активно зажестикулировал. — Ю вонт... гоу? Куда гоу? – Чон покраснел до кончиков ушей, видя, как на губах француза заиграла едва заметная, но очень теплая улыбка. — Зис стрит... гоу стрейт... энд... энд... лефт! Ол райт? Мужчина чуть наклонил голову, внимательно слушая эти лингвистические мучения. — Vous êtes très gentil, mais je не понимаю английский так хорошо, – мягко произнес он, вставляя корейское «не понимаю». Юноша окончательно смутился. Ему очень хотелось помочь этому невероятно красивому человеку, но слова застревали в горле. Он выдал финальный аккорд своего школьного образования: — Сорри, ай донт спик френч. – выпалил он, случайно сократив «French» до чего-то среднего между «француз» и «Франция». Незнакомец не выдержал и негромко рассмеялся. Этот смех был похож на звон хрустальных бокалов. — Меня зовут Юнги, – сказал он, приложив руку к груди, а затем жестами показал на телефон и на картинку галереи, которая все еще слабо светилась на экране перед тем, как тот погас окончательно. — Юнги? – Хосок просиял. Хоть что-то понятное. — О! Юнги-щи, ай ноу! Ай... ай шоу ю! Кам виз ми! Чон зашагал вперед, активно маша рукой, призывая следовать за ним. Юнги пошёл рядом, с интересом разглядывая своего шумного и яркого проводника. Весь путь до галереи Хосок пытался «поддерживать беседу» на своем неповторимом диалекте: — Сеул из бьютифул, ес? Ю... лайк кофе? Ай лайк кофе ту. Ю... фром Париж? Вау... Багет, Эйфель тауэр... Юнги кивал, иногда вставляя короткие фразы на французском, и хотя они не понимали и десяти процентов слов друг друга, между ними возникло странное, уютное тепло. Когда они дошли до входа в галерею, Юнги остановился. Он достал из кармана визитку, на обратной стороне которой быстро написал свой номер телефона, и протянул её Чону. — Merci, Hoseok. Pour le café... demain? – он сделал жест, имитирующий питье из чашки, и вопросительно приподнял бровь. Парень взял карточку, его пальцы на мгновение коснулись горячей кожи Юнги. — Кофе? – Хосок широко улыбнулся, его «сердечко» на губах заставило Юнги на мгновение затаить дыхание. — Окей! Ес! Туморроу! Ай... ай колл ю! Э-э... До свидания! Юнги кивнул, напоследок коснувшись пальцами полей своей воображаемой шляпы в элегантном жесте, и вошёл в здание. Чон ещё пару минут стоял у входа, прижимая тубус к груди и глупо улыбаясь. — Да я прям лингвист, – пробормотал он себе под нос, но тут же посмотрел на номер на карточке. — Но кажется, ему понравилось. Он ещё не знал, что завтра Юнги придёт на встречу с корейским разговорником, а Хосок всю ночь будет учить, как сказать «Ты очень красивый» на языке любви. Весь вечер юноша провёл в обнимку с ноутбуком и переводчиком. Он старательно записывал в блокнот фразы, которые казались ему жизненно важными: «Меня зовут Хосок», «Я учусь на архитектора», «Этот пирожок очень вкусный» и «У тебя потрясающие глаза». Последнее он трижды зачеркнул, густо покраснел, но потом вписал обратно – только на всякий случай. На следующий день он прибежал в то самое кафе на пятнадцать минут раньше. На нем был его «лучший» свитер – оверсайз, цвета топлёного молока, который делал его похожим на уютное облако. Юнги вошёл ровно в назначенное время. Сегодня на нем было тёмно-серое пальто, а волосы были чуть более растрёпаны ветром. Увидев Хосока, он сразу улыбнулся – той самой мягкой, «кошачьей» улыбкой, от которой у студента внутри всё перевернулось. — Bonjour, Hoseok, – произнёс Юнги, присаживаясь напротив. Хосок глубоко вдохнул, выпрямил спину и, глядя в свои записи под столом, выдал: — Бонжур, Юнги-щи! Кофе из гуд? Ой, нет... – он замялся и слегка покраснел, вызывая улыбку у мужчины. Юнги замер на секунду, а потом его глаза превратились в узкие щёлочки от удовольствия. — Всё в порядке. – ответил он на корейском, а затем, к полному шоку Хосока, достал свой телефон и нажал на кнопку воспроизведения в переводчике. Механический женский голос на корейском произнёс: — «Ты выглядишь очень мило в этом свитере». Чон почувствовал, как жар приливает к щекам. Он спрятал лицо в ладонях, но тут же выглянул, не в силах сдержать ответную улыбку. — Спасибо! – выпалил он. — Ю... ю лук вери хэндсам! Вери! Они заказали по латте и десерт. Общение напоминало сложный квест: Хосок отчаянно жестикулировал, вставляя английские слова с сильным акцентом, а Юнги терпеливо слушал, иногда поправляя его или показывая экран телефона с переведённым текстом. — Ты живешь в Париже? – спросил Хосок, имитируя пальцами ходьбу. — Лонг тайм? Юнги кивнул, его взгляд стал немного задумчивым. — Oui. Toute ma vie. – Он быстро набрал в переводчике: «Мои родители корейцы, но я родился во Франции. Приехал сюда на месяц, чтобы найти вдохновение для своей музыки». — Музыка?! – глаза Хосока округлились. — Вау! Ты – композитор? А я танцую, смотри! Хосок вскочил со стула и сделал короткое, но очень техничное движение плечами и руками – маленький фрагмент паппинга прямо посреди кофейни. Юнги смотрел на него, не отрываясь. Его взгляд из вежливо-заинтересованного превратился в нечто гораздо более глубокое и горячее. — Невероятно... – прошептал Юнги. — Ты как солнечный луч. Хосок не понял ни слова, но интонация была такой, что он невольно затих и присел обратно. Между ними повисла та самая пауза, которая случается, когда слова уже не нужны. Юнги протянул руку через стол и на мгновение коснулся кончиков пальцев юноши. — Юнги-щи... – прошептал Хосок, глядя на его пальцы. — Я не говорю по-французки, но... Он приложил руку к сердцу, пытаясь показать, что чувствует этот странный, мгновенный резонанс. Юнги мягко сжал его ладонь. — Все нормально, Хосок. Затем Мин достал свой телефон, открыл камеру и вопросительно посмотрел на Хосока. Тот сразу понял. Он придвинулся ближе, так что их плечи соприкоснулись, и они сделали первое совместное фото. На нем Чон сиял, показывая пальцами «V», а Юнги чуть заметно улыбался, глядя не в объектив, а на профиль парня рядом с ним. Когда пришло время уходить, Юнги проводил Хосока до ворот университета. — Завтра? – с надеждой спросил Хосок, заглядывая в глаза французу. — Мы встретимся? Юнги кивнул, достал ручку и прямо на ладони Хосока написал время — 19:00. — Окей, – Хосок сжал ладонь в кулак, будто пряча там это сокровище. — Гуд бай, Юнги-щи! Мин вдруг шагнул ближе и, прежде чем Чон успел что-то сообразить, коснулся губами его щеки – легкий, почти невесомый французский жест прощания. — À demain, mon soleil, . – тихо сказал он и, развернувшись, пошел прочь, оставив Чона стоять посреди улицы с пылающим лицом и абсолютно пустыми мыслями в голове. Хосок еще долго смотрел ему вслед, а потом подпрыгнул на месте и радостно крикнул: — До завтра! Комната Хосока этой ночью напоминала штаб-квартиру безумного лингвиста. На столе громоздились пустые кружки из-под кофе, гора скомканных чертежей была безжалостно отодвинута в сторону, а на экране ноутбука светилось видео под названием: «Французский за 24 часа: от нуля до уровня "Я тебя люблю"». — Бон-жюрррр... – Хосок старательно пытался воспроизвести этот специфический французский звук «R», больше похожий на легкое полоскание горла. — Бонжу-хххррр. О боже, я звучу как сломанная кофемашина. Он отмотал видео назад. Миловидная девушка-блогер с экрана весело щебетала: «Повторяйте за мной: Enchanté». — Аншантэ... – повторил юноша, записывая слово в блокнот и рисуя рядом маленькое сердечко. Он наткнулся на фразу «Je veux t'embrasser» и тут же испуганно захлопнул блокнот, вспомнив вчерашний поцелуй в щеку. Его лицо снова начало гореть. — Спокойно, Хосок, спокойно! – он похлопал себя по щекам. — Тебе нужно просто выжить завтра на свидании и не опозориться. Давай ещё раз: Je t'aime... Нет, слишком рано! Tu es beau.. Да, это подойдёт. К трём часам ночи Хосок выучил алфавит, названия пяти овощей и пару фраз. К пяти утра он заснул прямо на клавиатуре, и его последней мыслью было: «Французский – это как архитектура, только вместо кирпичей – звуки, которые невозможно произнести». Утро в университете встретило его ярким солнцем и невыносимым звоном в ушах. Хосок шёл по коридору, пошатываясь от недосыпа, но с абсолютно блаженной улыбкой на лице. В одной руке он держал стакан с карамельным латте, а в другой – тот самый блокнот. — О-о-о, посмотрите-ка, кто это у нас вернулся из мира живых мертвецов! Прямо перед ним, прислонившись к колонне, возник Ким Тэхён. На нем был огромный дизайнерский пиджак и берет, который он надел, видимо, чисто из эстетических соображений (или почувствовав близость французской темы в жизни друга). — Бонжур, Тэ-Тэ! – радостно воскликнул Хосок, пытаясь изобразить французский прононс. Тэхён застыл, медленно снял солнцезащитные очки и внимательно осмотрел Хосока с ног до головы. — Бонжур? Хён, ты что, пересмотрел рататуй? Или ты наконец-то сошел с ума от своих чертежей? – Тэхён подошёл ближе и потыкал пальцем в темные круги под глазами Хосока. — Ты не спал. И ты пахнешь кофе и... какими-то странными надеждами. Выкладывай. Хосок огляделся по сторонам и, схватив Тэхёна за локоть, затащил его в ещё пустую аудиторию. — Тэ, ты не поверишь... Я встретил его. Он – француз! То есть кореец, но француз! Юнги-щи! Он вчера поцеловал меня... вот сюда! – Хосок ткнул пальцем в свою щеку. Тэхён округлил глаза, его брови взлетели так высоко, что скрылись под челкой. — Француз? Поцеловал? Хён, я оставил тебя всего на один вечер, а ты уже закрутил роман с иностранным принцем? – Тэхён внезапно засиял. — Так вот почему ты пытался рычать при приветствии, учишь язык? — Это очень сложно, Тэ! – Хосок в отчаянии плюхнулся на парту. — У них столько правил! Почему «H» не читается? Зачем им столько букв, если они произносят только половину? И он такой... такой классный. Он музыкант! Тэхён по-хозяйски уселся рядом и отобрал у Хосока блокнот. — Так, посмотрим... «Же маппель Хосок»... «Ву вуле дансэ авек муа»... Хён, ты серьёзно записал фразу «Хотите ли вы потанцевать со мной»? Это же классика! — Я подумал, это будет романтично, – буркнул Хосок, отнимая блокнот. — Мы идём сегодня в семь вечера. Тэ, помоги мне! Как мне выглядеть так, будто я понимаю, что он говорит? Тэхён хитро прищурился. В его голове уже зрел план. — Слушай сюда. Тебе нужен стиль «парижский шик», но с корейской душой. И забудь про овощи, Хосок. Учи только комплименты. Если он что-то говорит, а ты не понимаешь – просто улыбайся и говори: «C’est magnifique» . Это работает в любой ситуации! — Сэ маньифик? – переспросил Хосок. — Именно! Попробуй. — Сэ... маньифик! – Хосок постарался добавить в голос томности. — Почти. Только не делай такое лицо, будто у тебя зуб болит, – хохотнул Тэхён. — Ладно, француз. После занятий я помогу тебе выбрать одежду. Мы сделаем из тебя мечту любого парижанина! Чон засмеялся, чувствуя, как поддержка друга придаёт ему сил. Он ещё не знал, что этим вечером Юнги готовит для него сюрприз, который не сможет перевести ни один словарь в мире. После пар Тэхён, как и обещал, взял всё в свои руки. Он притащил Хосока в общежитие и устроил там настоящий модный приговор. — Так, это слишком официально. Это – слишком по-детски. О, а это... это то, что нужно! – Тэхён выудил из шкафа Хосока чёрные узкие брюки и темно-синий шелковый кардиган. — Добавим берет? — Тэ, если я надену берет, он подумает, что я над ним издеваюсь! – запротестовал Хосок, пытаясь одновременно натянуть носок и повторить фразу: Tu es très gentil — Ладно, без берета. Но этот парфюм – обязательно, – Тэхён пшикнул на друга облаком аромата с нотами сандала и цитруса. — Всё, хён. Ты выглядишь как модель с обложки журнала, которая случайно заблудилась в Сеуле. Главное – помни: если не знаешь, что сказать, просто смотри ему в глаза и загадочно улыбайся. Чон кивнул, хотя его колени подкашивались не то от страха, не то от пятой чашки кофе за день. В семь вечера Хосок уже стоял у входа в небольшой парк, где они договорились встретиться. В руках он сжимал маленькую коробочку с традиционными корейскими сладостями – Тэхён подсказал, что это будет отличным «ответным жестом» на вчерашний кофе. Юнги появился из сумерек, словно видение. На этот раз на нем была кожаная куртка поверх простой белой футболки. Заметив Хосока, он замедлил шаг, и его взгляд скользнул по новому образу студента. Юнги явно оценил старания Тэхёна: его брови удивлённо приподнялись, а на губах заиграла довольная ухмылка. — Добрый вечер, Хосок, – мягко произнес он, подходя вплотную. — Tu es magnifique. «Манифик! Он сказал это слово!» – пронеслось в голове у Хосока. Он набрал в легкие побольше воздуха и, стараясь не заикаться, выдал свою заготовку: — Бон-сва-хррр, Юнги! – Хосок чуть не закашлялся на французском «R», но продолжил: — Ту... ту э трэ жанти. И... и вот! – он протянул коробочку. — Бон аппети! Юнги замер, глядя на коробочку, а потом на раскрасневшегося от усердия Хосока. Его смех был тихим и хриплым – звук, который Хосок готов был слушать вечно. — Спасибо, – Юнги принял подарок и вдруг сделал шаг ещё ближе, нарушая все границы личного пространства. Он достал телефон и показал экран. Там было написано на корейском: «Твое произношение ужасно, но это самое милое, что я слышал в жизни». Хосок притворно надулся, но Юнги легонько щёлкнул его по носу. — Не обижайся, – позвал он, кивнув в сторону аллеи. — Пойдём, покажу тебе кое-что. Они пошли по парку. Хосок то и дело заглядывал в свой блокнот, подсвечивая его экраном телефона, и пытался вставлять выученные за ночь слова. — Юнги, лук! Ля люн! – он указал на небо. — Oui, la lune, – согласился Юнги. — Elle est belle, n'est-ce pas? Хосок вспомнил совет Тэхёна и, глядя на Юнги, с придыханием произнёс: — Сэ маньифик! Юнги остановился под деревом, где свет фонарей создавал причудливые тени. Он повернулся к парню, и его лицо стало серьёзным. — Хосок – тихо позвал он. — Посмотри на меня. Хосок поднял взгляд. Юнги медленно потянулся к карману куртки и достал... наушники. Один он протянул Чону. — Твоя песня? – догадался Хосок. Юнги кивнул и включил песню. В ушах юноши зазвучала меланхоличная, но невероятно красивая фортепианная мелодия, в которую постепенно вплетался бит. Это была музыка Юнги – холодная, как парижский дождь, и тёплая, как сеульское солнце. Они стояли в тишине парка, связанные одним проводом наушников. Хосок чувствовал, как ритм музыки совпадает с его пульсом. Он посмотрел на Юнги и понял, что никакие слова – ни французские, ни корейские – не смогут описать этот момент. Юнги вдруг заговорил, и на этот раз он не стал тянуться за переводчиком. Его голос звучал низко и искренне: — Je ne sais pas combien de temps je vais rester ici... mais je veux passer chaque minute avec toi. Хосок не понял слов, но он почувствовал их вес. Он улыбнулся – той самой улыбкой, которую Тэхён называл «солнечной», – и крепко сжал руку Юнги. Музыка в наушниках стихла, но тишина, повисшая между ними, не была неловкой. Она была наполнена электричеством. Юнги медленно забрал наушник из рук Хосока, его пальцы на мгновение задержались на ладони парня. — Это моя песня. – прошептал Юнги, глядя прямо в глаза юноши. — Для тебя. Хосок почувствовал, как сердце сделало кульбит. Он не знал французского, но интонация Юнги – эта смесь хрипотцы и нежности – была понятнее любого перевода. Хосок быстро открыл приложение-переводчик на телефоне, его пальцы дрожали от волнения. Он набрал: «Это самая красивая музыка, которую я слышал. Она звучит как ты». Юнги прочитал экран, и его лицо на миг осветилось такой искренней, почти детской радостью, что Хосок на мгновение перестал дышать. Юнги забрал телефон у Хосока и набрал ответ: «Тогда я буду играть для тебя каждый день. Пока я здесь». «Пока я здесь». Эти слова кольнули Хосока. Он знал, что Юнги приехал в Сеул всего на месяц для записи альбома и нескольких выступлений. Время было их главным врагом. Они дошли до остановки автобуса. Юнги остановился и, прежде чем Хосок успел что-то сказать, снял свой шарф и обмотал его вокруг шеи младшего. — Уже холодно, – мягко сказал он. — Сладких снов. И снова этот поцелуй. На этот раз не в щеку, а в самый уголок губ – мимолётный, невесомый, пахнущий кофе и чем-то неуловимо французским. Юнги развернулся и пошёл прочь, скрываясь в ночной дымке, оставив Хосока стоять на тротуаре с колотящимся сердцем и лицом, пылающим ярче светофора. Когда Хосок ввалился в комнату общежития, он выглядел так, будто его ударило молнией, но он был этому очень рад. Тэхён, сидевший в маске для лица и с огурцами на глазах, мгновенно подскочил. — Так! – закричал Тэхён, роняя один огурец. — Судя по твоему лицу, либо ты выиграл в лотерею, либо этот француз знает толк в романтике! Рассказывай всё! В деталях! Был ли берет? Был ли багет? Был ли поцелуй под луной? Хосок повалился на кровать, уткнувшись лицом в шарф Юнги. — Тэ... он дал мне послушать свою песню. Она... она такая глубокая. И он поцеловал меня. Вот сюда. – Он коснулся уголка губ. Тэхён драматично схватился за сердце и упал обратно в кресло. — Мой маленький Хоби-хён растет! Но подожди... – Тэхён прищурился. — Он же скоро уезжает? Что ты будешь делать? Хосок замер. Радость на мгновение отступила. — Я не знаю. Но я хочу показать ему свой мир, пока он здесь. Завтра я приглашу его в танцевальную студию. Танец – это ведь тоже язык, верно? Мне не нужен будет словарь, чтобы сказать ему, что я чувствую, когда я танцую. Тэхён одобрительно закивал: — Гениально! Архитектура тела! Музыка в движении! Хён, ты – романтик восьмидесятого уровня. Завтра мы выберем тебе самый крутой танцевальный костюм. Никаких беретов, только стиль и страсть! Хосок улыбнулся, достал телефон и увидел новое сообщение. + 1 аудио вложение. Min Yoongi: «Je pense à toi. Bonne nuit, mon soleil». Хосок не стал переводить фразу «mon soleil». Он и так знал, что это значит. Потому что в эту ночь его личным солнцем стал один неразговорчивый французский музыкант с кошачьими глазами. Следующий день в университете пролетел как в тумане. Чон чертил план здания, но вместо окон и дверей у него получались нотные знаки. Вечером он уже ждал Юнги у входа в танцевальный зал. На Хосоке были свободные спортивные штаны и белая майка, открывающая его сильные плечи — результат многолетних тренировок. Юнги пришел вовремя. Он выглядел немного уставшим, но, увидев Хосока в этой обстановке, его взгляд мгновенно стал сосредоточенным. — Юнги! Велком! – Хосок широко улыбнулся и жестом пригласил его войти. — Смотри на меня. Он включил ту самую мелодию, которую Юнги дал ему послушать вчера. Юнги замер у стены, сложив руки на груди. Музыка наполнила зал. Хосок начал двигаться. Это не было похоже на его обычные тренировки. Это была идеальная импровизация, он чувствовал трек полностью. Каждый жест, каждый прыжок и поворот были ответом на те звуки, что создал Юнги. Это был разговор без слов. Хосок летал по залу, выражая в танце всё: и восторг от их встречи, и грусть от скорой разлуки, и ту искру, что вспыхнула между ними. Когда музыка стихла, Хосок тяжело дышал, стоя посреди зала. Юнги медленно подошел к нему. В его глазах читалось восхищение, смешанное с чем-то более сильным. Он протянул руку и стер капельку пота со лба Хосока. — Невероятно.. – тихо сказал Юнги. — Tu es la musique , Hoseok. Он достал телефон и быстро набрал сообщение в переводчик: «Я хочу написать для тебя целый альбом. Чтобы ты никогда не переставал танцевать под мою музыку. Даже когда я буду далеко». Хосок прочитал это, и его сердце сжалось. Он понял, что не готов его отпускать. Юнги стоял так близко, что Хосок чувствовал жар, исходящий от его тела после танца. В воздухе замерло эхо последней ноты, а между ними – невысказанное признание. Юнги медленно поднял руку и коснулся шеи Хосока, там, где бешено билась жилка. — Ton cœur... il bat si vite, прошептал Юнги, и его большой палец нежно погладил скулу Хосока. — C'est aussi de la musique. Хосок не понимал слов, но он понимал взгляд. Глаза Юнги, обычно холодные и отстраненные, сейчас горели мягким, обволакивающим светом. Хосок накрыл руку Юнги своей, прижимая её плотнее к своей щеке. — Юнги... нот стоп, – выдохнул Хосок. — Don't stop. Юнги едва заметно улыбнулся. Он достал телефон и быстро продиктовал фразу в переводчик. Электронный голос произнёс на корейском: «Я хочу запомнить этот момент. Пойдём со мной? Я знаю одно место». Через полчаса они оказались на крыше старого здания в районе Мапхо. Это было тайное место Юнги – здесь находилась небольшая студия его знакомого продюсера. С крыши открывался вид на ночной Сеул: река Ханган извивалась светящейся змеёй, а огни машин сливались в бесконечные золотые нити. Юнги достал из сумки две банки холодного пива и пакет с острыми снеками, которые он купил в круглосуточном магазине по пути. — Извини, это не шампанское, – усмехнулся он, протягивая банку Хосоку. — Но вид отсюда прекрасен. Они сели на край бетонного парапета, свесив ноги вниз. Хосок сделал глоток, чувствуя, как приятная прохлада смывает усталость дня. Он посмотрел на Юнги: тот сидел, подставив лицо ночному ветру, и его светлые волосы смешно полоскались. — Юнги-я, – позвал Хосок. — Франция... какая она? Твой дом? Юнги задумался, подбирая слова. Он начал говорить медленно, помогая себе жестами и иногда заглядывая в телефон. — Paris... c'est gris. Mais c'est un beau gris.– Он посмотрел на небо. — Там много старых камней, много истории. Но там... одиноко. До того, как я встретил тебя здесь, музыка была моим единственным другом. Хосок слушал, затаив дыхание. Он вдруг понял: этот парень, который кажется таким успешным и недосягаемым, на самом деле так же искал тепла, как и все остальные. — Теперь... не одиноко, – Хосок уверенно взял Юнги за руку. — Я. Ты. Сеул. Окей? Юнги посмотрел на их переплетенные пальцы. Его губы дрогнули. — Oui, Hoseok. Maintenant, ce n'est plus solitaire. В этот момент телефон Хосока в кармане неистово завибрировал. Это был Тэхён. Хосок закатил глаза, но ответил на звонок. — Хён! – заорал Тэхён так громко, что Юнги тоже услышал. — Я всё узнал! Завтра в Кёнбоккуне будет ночная экскурсия! Ты должен его туда повести! Надень ханбок, он сойдёт с ума! И не забудь купить ему те розовые пирожные, которые он вчера рассматривал в витрине! Хён, ты слушаешь?! Если ты его сейчас целуешь, просто нажми один раз на кнопку громкости! Хосок покраснел до корней волос и быстро сбросил вызов. — Тэхён он... сумасшедший друг, – пробормотал он, пытаясь оправдаться. Юнги тихо рассмеялся. Он всё понял. — Il t'aime beaucoup, ton ami. Et il a raison... – Юнги отставил банку в сторону и повернулся к Хосоку всем телом. — Je veux te voir en costume traditionnel. Mais pour l'instant.. Он не стал договаривать. Юнги сократил расстояние между ними, и на этот раз это не было случайным касанием или поцелуем в уголок губ. Он осторожно, словно спрашивая разрешения, коснулся губ Хосока своими. Это было похоже на первый глоток вина – терпко, сладко и кружило голову. Хосок ответил на поцелуй, запуская пальцы в мягкие волосы Юнги. Весь мир – с его языковыми барьерами, будущими расставаниями и советами Тэхёна – перестал существовать. Был только ритм их дыхания, один на двоих. Когда они отстранились друг от друга, Юнги прошептал прямо в губы Хосоку: — Je suis tombé amoureux de toi, mon soleil. Хосок не знал французского. Но в ту ночь ему не нужен был переводчик, чтобы понять – это было признание. Утро в общежитии началось не с будильника, а с того, что Тэхён бесцеремонно стянул с Хосока одеяло, размахивая вешалками, на которых висели слои шелка и вышивки. — Хён, подъем! – провозгласил Тэхён, чей энтузиазм мог бы запитать небольшую электростанцию. — Сегодня не просто свидание. Сегодня – культурная экспансия. Мы должны показать этому французскому коту, что корейские мужчины – это воплощение изящества и стиля. Хосок, щурясь от яркого света, сел в кровати. Его сердце тут же сделало привычный уже кувырок при мысли о вечерней встрече. — Тэ, это не слишком? Это же просто прогулка по дворцу... — «Просто прогулка»? – Тэхён прижал руку к груди, изображая глубокое оскорбление. — Вы идёте в Кёнбоккун ночью. Это самое романтичное место в Сеуле! Там оживают призраки королей и шёпот истории. Ты не можешь пойти туда в своих обычных оверсайз-худи, какими бы классными они ни были. Следующие три часа превратились в хаос. Тэхён достал «секретное оружие» – современный ханбок от молодого дизайнера. Это был глубокий темно-синий цвет, почти черный, с серебристой вышивкой на манжетах, изображающей журавлей среди облаков. Широкий пояс подчеркивал тонкую талию Хосока, а летящие полы верхней накидки добавляли каждому его движению танцевальную легкость. — Ты выглядишь как наследный принц, который сбежал из дворца, чтобы влюбиться в простого уличного музыканта, – вынес вердикт Тэхён, поправляя воротник Хосока. — Только вместо флейты у твоего музыканта – синтезатор и французский акцент. Хосок посмотрел на себя в зеркало. Он едва узнавал парня в отражении. Его движения стали более сдержанными, спина выпрямилась сама собой. — Спасибо, Тэ. Ты лучший. — Я знаю, – подмигнул Тэхён. — А теперь иди. И помни: если он не поцелует тебя на мосту у павильона Хянвонджон, я лично аннулирую его визу! Кёнбоккун ночью был окутан магией. Огромные ворота светились тёплым золотом, а внутри дворцового комплекса тишина была такой густой, что казалась осязаемой. Юнги ждал у входа. Он стоял, прислонившись к каменной колонне, в длинном чёрном пальто и со своим неизменным шарфом, который Хосок вернул ему сегодня утром. Когда Чон подошел ближе, Юнги медленно поднял голову. Его взгляд замер. Он окинул юношу взглядом с ног до головы, и на мгновение в его глазах отразилось такое неприкрытое восхищение, что Хосок почувствовал, как щеки начинают гореть. — Хосок-а.. – выдохнул Юнги. — Tu es... magnifique. Incroyable. Юнги подошёл вплотную. Его пальцы осторожно коснулись серебристой вышивки на рукаве Хосока. — C’est comme si le ciel nocturne s’était posé sur toi, – прошептал он. Хосок улыбнулся, чувствуя, как неловкость исчезает, сменяясь глубоким теплом. Его каждый раз продёргивало от томного французского, хоть и перевод он плохо понимал. — Сегодня... я твой гид, – сказал он, протягивая руку. — Пойдем. Они шли по пустынным аллеям дворца. Свет традиционных фонарей отбрасывал длинные причудливые тени на каменные плиты. Юнги шел чуть позади, завороженно оглядываясь по сторонам. Он то и дело доставал телефон, чтобы записать звуки: шорох гравия под ногами, скрип старого дерева, далёкий шум ветра в соснах. — Séoul cache bien ses secrets, – сказал Юнги, когда они вышли к пруду, в центре которого стоял павильон Кёнхвелу. — C’est si paisible. En France, nous avons des châteaux, mais ici... ici, il y a une âme différente. Une mélodie calme. Они остановились у воды. Отражение павильона в тёмной глади пруда было идеальным. Юнги достал наушники и протянул один Хосоку. — Я закончил ту мелодию вчера, после нашей встречи. Чон надел наушник. Музыка началась с мягкого перебора струн – что-то напоминающее звук корейской цитры каягым, но переплетённое с современным битом и нежным фортепиано. Это была песня о встрече двух миров. О том, как холодный Париж встретил солнечное сердце Сеула. Хосок слушал, и у него перехватило дыхание. Он чувствовал в этой музыке себя. Свои прыжки, свои улыбки, свой страх потерять этого человека. — Это я? – тихо спросил Хосок, указывая на свое сердце. Юнги кивнул, глядя на воду. — C'est toi. Ma muse. Они дошли до маленького мостика. Юнги внезапно остановился и повернулся к Хосоку. Воздух стал прохладнее, но между ними искрило электричество. — Хосок. – Юнги заговорил серьезно, тщательно подбирая корейские слова. — Я... уезжаю через десять дней. Сердце юноши болезненно сжалось. Реальность ворвалась в их сказку. — Десять дней... – повторил он. — Это мало. — C’est très peu, – согласился Юнги, переходя на французский, потому что эмоции переполняли его. — Mais je ne veux pas que ça s'arrête. Je veux que tu viennes à Paris. Juste pour une semaine. Pour voir mon monde. Pour danser sous la pluie de Seine. Он достал из кармана маленькую коробочку. Внутри не было кольца – там лежал серебряный кулон в виде маленького нотного знака, переплетенного со знаком бесконечности. — Pour que tu te souviennes de ma musique. Et de moi. Хосок взял кулон. Его пальцы дрожали. Он посмотрел на Юнги – этот человек за короткое время стал для него важнее, чем все чертежи и танцевальные залы мира. — Я приеду, – твердо сказал Хосок. — Я найду тебя в Париже. Но сейчас... Он притянул Юнги за лацканы пальто. На этот раз инициатива была в его руках. Хосок поцеловал его – глубоко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё свое обещание. Юнги ответил с такой же страстью, обнимая Хосока за талию и прижимая к себе, словно пытаясь слиться с ним воедино под покровом древнего дворца. Над ними светила полная луна, и журавли на рукавах ханбока Хосока казались живыми в этом мерцающем свете. Десять дней – это было бесконечно мало. Но этой ночью время для них остановилось. Когда Хосок вернулся в общежитие под утро, Тэхён уже спал, свесив ногу с кровати. На телефоне были непрочитанные сообщения от него же: «Ну как? Поцелуй был? Если нет, я выкидываю твои любимые кроссовки». Хосок улыбнулся, сжал в руке серебряный кулон и прошептал в пустоту комнаты: — Je t'aime, Yoongi. Он ещё не знал, как получит визу и как найдёт деньги на билет, но он точно знал одно: его танец только начинается. И теперь у него была самая лучшая музыка в мире. Следующие десять дней пролетели как в ускоренной перемотке. Это было странное, лихорадочное время, когда каждый час казался драгоценным слитком золота, который они пытались потратить как можно осознаннее. На третий день Хосок понял, что больше не может скрывать Юнги от Тэхёна – тот грозился объявить голодовку или, что хуже, начать слежку. Встречу назначили в небольшом уютном кафе в районе Хондэ. Тэхён пришел во всеоружии: в берете, с блокнотом и взглядом инквизитора. Юнги, напротив, был непривычно спокоен. Он просто заказал Тэхёну самый дорогой десерт и вежливо слушал его бесконечные вопросы, которые Хосок едва успевал переводить. — Скажи ему, — шептал Тэхён, прищурившись, — что если он обидит тебя, я найду его даже под Эйфелевой башней. У меня есть связи среди уличных художников Монмартра! Юнги, выслушав перевод, слегка усмехнулся и ответил на безупречном корейском, глядя Тэхёну прямо в глаза: — Он – мой свет. Свет не ломают, за светом следуют. Тэхён был в ступоре, но после улыбнулся, и остаток вечера учил его корейским ругательствам, пока Хосок со смехом закрывал лицо руками. Ночи они проводили в студии. Юнги работал над треком, который он назвал «Gwanghwa». Хосок танцевал в тесном пространстве между микшерным пультом и диваном, его тени метались по стенам, а Юнги ловил каждый его жест, превращая движение в звук. В один из вечеров Юнги записал голос Хосока – просто его смех и тихое «Привет», вплетая их в канву мелодии. Чем ближе был день отлета, тем тише они становились. Они больше не ходили в шумные места. Просто гуляли по набережной Хангана, ели острую лапшу из стаканчиков и смотрели на мосты. Юнги учил Хосока важным фразам: — Je t'attendrai, – шептал он, поправляя воротник пальто Хосока. — Это значит: «Я буду тебя ждать». Повтори. — Же... та-тандре... – старательно выговаривал Хосок, чувствуя, как внутри всё сжимается. В последнюю ночь они почти не спали. Сидели в комнате Хосока, окруженные открытыми чемоданами. Юнги подарил Хосоку свой старый черный блокнот, в котором на каждой странице были наброски мелодий, а в самом конце – вложенный билет на самолет Сеул-Париж с открытой датой. — Это не подарок, – сказал Юнги. — Это обещание. Аэропорт Инчхон встретил их холодным стерильным светом и бесконечным гулом голосов. Хосок чувствовал себя так, будто он находится внутри огромного часового механизма, который неумолимо отсчитывает секунды до взрыва. Юнги стоял у стойки регистрации, его чемодан уже исчез на ленте транспортера. На нем было то самое пальто, в котором он пришел на первую тренировку. — Юнги-я... – голос Хосока дрогнул. Он ненавидел прощания. В танце всегда был финал, поклон и уход со сцены, но здесь не было аплодисментов. Только пустота в груди. Юнги подошел к нему и обхватил его лицо ладонями. Его пальцы были холодными, но взгляд – обжигающим. — Regarde-moi, Hoseok,– потребовал он. — Смотри на меня. Это не конец. Это только пауза в песне. Он достал из кармана свой плеер – тот самый, на котором они слушали музыку в их первую ночь. — Здесь всё. Наша неделя. Слушай это, когда будет грустно. Объявили посадку на рейс до Парижа. Голос диктора прозвучал как приговор. Юнги прижал Хосока к себе, зарываясь носом в его волосы, впитывая запах его парфюма и кондиционера для белья – запах, который теперь навсегда будет ассоциироваться у него с Сеулом. — Je t'aime, — прошептал Юнги так тихо, что звук почти потерялся в шуме аэропорта. Хосок отстранился, быстро вытер глаза рукавом и широко, сквозь слезы, улыбнулся – той самой улыбкой, в которую Юнги влюбился. — Иди. И пиши музыку. Очень много музыки. Чтобы я слышал её даже отсюда. Юнги кивнул, подхватил рюкзак и пошел к зоне контроля. Он обернулся лишь один раз, подняв руку с тем самым серебряным браслетом, который Хосок заметил в первый день. Хосок стоял у панорамного окна и смотрел, как огромный стальной самолет с логотипом Air France разгоняется по полосе и взмывает в серое корейское небо, превращаясь в маленькую точку. Он надел наушники, которые оставил ему Юнги, и включил трек. Из динамиков полился знакомый бит, смешанный со звуками ночного Сеула и смехом юноши. Мелодия была грустной, но в ней была надежда – ритм, под который невозможно было просто стоять на месте. Хосок сделал первый танцевальный шаг прямо там, в зале ожидания. Маленькое, едва заметное движение плечом. — Париж ждет меня, – сказал он про себя. Первое утро после отъезда Юнги было самым тяжелым. Хосок проснулся от привычного ощущения, что сейчас нужно проверить телефон и договориться о встрече у ворот университета, но реальность обрушилась на него вместе с тишиной пустой комнаты. На тумбочке лежал черный блокнот, а на шее холодил кожу серебряный кулон. Первые три дня Хосок был похож на тень. Он ходил на лекции, машинально записывал что-то в тетрадь, но мысли его были за тысячи километров. Тэхён, видя состояние друга, не пытался его тормошить шутками. Вместо этого он молча приносил Хосоку его любимый латте и оставлял на столе шоколадки. — Хён, – тихо сказал Тэхён на четвертый день, когда Хосок в очередной раз застыл, глядя в окно на заходящее солнце. — Ты не теряешь его. Ты просто ждешь начала следующего акта. Но чтобы он начался, тебе нужны деньги на билет, виза и, честно говоря, новый танец. Старый ты уже перерос. Эти слова подействовали как ледяной душ. Хосок посмотрел на свои руки, потом на билет с открытой датой. Тэхён был прав. Париж – это не просто город, это вызов. И он не мог приехать туда «просто парнем из Сеула». Он должен был приехать туда как профессионал. Хосок превратил свою тоску в топливо. Он составил жесткий график: 1. Учеба: Сдать все хвосты экстерном, чтобы получить разрешение на учёбу в дистанционном формате за границей, а так же выучить французский. 2. Работа: Он взял дополнительные часы в танцевальной студии как инструктор и устроился на ночные смены в круглосуточный магазин. 3. Тренировки: Каждую свободную минуту он проводил в зале, оттачивая движения под трек «Gwanghwa», который прислал ему Юнги. Его танец изменился. В нем появилась новая глубина – та самая «французская» меланхолия, смешанная с корейской страстью. Ученики в студии шептались, что Хосок-сенсей теперь танцует так, будто внутри него горит невидимое пламя. Разница в семь часов стала их проклятием и благословением. Когда Хосок возвращался с ночной смены, выжатый как лимон, в Париже был вечер. Они созванивались по FaceTime. Экран телефона становился их общим миром. Юнги показывал ему огни ночного Парижа, гуляя по набережной Сены. — Regarde, Hoseok-ah, – шептал Юнги, направляя камеру на Эйфелеву башню, которая мерцала вдали. — Скоро ты будешь здесь, со мной. Хосок, сидя на полу в шумном корейском магазине среди коробок с лапшой, улыбался так сильно, что болели скулы. — Я надеюсь ты поцелуешь меня там. – на что Мин в ответ смеётся. Юнги в ответ присылал ему новые фрагменты музыки. Он начал писать альбом, и каждая песня была письмом к Хосоку. Юнги рассказывал, что его продюсеры в восторге от нового звучания – более живого, ритмичного, «солнечного». Через два месяца в Сеуле объявили о крупном международном баттле «Street Soul», главным призом в котором был солидный денежный грант и контракт с европейским агентством. Хосок знал: это его билет. Он тренировался до изнеможения, до стертых в кровь стоп. В день финала Тэхён пришел с огромным плакатом с многозначимой фразой: «Хосок – танцевальный король» Когда Чон вышел на сцену, он не видел судей. Он закрыл глаза и представил, что находится в Кёнбоккуне, под светом луны, а Юнги стоит за пультом. Он танцевал не для победы, а для того, чтобы сократить расстояние между Сеулом и Парижем. Его движения были настолько легкими и полетными, что зал затих в изумлении. Когда объявили победителя, Хосок не сразу понял, что произнесли его имя. Тэхён выскочил на сцену, сбивая его с ног в объятиях. С официальным разрешением о переводе на дистанционное обучение и одобренной визой, Хосок стоял в своей комнате, которая теперь казалась ему тесной. Его чемодан был собран. В нем лежал тот самый современный ханбок, блокнот Юнги и куча корейских сладостей для одного ворчливого французского музыканта. — Ну что, Принц Кёнбоккуна, – Тэхён прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. В его глазах стояли слезы, хотя он пытался улыбаться. — Пора лететь к своему композитору. Хосок обнял друга так крепко, как только мог. — Спасибо за всё, Тэ. Я буду ждать тебя в Париже. — Я уже скучаю! – шмыгнул носом Тэхён.