Алкоголь — зло, родительство — хаос

Хикару пришёл в сад с красными, опухшими глазами. Он молча сидел в углу, не отвечая на знаки Юки. Его дедушка, с которым он жил, ночью уехал в больницу. И не вернулся. Юки не понимал. Он осознавал, что можно сломать игрушку, можно разлить сок, можно удариться. Но как может «уехать» человек? И почему от этого не помогает ни клей, ни тряпка, ни поцелуй? Он подошёл к Хикару, сел рядом молча. Минуту. Две. Потом осторожно положил рядом свою самую ценную вещь — отполированный до блеска синий камушек с реки. Мальчик посмотрел на камень, потом на друга. Его губы задрожали. — У меня тоже был камень. Гладкий. Дед нашёл. Теперь он… там. Юки не знал, что сказать. Ни одного жеста в их языке не было для этой «дыры», которая была в его приятеле. Он взял камень и вложил его Хикару в руку. — Держи. На время. Пока твой не вернётся. Он не верил, что «тот» вернётся. Но так было нужно сказать. Чтобы дыра хоть немного прикрылась. Дома Юки был мрачнее тучи. Ходил потерянный, неприкаянный туда-сюда. За ужином он внезапно спросил: — А вы уедете в больницу? Ген и Сенку переглянулись. — Когда-нибудь, вероятно, да, — осторожно сказал ученый. — Это статистическая неизбежность. — И не вернётесь? — Юки поднял испуганный взгляд. — Солнышко, — мягко начал Асагири. — Мы постараемся вернуться. Обещаем. Но бывает, что люди уходят насовсем. Это называется… — Прекращение функционирования биологической системы, — безжалостно закончил Сенку, видя, что супруг тонет в эвфемизмах. — Смерть. Да, люди умирают. Юки смотрел на них, и в его глазах бушевала буря. Страх, неприятие, отчаянье. Понимание того, что даже эта система, его мир, его папы, — не вечна. Что в ней тоже могут быть невосполнимые потери. — Это плохая система, — тихо вынес вердикт он. — а у вас уже кто-то ум… — Юки задумался, как правильно сказать. — Умирал, —тихо сказал Сенку. Он отодвинул тарелку и сложил руки на столе, приняв позу для повествования. — У меня был отец. Бьякуя. — Он тоже… перестал функинировать? — Функционировать. — поправил Ишигами. — Да. Очень давно. За тысячи лет до сегодняшнего дня. Юки нахмурился, пытаясь представить такую пропасть времени. Она не укладывалась. — Ты… плакал? Ген внутренне сжался. Но Сенку ответил без колебаний: — Да. Один раз. Когда узнал, что его больше нет. Это была логичная реакция на потерю важнейшего элемента системы. — А какой он был? — Юки подтянул ноги к себе на стул, обхватив их руками. Он чувствовал, что нащупал что-то огромное и важное, как закон гравитации, только про людей. Сенку на секунду задумался, его взгляд ушёл куда-то в прошлое, сквозь стены и века. — Он был астронавтом. Он собирал людей и мечты. — Учёный говорил непривычно медленно, подбирая слова не из научного лексикона. — Он верил в меня, когда никто не верил. Продал свою машину, чтобы купить мне микроскоп. Говорил, что моя наука — это самый дорогой в мире двигатель. — Он тебя любил, — тихо вставил Ген, и голос его был нежным, как плед. — Определение «любви» субъективно, — автоматически поправил его Сенку, но тут же смягчился. — Но да. Его алгоритмы принятия решений всегда учитывали моё благополучие как высший приоритет. Даже когда он улетал в космос, он обещал привезти мне сувенир. И привёз. — Ишигами почти улыбнулся. — Целую планету, заваленную работой по её восстановлению. Типично для него. Юки сидел, вжав подбородок в колени, переваривая информацию. Целая планета в качестве сувенира за смерть? Это было слишком абстрактно. Его мир состоял из конкретики: камешков, супа, папиных объятий. Он вернулся к понятному. — А что нужно делать? Когда человек уезжает насовсем? — спросил он, и в его голосе прозвучала та же практичная интонация, с которой он спрашивал, как чинить сломанную машинку. Ген перехватил инициативу, чувствуя, что Сенку сейчас уйдёт в теоретические дебри о культурных погребальных практиках человечества. — Люди помнят, зайчик. Говорят о них. Делают что-то хорошее, потому что они этого хотели бы. Иногда плачут, когда становится очень грустно, что их нет рядом. Это нормально. — Хикару плакал, — констатировал Юки. — У него глаза были как два красных мячика. Это потому, что грусть вытекает? — Грусть — это химическая реакция в мозге в ответ на потерю, — начал было Ишигами, но, поймав взгляд супруга, переформулировал. — Да. Она может вытекать. В виде слёз. — У меня не вытекает, — задумчиво сказал Юки, касаясь своих сухих щёк. — Но внутри тесно. И будто тихо очень. Как перед грозой. — Это тоже грусть, — мягко сказал Ген. — Она бывает разной. Как погода. На следующий день он взял с собой в сад не только камень, но и маленький, крепкий винтик от своего конструктора. Он отдал винтик Хикару. — Вот. Если что-то развалится… этим можно скрепить. Хоть немного. Он не мог починить дедушку. Он не мог залатать дыру в друге. Но он мог дать ему винтик. Символ того, что некоторые вещи всё же можно держать вместе. Или хотя бы пытаться. Ген, узнав эту историю, плакал в голос, уткнувшись в плечо супруга. — Он дал ему винтик. Боже мой, он дал ему винтик от своего лучшего конструктора. Сенку, гладивший его по спине, смотрел в стену. Его сын, систематик, столкнулся с главной неисправностью мироздания. И его решением было не отрицать её, а предоставить запасную часть. Наивно. Бесполезно с практической точки зрения. И бесконечно, до боли правильно. — Он предлагает инструмент для сборки мира заново, — тихо сказал учёный. — Пусть даже мир уже никогда не будет прежним. Это самая сложная инженерия. Гуманитарная.