Алкоголь — зло, родительство — хаос

У Сенку закончилось терпение. Не к Юки. К электрическому чайнику, который упорно отключался за три градуса до кипения. У Гена сдали нервы. Не из-за работы. Из-за новой безумно модной, но абсолютно нелогичной программы для ведения клиентских карточек. И они, почти синхронно, в разных концах дома, выдохнули одно и то же слово. Громко, отчётливо, с полным спектром эмоций от ярости до бессилия. Юки, игравший на полу, замер. Затем поднял голову и, глядя то на одного, то на другого папу, произнёс тем же тоном, тем же напором: — Блять! Это было не повторение, как тогда с разбитым прототипом. Это было применение. Он точно поместил слово в контекст: всеобщее раздражение, тупик, крушение планов. Ген аж подпрыгнул. Сенку медленно повернул голову. — Юки, — строго начала Асагири. — Мы же говорили, это плохое слово! Его нельзя говорить! — Почему? — спросил ребёнок с чистой, неподдельной логикой. — Вы сказали. — Мы… мы взрослые! У нас нервы! — попытался найти оправдание менталист. — У меня тоже нервы, — парировал Юки. — Когда не сходится пазл. Или суп горячий. Можно сказать? — Нет! — почти в унисон крикнули оба. Ребенок надулся. Несправедливость системы ударила его как обухом. Если это слово существует и точно описывает чувство, и его используют главные авторитеты, почему ему нельзя? Это был сбой в программе. Двойные стандарты. Сенку, видя его обиду, подошёл и сел рядом. — Ты прав, — сказал он, к ужасу Гена. — Словарная единица зафиксирована. И её семантика точно передаёт состояние фрустрации. Проблема не в слове. Проблема в его… социальной совместимости. Юки уставился на него. — В том, что оно, как неправильный ключ, рвет замки в чужих ушах. Оно слишком острое. Как хирургический скальпель. Им можно делать важную работу, но только в стерильных условиях и в опытных руках. В обычной жизни им можно поранить. Тебя или других. — А вы… опытные руки? — Мы, — Сенку покосился на Гена, который уже схватился за сердце в театральном жесте, — пытаемся быть. Но иногда наш инструмент ломается. И мы хватаемся за скальпель, как за молоток. Это наша ошибка. Не повод для тебя повторять неправильную технику. Юки обдумывал метафору. Скальпель, молоток, замки… Логично. — А какое слово… не скальпель? Для пазла и супа? Менталист, придя в себя, бросился спасать ситуацию. — «Ёлки-палки!» — предложил он. — Или «вот чёрт!»… хотя нет, чёрт тоже нельзя… «Ягодки-малинки!» «Ох, блин!» — «Блин» — это еда, — констатировал Юки, отвергая вариант. — Не подходит. — «Кажется, я испытываю досаду от несоответствия ожиданий и результата», — предложил Сенку. Ребенок посмотрел на него с немым укором. Слишком долго. Пока пазл не сойдётся, не скажешь. — Ладно, — вздохнул он, смирившись с несовершенством мира. — Буду… топать. Топать — можно? В тот вечер дом периодически содрогалась от топота маленьких ног. А два взрослых человека, услышав этот топающий код, означавший «всё пропало!», обменивались виноватыми взглядами и крепко прикусывали губы, чтобы не выдать себя ни смехом, ни тем самым словом. Иногда прогресс выглядит как регресс. А иногда — как громкий, недовольный топот, заменяющий собой целый лексикон взрослого разочарования.