Лихорадка „Смерча“

После того разговора между ними установилось хрупкое, зыбкое перемирие. Не мир, а отсутствие открытых боевых действий. Они перестали обмениваться прямыми ударами. Теперь это была теневая война: взгляды, брошенные через ангар, паузы в разговорах, когда в комнату входила она, едва уловимый электрический разряд, проходивший по группе, когда их голоса звучали на одном совещании. Бизон больше не игнорировал её письменные рекомендации. Он изучал их с пристрастием сапёра, разминирующего бомбу, искал малейший изъян. И иногда находил. Не ошибку, а допущение, риск, который она считала оправданным, а он — нет. И тогда он вызывал её. Не для разноса, а для «согласования деталей». Эти «согласования» были новым полем боя. Они сидели по разные стороны стола, говорили ровными, почти вежливыми голосами, но каждый аргумент был отточен, как клинок. — Твой расчёт на скорость группы в тоннеле слишком оптимистичен, — говорил он, тыча пальцем в цифры. — Ты не учла фактор усталости после трёх часов в полной выкладке. — Я учла. Коэффициент поправки — 0.85, — парировала она, не глядя на него, водя стилусом по графику. — Он основан на данных наших последних марш-бросков. Твои же стандартные нормы устарели на пятнадцать процентов. Хочешь, покажу сравнительную таблицу? Он не хотел. Он ненавидел эти её таблицы. Но он вынужден был принимать их, потому что они были точны. И в этом был новый, изощрённый вид её дерзости — она доказывала своё превосходство не криком, а неопровержимыми данными. Его бесило, что он начал по-своему уважать её профессионализм. Это чувство было горьким, как полынь, и смешивалось со всей остальной гремучей смесью эмоций. Иногда, в пылу спора о тактике прохода через минное поле или выборе точки для снайпера, их взгляды встречались. И на секунду маски профессионалов спадали. В его глазах читалось: «Я всё ещё знаю вкус твоей крови». В её — «А я помню, как ты дрожал». И тогда они оба резко отводили глаза, и разговор становился ещё суше, ещё официальнее. Мура была первой, кто заметил изменения. — Они как два заряженных проводника, — сказала она как-то вечером Коту и Физику, наблюдая, как Бизон и Ума, не глядя друг на друга, одновременно тянутся к одной и той же карте на столе в ангаре. Их пальцы не соприкоснулись, но оба отдернули руки, будто обожглись. — Не касаются, но искры между ними летят невидимые. Скоро или убьют друг друга, или… — Или что? — съехидничал Физик. — Или это закончится тем, от чего всем станет ещё хуже, — мрачно закончила Мура. — Потому что если они сорвутся снова, сдержать их будет уже некому. Пригов смотрит на это как на эксперимент. А мы все будем в эпицентре. Пригов действительно наблюдал. Он вызывал Бизона раз в неделю для отчёта, и всегда тонко, почти неощутимо, интересовался «адаптацией спецпредставителя». Бизон чувствовал себя подопытным кроликом. Он отдавал рапорты о её работе, и каждый раз ему казалось, что генерал видит сквозь строки. Видит невысказанную ярость, подавленное желание и то странное, вынужденное уважение, которое прокралось в его оценках. Однажды, после особенно удачных совместных учений (где план, гибридный, составленный из его осторожности и её дерзости, сработал безупречно), Пригов задержал его. — Группа стала гибче, — заметил генерал, глядя в окно на полигон, где «Смерч» отрабатывал новый приём. — Нестандартные решения перестали вызывать аллергию. Интересно, почему? — Подчинённые учатся, — сухо ответил Бизон. — Подчинённые учатся у командира, — поправил Пригов, оборачиваясь. Его взгляд был тяжёлым и знающим. — Если командир, несмотря на личную… антипатию, способен признать эффективность инструмента и использовать его. Пусть даже скрепя сердце. Это ценно. Продолжайте в том же духе, капитан. И помните — самые крепкие сплавы получаются в самом горячем огне. И при самом сильном давлении. Бизон вышел, чувствуя, как эти слова прожигают его насквозь. «Горячий огонь». «Сильное давление». Пригов знал. Возможно, не детали, но суть — понимал. И поощрял это. Эта мысль была отвратительна. Вернувшись в ангар, он увидел её. Она стояла у верстака, протирая разобранный «Винторез». Луч заходящего солнца падал из высокого окна, золотил её кожу и тёмные волосы, выбившиеся из хвоста. Она была сосредоточена, её движения точны и экономичны. В этот момент она не была ни дерзкой выскочкой, ни «генеральской шлюхой». Она была мастером своего дела. И он, к своему ужасу, не мог оторвать от неё глаз. Она почувствовала его взгляд, подняла голову. Их глаза встретились через полумрак ангара. Ни слов, ни вызова. Просто взгляд. На несколько секунд слишком длинных. В нём было всё: память о прошлых взрывах, усталость от текущей войны, и та самая, неистребимая искра, которая грозила в любой момент разжечь новый пожар. Первой отвернулась она, снова погрузившись в чистку оружия. Но её плечи были неестественно напряжены. Бизон развернулся и ушёл к себе в кабинет. Он сел в кресло и долго смотрел в потолок. Перемирие было хуже войны. Оно давало пространство для мысли. А думать о ней, о том, что между ними происходит, было опасно. Потому что это уже не было чистой ненавистью. Это стало чем-то сложным, тяжёлым и невероятно живучим. Как сорняк, пробивающийся сквозь асфальт. Пригов был прав. Огонь и давление создавали сплав. Только вот Бизон всё ещё не понимал, что это будет за сплав: новая, несокрушимая сталь. Или бомба, тикающая в самом сердце его «Смерча».

***

Хрупкое перемирие было взорвано не криком, а тишиной. Контрольная проверка вооружения. Инспектор из штаба, щуплый полковник с лицом бухгалтера, выискивающий пылинки, придирался к каждой царапине. Бизон, стиснув зубы, водил его по ангару. И вот они подошли к столу Умы. Её автомат лежал разобранный на чистой ветоши. Каждая деталь сверкала. Полковник взял ствол, покрутил, посмотрел на свет — идеально. Затворная рама — без намёка на нагар. Но его взгляд упал на пистолет «Глок» в кобуре на стуле. Стандартный, армейский. Но с одной деталью. — А это что? — полковник поднял пистолет, указывая на мушка. Это была не штатная пластмассовая, а стальная, чуть иной формы, с тонкой белой точкой для точного прицеливания. Мелочь. Копеечная доработка. Но не по уставу. — Самовольная модификация штатного оружия, — произнёс полковник, и в его голосе зазвенела победная нота. Он нашёл, за что зацепиться. — Это нарушение. Серьёзное нарушение. Бизон увидел, как замерла Ума, стоявшая в стороне. Её лицо не дрогнуло, но в глазах промелькнуло что-то острое, почти животное. Это была её личная вещь, часть её точности, её преимущества. И сейчас этот бюрократ в чистых погонах тыкал в это пальцем. — Объясните, младший лейтенант, — голос Бизона прозвучал глухо. — Муска утратила метку, товарищ полковник, — чётко, без дрожи ответила она. — Я заменил её на имеющуюся в запасах. Для сохранения боеготовности оружия. — В запасах нет таких мушек! — отрезал полковник. — Это кустарная доработка! По чьему разрешению? Наступила пауза. Вопрос висел в воздухе. Бизон знал ответ: «Без разрешения». И это был бы её конец. Мелочь, но достаточная для строгого взыскания, а то и списания из «Смерча». Пригов, возможно, и прикрыл бы, но это навсегда запятнало бы её репутацию здесь, среди бойцов. И тогда Бизон, не отдавая себе отчёта, почему он это делает, сказал: — По моему устному разрешению, товарищ полковник. В ангаре воцарилась тишина. Полковник медленно повернулся к нему, брови поползли вверх. Ума резко перевела на него взгляд. В её глазах было не благодарность, а шок и жгучее, непонимающее недоверие. — Вы… санкционировали отступление от устава, капитан? — Я санкционировал повышение эффективности вверенного мне подразделения, — голос Бизона набрал твёрдость. Дорога назад была отрезана. — Младший лейтенант Уманова — снайпер. Точность для неё — вопрос жизни и смерти её и её товарищей. Муска стандартная даёт рассеивание. Эта — нет. Если в уставе нет подходящей мушки, мы находим ту, что подходит для задачи. Это не кустарщина. Это — модернизация в полевых условиях. Рекомендую обратить внимание на её результаты на стрельбище. Они выше среднего по части. Он врал. Он никогда не давал такого разрешения. Он ненавидел её самодеятельность. Но сейчас, глядя на этого полковника, который готов был сломать карьеру из-за куска стали, его захлестнула волна яростной, абсолютной солидарности. Не с ней. С ней как с частью «Смерча». С её профессионализмом, на который сейчас посягали. Полковник, покраснев, пробурчал что-то о «докладе выше» и двинулся дальше. Кризис миновал. Когда инспекция уехала, в ангаре снова повисло напряжение, но иного рода. Физик и Кот переглядывались, явно впечатлённые. Мура смотрела на Бизона с новым, оценивающим интересом. Ума подошла к нему. Она остановилась в двух шагах, не скрывая своего смятения. — Зачем? — спросила она тихо, только для него. — Ты же ненавидишь, когда я что-то меняю. — Я ненавижу, когда посторонние лезут в моё подразделение и тычут пальцем в моих бойцов из-за ерунды, — отрезал он, отводя взгляд. Ему было неловко. Он совершил поступок, который не мог объяснить даже себе. — Ты — часть «Смерча». Пока ты здесь, твои проблемы — мои проблемы. И я их решаю. Поняла? Она смотрела на него, и в её глазах шла борьба. Дерзость, недоверие, и что-то ещё, что он не мог распознать. — Поняла, — наконец сказала она, и её голос потерял обычную сталь. — Спасибо. Это «спасибо» прозвучало для него как пощёчина. Горше любого оскорбления. Потому что было искренним. И нарушало все правила их войны. — Не за что, — буркнул он и, развернувшись, пошёл к себе. Он чувствовал её взгляд в спину. И понимал, что только что всё опять изменил. Он не защитил её. Он втянул себя в её проблемы. Связал себя с ней ещё одним, невидимым, но крепким узлом. И этот узел давил на грудь, вызывая не ярость, а странную, тревожную тяжесть. Вечером, когда он остался один в кабинете, раздался тихий стук. На пороге стояла она. В руках у неё была кружка с дымящимся чаем. Она поставила её на край его стола. — Без сахара. Как ты любишь, — сказала она просто и вышла, не дожидаясь ответа. Она принесла ему чай. Эту едва уловимую, тонкую как лезвие бритвы провокацию. И Бизон не выдержал. Не выдержал этой странной, псевдо-заботы, которая резала глубже, чем прямое оскорбление. Он не стал пить. Он встал, взял кружку и, не отрывая от неё ледяного взгляда, медленно, демонстративно вылил чай в урну. Капли брызнули на пол. Звук был оглушительным в тишине кабинета. — Не надо мне этих шлюшьих подачек, Уманова, — его голос был низким, натянутым, как трос перед разрывом. — Не надо играть в благодарность. Ты умеешь только одно — гадить и выёживаться. Так и делай. Не лицемерь. Она стояла в дверях, и сначала на её лице отразился шок. Потом шок сменился такой яркой, неконтролируемой яростью, что воздух вокруг неё будто загустел. — Ах ты, неблагодарное, тупое, самодовольное чмо! — выкрикнула она, срываясь на крик с первой же фразы. Никаких переходов. Взрыв. — Я тебе жизнь сегодня спасла от бумажной волокиты, а ты… ты выливаешь чай?! Как последний упырь! Да тебе бы на помойке благодарность выпрашивать за то, что я вообще с тобой разговариваю! — Жизнь спасла?! — он рявкнул, перекрывая её, и шагнул вперёд, заставляя её отступить в коридор. Он вышел, хлопнув дверью, и они стояли лицом к лицу в пустом, звонком от их криков коридоре. — Ты мне проблем на голову наварила своей кустарщиной! Я тебя отмазал не потому, что ты такая ценная, а потому что позор на всю часть! Пригов прислал инвалида, который даже оружие по уставу содержать не может! — Инвалида?! — она взвизгнула от бешенства, вскинув руки, будто готовая вцепиться ему в горло. — Я тебя, кретина бестолкового, на всех учениях обыгрываю как последнего салагана! Твои уставы — это гроб для живых людей! Ты сам — ходячий гроб, в котором сгнило всё, кроме самомнения! — Молчать! — грохнул он, и его рёв отозвался эхом по всему этажу. Он вновь сократил дистанцию, и теперь они дышали друг на друга, как драконы. — Ты здесь никто! Ноль! Временная игрушка начальства! И как только ему надоест твое выёживание, тебя вышвырнут отсюда так, что ты и вспомнить забудешь, как сюда попала! И останешься ты ни с чем! Ни карьеры, ни уважения, ни даже того старикашку в погонах, потому что ты и ему наскучишь! Это было ниже пояса. Самый грязный, самый болезненный удар. Она на секунду замерла, её глаза расширились от неподдельной боли, а потом в них вспыхнул такой чистый, беспощадный негасимый огонь ненависти, что Бизону стало почти физически жарко. — А ты… ты так и останешься здесь, — прошипела она, и каждый звук был как яд. — Гнить в этой своей конуре, командовать своими шестерками и мечтать о том, как бы снова врезаться мне в губы, потому что это единственный способ, которым ты можешь взять верх! Потому что в схватке умов ты — ноль! Ты хочешь меня? Так признай это, ублюдок! Признай, что тебя до дрожи в коленках бесит и заводит та самая «игрушка», которая умнее и лучше тебя во всём! Он не думал. Его рука сама взметнулась и врезалась в стену рядом с её головой. Не по ней. В стену. Глухой удар, от которого осыпалась штукатурка. Она даже не моргнула, только усмехнулась, обнажив зубы. — Сильнее бей, капитан. Ты же только на силу и способен. На тупую, бычью силу. Потому что сказать тебе нечего. Потому что я права. — Заткнись! Заткнись, тварь! — он кричал, потеряв над собой контроль, хватая её за плечи и встряхивая. Не сильно, но достаточно, чтобы её голова дернулась. — Я тебя ненавижу! Слышишь? Ненавижу каждую твою ухмылку, каждый твой взгляд, этот твой дурацкий хвост и твой чёртов чай! Убирайся! Исчезни! В этот момент из дальнего конца коридора вышли Физик и Кот, привлечённые грохотом. Они замерли, увидев картину: Бизон, держащий Уму за плечи, их лица, искажённые взаимной ненавистью, сантиметры между ними, наэлектризованные диким напряжением. Ума увидела их краем глаза. И вместо того чтобы отстраниться, она наклонилась ещё ближе к Бизону, так что её губы почти коснулись его уха. — Ни за что, — выдохнула она хрипло, так, чтобы слышал только он. — Я никуда не денусь. Я буду здесь. До самого конца. Буду тебе мозги выносить каждый день. Буду лучше тебя во всём. И ты будешь это глотать. И сходить с ума. И мечтать о том, чтобы повторить то, что было в кабинете. И мы оба это знаем. Она резко вырвалась из его хватки, оттолкнув его ладонью в грудь. Потом обернулась к остолбеневшим Коту и Физику, поправила куртку. — Представление окончено, мальчики, — бросила она ледяным тоном. — Командиру нужно остыть. Он, кажется, перегрелся. И она пошла прочь, её каблуки отбивали победный, язвительный марш по бетону. Бизон остался стоять, опершись о стену, тяжело дыша. В ушах звенело. В кулаке ныла боль от удара. А внутри бушевал ураган из стыда, ярости и жгучего, нестерпимого возбуждения. Она снова выиграла. Она заставила его потерять лицо перед своими же людьми. Она вытащила наружу всё самое грязное. И знала, что это его заводит. Кот осторожно приблизился. — Командир, ты… в порядке? — Вон! — прохрипел Бизон, не глядя на него. — Все, вон! Когда он остался один в опустевшем коридоре, он медленно сполз по стене на пол. Он сидел на холодном линолеуме, среди пыли и осколков штукатурки, и трясущимися руками пытался закурить. Не получалось. Она была права. Всё, что она сказала, было правдой. И эта правда горела в нём, как раскалённая кочерга. Он ненавидел её. И он желал её с той же самой животной, разрушительной силой. И не было выхода из этого ада, который они создали друг для друга. Оставалось только гореть.