Лихорадка „Смерча“

Тишина в кабинете после взрыва была звонкой и хрупкой, как тонкий лёд после удара. Они стояли по разные стороны комнаты — Бизон у окна, Ума у стола, поправляя последнюю прядь в своем безупречном, теперь лишь слегка пошатнувшемся хвосте. Между ними на полу лежала карта с маршрутом «Чарли», смятая и порванная в эпицентре столкновения. Воздух всё ещё дрожал, но теперь не от криков, а от тяжёлого, гулкого молчания. Все невысказанные оскорбления, вся ярость — всё это физически материализовалось в том, что только что произошло. И теперь не было даже формального повода смотреть друг на друга. Смотреть было страшнее, чем кричать. Бизон первым нарушил затишье. Он не обернулся, глядя в окно на пустынный плац. — Коллектор, — произнёс он, и его голос был чужим, хриплым от напряжения. — Чертежи. У тебя они есть. Это был не вопрос и не приказ. Это был звук, который нужно было заполнить, чтобы не взорваться снова. — На планшете, — так же монотонно ответила она, не двигаясь с места. — Скачаны. Можно запустить симуляцию. Она говорила о компьютерной модели. Но слово «симуляция» повисло в воздухе горькой насмешкой. Какая уж там симуляция. Только что они провели на себе полевые испытания самой примитивной, самой разрушительной тактики. Он наконец повернулся. Его взгляд был пустым, выжженным. На её нижней губе алела запёкшаяся точка — его отметина. Он видел, как её глаза скользнули по его расстёгнутому вороте, где краснела царапина от её ногтей. Они обменялись метками, как звери после драки. — Показывай, — сказал он, подходя к столу, но обходя её на максимальном расстоянии. Она молча включила планшет, вызвала файл. Их пальцы не встречались. Они обсуждали диаметры труб, точки входа, риски загазованности. Голоса были ровными, профессиональными, мертвыми. Каждое техническое слово било по нервам больнее прежних оскорблений. Потому что за ними стояла память о крике, о вкусе крови, о том, как стол дрожал под их весом. Вдруг она прервала себя на полуслове. — Ты прав насчёт крыс, — тихо сказала она, глядя в экран. — В новых коллекторах их нет. Но есть другие риски. Автоматические заслонки. Если отключится электричество в квартале… — …заслонки захлопнутся по аварийному протоколу, — закончил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме пустоты. Профессиональный интерес. — Группа окажется в ловушке. — Нужен дистанционный гидравлический домкрат в снаряжении, — сказала она. — И человек, который умеет с ним работать за тридцать секунд. — Физик, — автоматически ответил Бизон. — Он разбирает сложнее на время. Они на секунду переглянулись. Это было мимолётное, неуловимое признание: они мыслят в одной парадигме. Они — эффективны. И этот момент понимания был почти так же разрушителен, как и предшествовавшая ему ярость. Потому что он стирал границы. Враги так не смотрят. Враги не дополняют мысли друг друга. Он отвернулся первым, снова к окну. — Ладно. Берём коллектор. Но «Чарли» оставляем как запасной. На случай, если твой идеальный тоннель окажется завален. — Или если твои священные схемы всё-таки дадут сбой, — парировала она, но уже без прежнего яда. С констатацией. Она собрала планшет, взяла свою пиксельную фуражку со стола. У выхода остановилась. — Отчёт и симуляцию пришлю к вечеру, — сказала она в пространство перед собой. — Жду, — ответил он в стекло окна. Дверь закрылась. Бизон остался один. Он медленно подошёл к столу, поднял смятую карту. Разгладил её ладонью. Красная и синяя линии, их линии, теперь были не просто пометками. Они были шрамом. На карте. И на всём, что между ними было. Внизу, на плацу, он увидел, как она вышла из здания. Она шла своей чёткой, быстрой походкой, подняв голову. Она не выглядела сломленной. Она выглядела… собранной. Как после тяжёлой, изматывающей, но выполненной работы. И он, глядя на неё, вдруг с абсолютной, леденящей ясностью понял страшную вещь. Пригов просил его «научиться использовать её способности». Он, Борис Тарасов, только что открыл для себя самый эффективный, самый разрушительный и самый неприемлемый способ их «использования». И этот способ работал. Создавал странный, изуродованный, но жутко продуктивный симбиоз. Война не закончилась. Она ушла вглубь. Стала тихой, молекулярной. И теперь каждый их взгляд, каждое совещание, каждая случайная встреча в коридоре будут нести в себе память об этом взрыве. И тихое, ужасающее ожидание следующего. Он сел в кресло, закрыл лицо руками. Отчёт ждать к вечеру. А что ждать ему самому? Разбора полётов, которого не будет? Приказа от самого себя, который он не сможет отдать? Или просто нового дня, когда он снова увидит её — свою самую сложную мишень, своего самого опасного союзника и единственную бурю, в эпицентре которой он, к своему ужасу, чувствовал себя по-настоящему живым. Ветер за окном сорвал с крыши клочья прошлогоднего снега. Метель начиналась. Но внутри кабинета капитана 3-го ранга Тарасова уже бушевала своя, куда более страшная и неизбежная непогода.

***

«Конструктивный диалог», к которому принудил их Пригов, быстро выродился в циничный спектакль. Начальство было удовлетворено: отныне Ума вносила свои «тактические рекомендации» письменно, чёткими, выверенными сводками на планшете. Бизон принимал их такими же официальными резолюциями: «Рассмотрено. Внести в план. Тарасов». Их взаимодействие свелось к обмену электронными документами. И это был новый, изощрённый вид войны — война молчанием и бюрократией. Она больше не врывалась в его кабинет с вызовом во взгляде. Она появлялась на пороге ровно в назначенное время, отдавала честь, клала планшет на стол и отходила на три шага, ожидая, пока он просмотрит файл. Её дерзость трансформировалась. Теперь она звучала не в словах, а в самой безупречности её работы. Каждый её план был гениально прост, безупречно просчитан и подан с таким холодным совершенством, что любая его поправка выглядела бы глупым и вредным капризом. Она дерзила своим превосходством. И он не мог этого вынести. — Точка высадки на кровле не выдерживает критики, — сказал он однажды, глядя в экран и отчаянно пытаясь найти изъян в её схеме захвата здания. — Расчёты ветровой нагрузки и несущей способности конструкции приложены на вкладке 4, — ответила она, не меняя выражения. Её голос был ровным, как дикторский. — Показатели в пределах нормы с трёхкратным запасом. Альтернативный вариант — штурм с уровня земли через главный вход, что приведёт к прогнозируемым потерям в 70% личного состава на первом этапе. Моделирование в приложении. Он ненавидел эти «вкладки». Ненавидел её «прогнозируемые потери». Ненавидел то, что она была права, а он вынужден был просто ставить свою виртуальную печать. Его нежелание считаться с ней стало пассивно-агрессивным. Он начал делать вид, что её нет. На общих планерках он обращался к Коту, Физику, Муре, но его взгляд будто скользил сквозь неё, стоящую чуть в стороне. Если ей нужно было что-то сообщить, она писала сообщение в общий чат. Он оставлял его без ответа, а через час отдавал тот же приказ устно, через Кота, будто идея родилась у него в голове. Физик и Кот, наблюдавшие за этим ледяным фарсом, уже не шутили. Теперь они обменивались тревожными взглядами. — Это жёстче, чем было, — как-то вечерком пробурчал Физик, разбирая приклад. — Раньше хоть искры летели, воздух горел. А теперь… тишина. Как в склепе. Он её в гробу видит. — А она ему — гвоздь в крышку, — мрачно согласился Кот. — Она своим безупречным видом и этими чёртовыми файлами каждый раз ему доказывает, что он неправ. Что он лишний. Он этого не прощает. — А что было? — тихо спросила Мура. — В тот день, в кабинете, после Пригова. Они вышли, и… всё кончилось. Как будто вырубило. Физик и Кот переглянулись. Они догадывались. По неестественной резкости движений Бизона, по тому, как Ума три дня ходила с едва заметной царапиной на губе, которую не списывала на тренировку. Но говорить об этом вслух не решался никто. Взрывной смеси нужен был только детонатор. Он нашёкся на учениях. Им дали реальную, хотя и учебную задачу: обезвредить условных диверсантов на территории старого завода. План Умы, как всегда, был на планшете. Бизон, как всегда, сделал вид, что не читал его до конца. Он отдал приказ на штурм по старой, привычной схеме — через нижние цеха. И попал в западню. «Диверсанты», действовавшие по нестандартному, почти абсурдному сценарию (явно навеянному чьими-то свежими идеями), устроили в цехах хаос. Группа оказалась рассечена, связь заглушена, «потери» росли с каждой минутой. Бизон, засевший в импровизированном КП, видел на мониторах, как горит его план. И его бесило не столько поражение, сколько осознание, что её план, который он пролистал с презрением, предполагал выход на крыши и ведение сверху — именно то, что сейчас делали условные противники. Когда учение закончилось разгромным финалом и «гибелью» всего «Смерча», в ангаре воцарилась гробовая тишина. Разбор должен был проводить Бизон. Он стоял перед построенной группой, лицо было каменным. Он начал с привычного разбора ошибок, тыча пальцем в карту, обвиняя в нерасторопности то Физика, то Кота. Игнорируя главное. И тогда она вышла из строя. Без разрешения. Все замерли. — Позвольте, товарищ капитан, — её голос прозвучал на ледяной тишине, как удар хлыста. Она подошла к карте и взяла указку из его окаменевших пальцев. — Ваш анализ неполный. Основная ошибка была допущена здесь. — Она ткнула в точку начального штурма. — На этапе планирования. Было проигнорировано ключевое тактическое предложение, основанное на анализе преимуществ высоты и неочевидных путей перемещения по объекту. Вы избрали очевидный и прогнозируемо провальный путь, повлекший за собой все последующие «ошибки» личного состава, который лишь выполнял ваш приказ. Ангар ахнул. Такого ещё не было. Прямое, публичное, неоспоримое обвинение командира в провале. — Уманова! Строй! — закричал Бизон, но в его крике была паника. Он терял почву под ногами, и она выбивала последние опоры. — Я не закончила, — холодно парировала она, поворачиваясь к группе. Её глаза горели тем самым, давно не виданным дерзким огнём. — Вы всё сегодня хорошо работали в рамках поставленной задачи. Задача была неверной. Запомните это. Слепое исполнение даже самого идиотского приказа — не доблесть, а соучастие в провале. Вы — элита. Думать — ваша работа. Даже если думать приходится вопреки. Она швырнула указку на стол, где та звякнула, как павший меч. Затем повернулась к Бизону. Она смотрела на него не с ненавистью, а с леденящим презрением. — Ваше нежелание считаться с реальностью, капитан, только что «убило» весь ваш отряд. Поздравляю. Надеюсь, ваше самолюбие теперь довольно. Она развернулась и чёткими, громкими шагами вышла из ангара, оставив за собой абсолютную, оглушительную тишину. Бизон стоял, не в силах пошевелиться. Он проиграл. Не просто учение. Он проиграл всё. Её слова висели в воздухе, и от них не было защиты. Он видел лица своих бойцов — в них не было злости на неё. Было недоумение, разочарование и, что было хуже всего, тихое согласие. Он больше не мог игнорировать её. Она силой своего таланта, своей холодной ярости и этой публичной казни вломилась в его реальность, как снаряд. Теперь у него был выбор: или признать её правоту и тем самым капитулировать. Или… найти способ сразиться с ней на её поле. На поле, где правила писала она. Но для этого нужно было сначала признать, что эти правила существуют. А это было для него равносильно самоубийству.

***

Слова Физика, сказанные вполголоса в гараже, попали в самое больное место. «Да она точно с Приговым, раз такая смелая». Бизон не ответил. Он просто встал и вышел, но внутри что-то оборвалось. Не злость, а последняя нить терпения. Факт был очевиден, унизителен и жёг его уже не как командира, а как мужчину. Он пошёл к ней не по делу. Он шёл выяснять. Раз и навсегда. Дверь в её помещение (крохотную комнату, бывшее хранилище карт) была приоткрыта. Она сидела на краю стола, в одной камуфляжной футболке, втирая крем в кисть руки. Увидев его в дверях, она не вздрогнула. Лишь замедлила движение, её взгляд стал осторожным, как у зверя, учуявшего охотника. — Капитан. Входи, если с приказом, — её голос был нейтральным, но тело напряглось. Он вошёл и закрыл дверь. Звук щеколды прозвучал громко в тишине. — Приказа нет, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. Воздух между ними снова стал густым и заряженным. — Есть вопрос. Не по уставу. — Любопытно, — она отложила тюбик, скрестила руки на груди. Защитная поза. — Задавай. — Тебе за это платят? — спросил он прямо, без предисловий. — Или отрабатываешь по-другому? Она поняла сразу. Не моргнув. — Отрабатываю, — ответила она так же прямо, с вызовом. — Своим умом. Тем, который тебе, похоже, сдали в утиль вместе с первыми погонами. Или ты решил, что у Пригова вкус только на красивых дурочек? Огонь вспыхнул мгновенно. — У Пригова вкус на эффективных сучек! — выпалил он, шагнув вперёд. — Которые готовы лизать сапоги за место под солнцем! И ты свою роль играешь на пятерку! — А ты свою роль обиженного быка — на отлично с плюсом! — она тоже вскочила, отбросив всякую осторожность. — Потому что не можешь пережить, что какая-то «сука» оказалась умнее тебя в твоём же деле! И вместо того чтобы хоть чему-то научиться, ты ноешь про «справедливость»! Какая, на хуй, справедливость, Тарасов? На войне её нет! Есть результат! А у тебя его нет! Одни сопли! — Результат?! — он засмеялся, горько и зло. — Твой «результат» — это генеральская постель! И твоя наглая уверенность, что тебя никто не тронет! Ты думаешь, я не вижу? Все видят! — Видят, да! — крикнула она, и её лицо исказила злоба. — И мне насрать! Потому что когда вы все тут будете гнить в своих правильных схемах и красивых докладах, я буду делать дело! А ты… Ты будешь вспоминать, как эта самая «генеральская шлюха» поцеловала тебя так, что у тебя до сих пор поджилки трясутся! Удар попал точно в цель. Он побледнел. Этот поцелуй, эта вспышка ярости и страсти в его кабинете была запретным плодом, запретной правдой, которую они оба старались забыть. А она вскрыла её, как гнойник. — Молчи, — прошипел он. — Ты не имеешь права… — Имею! — она перебила, её глаза полыхали. — Потому что это было! Потому что ты сам полез тогда, как последний баран, не в силах сдержаться! И знаешь что самое смешное? Тебе понравилось. Ты до сих пор не можешь это переварить. Что тебя завела не тихая и послушная дурочка, а та самая «сука», которую ты так ненавидишь! Они стояли нос к носу, дыхание снова смешивалось, горячее и прерывистое. В воздухе витал запах крема, пота и той самой, непереносимой правды. Граница была где-то рядом. Та самая черта, за которой снова будет хаос. Но они оба, будто по негласному сговору, замерли на краю. — Ты ничего не понимаешь, — сказал он уже тише, но каждый звук был как лезвие. — Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Дисциплину. Устав. Группу. — Я разрушаю твой жалкий, выстроенный из карт и приказов мирок! — парировала она, но и её голос сбавил обороты, стал низким, опасным. — И это тебе нравится. Больше, чем тебе хочется признать. Тебе нужен враг, Тарасов. Без меня ты просто скучный капитан, который боится своего начальства. А со мной… ты живёшь. Он не мог это отрицать. Это была правда, от которой некуда было деться. Именно она, своим ядом, своей дерзостью, своими «поцелуями» заставляла его кровь бежать быстрее, а мозг — работать на пределе. Она была его личным адреналином. И самым опасным наркотиком. — Я пришёл сказать тебе одно, — он сделал шаг назад, отрываясь от магнитного поля её близости. — Можешь докладывать Пригову что угодно. Можешь спать с ним, можешь быть его тайным агентом. Но если твои игры хоть раз поставят под реальную угрозу жизни моих людей… Я убью тебя. Не по приказу. Лично. Она смотрела на него, и вдруг её губы тронула странная, не злая, а почти уставшая усмешка. — Обещаешь? — спросила она тихо. — Может, тогда в твоей скучной жизни появится хоть какой-то смысл. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стеклянная вставка задребезжала. Он не получил ответов. Только убедился, что пропасть между ними стала ещё глубже и опаснее. Но странное дело — уходя, он чувствовал не опустошение, а странную, тревожную бодрость. Как будто снова зарядился от неё. От её яда. От её огня. А она осталась стоять посреди комнаты, медленно вытирая ладонь о брючину. Пальцы её дрожали. Не от страха. От того же адреналина, который бил и в его жилах. Она солгала ему. Но правда была не в том, что она говорила. Правда была в том, что его ненависть, его подозрения, его дикая, неконтролируемая реакция на неё… были единственным честным, что происходило с ней за всё время в этой части. И это было страшно. Потому что против лжи и игр Пригова у неё была броня. А против этой животной, неприкрытой правды — не было защиты совсем.