Лихорадка „Смерча“

Она поменяла ход. Провокация началась с мелочи. С мельчайшего, почти незаметного нарушения дистанции. На очередном совещании, обсуждая маршрут патрулирования, Ума встала, чтобы показать что-то на карте. Она обошла стол и остановилась не напротив него, как обычно, а рядом. Слишком рядом. Её бедро в обтягивающем камуфляже почти касалось его плеча. Он почувствовал исходящее от неё тепло и лёгкий, горьковатый аромат её кожи, смешанный с запахом пороха от утренней стрельбы. Он замер, дыхание спёрло. Она говорила ровным голосом, водя пальцем по карте, но её локоть скользнул по его рукаву. Не случайно. Слишком медленно, слишком ощутимо. — ...здесь стандартный патруль делает круг за двадцать минут, — говорила она, её голос был тихим, почти интимным в этой внезапной близости. — Но если срезать через дворы, как я предлагаю, мы экономим семь. Ровно столько, чтобы заметить подготовку к вывозу груза из этого гаража. Он не слышал слов. Он чувствовал лишь точку касания, которая жгла сквозь ткань. Его рука непроизвольно сжалась в кулак. Когда она закончила, она отступила так же плавно, как и приблизилась, и села на своё место, не глядя на него. Но уголок её губ был поднят в едва уловимой, торжествующей усмешке. Она знала, что сделала. И знала, что он это почувствовал. С этого дня игра началась. Она стала мастером этих микро-провокаций. Наклонялась над его столом, чтобы взять документ, позволяя вырезу своей камуфляжной футболки на секунду раскрыться перед его взглядом. Проходила мимо него в узком коридоре, нарочно замедляя шаг, так что их тела почти соприкасались. Как-то раз, передавая ему рацию, её пальцы на долю секунды обхватили его ладонь, прежде чем отпустить. Каждый раз — мимолётно, двусмысленно, всегда на глазах у других, чтобы он не мог ничего сказать. Каждый раз — отступая прежде, чем он успевал среагировать. И он реагировал. Не внешне. Внутри него бушевал ад. Он ловил себя на том, что следит за ней взглядом по ангару, отмечает каждое движение. Его бесила её наглая уверенность, эта игра в кошки-мышки, где он был мышью, которую дразнят. Его бесило, что её прикосновения, даже эти ядовитые, вызывали в нём не только ярость, но и мгновенный, животный отклик. Он был взведённой пружиной, и она знала это. И щелкала по нему с наслаждением. Кульминацией стал день, когда она пришла в его кабинет с отчётом. Было поздно, за окном уже стемнело. Она положила папку на стол и, вместо того чтобы уйти, облокотилась о косяк двери. — Устала, — сказала она небрежно, потягиваясь. Камуфляжная куртка приподнялась, обнажив узкую полоску кожи на животе. — Весь день ползала по чердакам, проверяла твои «актуальные данные». Всё совпало. Поздравляю, товарищ капитан, сегодня ты не облажался. Её тон был вызывающим, но в её усталых глазах читалось что-то ещё. Что-то вроде вызова другого рода. — Можешь идти, — пробурчал он, стараясь смотреть на бумаги, а не на эту полоску кожи, на которую падал свет лампы. — Не хочешь сказать «спасибо»? — она не двигалась. — Или для тебя моя работа — это просто данность? Он поднял на неё взгляд. В её глазах горел тот самый, знакомый, дерзкий огонь. Но сейчас в нём была ещё и какая-то наглая игра. Она ждала, когда он сорвётся. — Спасибо, — сквозь зубы выдавил он. — Не слышу, — она улыбнулась, медленно жуя невидимую жвачку. — Спасибо, младший лейтенант, — он рявкнул, вскакивая. — Довольно? Можешь идти отдыхать? Или тебе ещё нужно поиздеваться? Она сделала шаг в кабинет, закрывая дверь спиной. Звук щелчка замка прозвучал громко. — Издеваюсь? — она фальшиво удивилась, медленно приближаясь к столу. — Я просто хочу получить заслуженную благодарность. Нормальную. Не эту твою уставную скороговорку. Она остановилась по другую сторону стола. Расстояние между ними было в метр, но казалось сантиметрами. Воздух наэлектризовало. — Что ты хочешь, Уманова? — его голос был хриплым, он чувствовал, как кровь стучит в висках. — Я хочу, чтобы ты признал, — она произнесла тихо, почти шёпотом, наклоняясь через стол, — что я лучшая в этом ангаре. Что каждый твой успех последних недель — на моей совести. Хочу, чтобы ты сказал это. Глядя мне в глаза. Он замер. Это был прямой вызов. Не её умению, а его гордости. И в её позе, в её взгляде была не только дерзость. Была… приглашение к столкновению. К тому самому, что уже было в этом кабинете. К хаосу. Его тело рванулось вперёред само, прежде чем мозг успел скомандовать «стой». Он обогнул стол, оказавшись в сантиметрах от неё. Он видел, как расширились её зрачки, почувствовал, как участилось её дыхание. — Ты лучшая? — прошипел он, наклоняясь к её лицу, его губы почти касались её кожи. — Ты — ядовитая, наглая, бесстыдная стерва, которая играет со мной, как кошка с мышью! И ты хочешь, чтобы я это признал? Хорошо. Признаю. Ты сводишь меня с ума! Довольна?! Он не сдержался. Его рука взметнулась, не для удара, а чтобы схватить, притянуть, стереть это наглое выражение с её лица. Но в последний момент она сделала то, чего он не ожидал. Она не отпрянула. Она резко, почти грубо, упёрлась ладонями ему в грудь, отталкивая. — Не смей, — выдохнула она, и в её голосе не было страха. Была сталь. Холодная, режущая сталь. Её пальцы впились в его камуфляж, удерживая дистанцию. — Не смей даже думать об этом. Я не твоя вещь, Тарасов. И не твоя отдушина. Я твой кошмар. И я сама решаю, когда подойти, а когда отступить. Ты понял? Он стоял, ошеломлённый, с её ладонями на груди, которые жгли сильнее любого прикосновения. Она оттолкнула его. Вовремя. Чётко. Жестоко. Она заманила его на самый край, дала почувствовать головокружение от падения, а затем отдернула, оставив болтаться над пропастью. — Ты играешь, — хрипло произнёс он, не в силах скрыть ярость и… унижение. — Да, — без тени сожаления подтвердила она, медленно убирая руки и отступая к двери. Её лицо снова стало каменной, насмешливой маской. — Играю. С тобой. Потому что это единственное, что заставляет тебя по-настоящему быть живым. И злым. А злой ты — полезнее. Для дела. Доброй ночи, товарищ капитан. Не забудь отчёт. Он важный. Она вышла, оставив его одного в центре кабинета, с бешено колотящимся сердцем и сжатыми до боли кулаками. Он был в ярости. В бешенстве от её наглости, от её игры, от того, как она манипулировала им. Но сквозь всю эту ярость пробивалось другое, более опасное чувство — азарт. Предвкушение следующего хода в этой безумной игре. Она бросила ему перчатку. И он, стиснув зубы, понимал, что поднимет её. Не потому, что хочет её. А потому, что хочет наконец выиграть.

***

После той ночи игра перешла на новый, смертельно опасный уровень. Теперь они оба знали правила: она дразнит, он заводится, она отступает, оставляя его в бешеном, беспомощном напряжении. Но знание правил не облегчало игру. Оно делало её невыносимой. На полигоне, во время учений по прочёсыванию здания, Ума, действуя за «террориста», попала в «заложники». По легенде, её, раненую, должны были эвакуировать. Когда Бизон, игравший командира штурмовой группы, ворвался в комнату, он застал её сидящей на полу, прислонившись к стене. Она притворно стонала, держась за бок, но её глаза, яркие и насмешливые, смотрели прямо на него. — Помогите, товарищ капитан, — простонала она театральным шёпотом, когда он наклонился. — Кажется, я не могу встать. Он протянул руку, чтобы поднять её. И в этот момент она, делая вид, что опирается на него, провела ладонью не по его руке, а по внутренней стороне предплечья. Медленно, чувственно, кончиками пальцев. Через тонкую ткань камуфляжа это прикосновение было как удар током. Он вздрогнул всем телом. Его пальцы рефлекторно сжались на её запястье — слишком сильно. — Тише, — прошипела она, уже своим настоящим, низким голосом, и её губы изогнулись в едва заметную улыбку. — Все смотрят. Неудобно будет, если командир «Смерча» потеряет голову из-за раненой «заложницы». Он отшатнулся, как от змеи, бросив её руку. Его лицо горело от ярости и стыда. Кот и Физик, стоявшие в дверях, переглянулись. Они ничего не видели, но почувствовали ледяную волну, исходящую от Бизона. Ума же, с той же театральной слабостью, оперлась на подбежавшего Физика. — Спасибо, старлей, — сказала она громко. — А то капитан, кажется, сам не в себе. Наверное, переволновался за меня. После учений Бизон не выдержал. Он настиг её в душевой, в тот редкий момент, когда она была одна, стоя у раковин и смывая с лица камуфляжную краску. Он вошёл, хлопнув дверью. — Кончай это, — его голос был сдавленным от бешенства. — Кончать что? — она не обернулась, продолжая водить мокрой губкой по шее. В зеркале он видел её спокойное, отстранённое лицо. — Эти твои шуточки! Эти прикосновения! Ты думаешь, это смешно? — А что, товарищ капитан? — она наконец повернулась, облокотившись о раковину. Её камуфляжная футболка была мокрой в нескольких местах, и ткань прилипла к коже, откровенно обрисовывая изгибы. Она видела, куда упал его взгляд, и её глаза сузились от удовольствия. — Тебе не нравится? Или нравится слишком сильно, и это пугает? Он шагнул вперёд, загоняя её в угол между раковинами. Пространства не было. Он чувствовал запах мыла, пороха и её — резкий, возбуждающий. — Ты играешь с огнём, Уманова. — А ты горишь, Тарасов, — парировала она, не отводя глаз. Её грудь почти касалась его. — И это красиво. Ярко. Лучше, чем твоё обычное, затхлое состояние вечно обиженного быка. Его рука сама потянулась к её лицу, чтобы схватить, встряхнуть, остановить этот поток яда. Но она, как и тогда в кабинете, была быстрее. Её мокрая, холодная ладонь легла ему на грудь, останавливая движение. — Не-не, — прошептала она, и в её глазах не было страха. Был холодный, безжалостный расчёт. — Ты хочешь сорваться. Хочешь доказать, что сильнее. Но если ты сорвёшься здесь… что будет дальше? Пригов спросит, почему его спецпредставителя обнаружили в душевой с синяками от пальцев командира? Ты готов к такому разговору? Он замер. Её слова были ледяным душем. Она была права. Она всегда была права в самом подлом, самом практичном смысле. Она дразнила его, зная, что у него связаны руки. Зная, что он не может ответить, не уничтожив себя. — Ты сука, — выдохнул он, и в этих словах была вся горечь его поражения. — Знаю, — беззаботно согласилась она, снова поворачиваясь к зеркалу, будто он уже перестал существовать. — Но я та сука, которая делает твою группу лучше. Так что терпи. Или сдавайся. Но ты же не сдаёшься, правда? В этом вся твоя прелесть. Он вышел, хлопнув дверью так, что стены задрожали. Он шёл по коридору, не видя ничего перед собой, сжимая и разжимая кулаки. Она снова выиграла. Снова оставила его с тлеющей внутри яростью, которую некуда было деть. Она превратила его в инструмент — инструмент своей игры, источник своей садистской забавы. И самое ужасное было в том, что эта игра, эта пытка, стала единственным, что заставляло его кровь бежать быстрее, а ум — работать на пределе, пытаясь найти способ вырваться из этой ловушки. А она, оставшись одна, вытерла лицо полотенцем и долго смотрела на своё отражение в зеркале. На её губах не было улыбки. Была лишь усталая, жёсткая складка. Она играла на самой грани. И с каждым разом отталкивать его становилось всё труднее. Потому что в его глазах она видела не только ярость. Она видела то самое безумие, которое сама же и разожгла. И однажды, она чувствовала, оттолкнуть его может не получиться. И тогда игра закончится. Начнётся что-то другое. Нечто неконтролируемое. И она боялась этого даже больше, чем он. Но остановиться уже не могла.

***

Ангар опустел. Последний «Урал» с грохотом укатил в сторону казарм, оставив после себя гулкую тишину, запах машинного масла и выхлопных газов. В общей раздевалке, заваленной пропитанной потом амуницией, остались только они двое — Бизон, вытиравший масляные руки о ветошь, и Ума, медленно, будто нарочно, снимающая с себя мокрый от пота камуфляж. Она первой нарушила молчание. Скинув куртку и футболку, она осталась в чёрном армейском лифчике, подчеркивающем каждый изгиб. Не спеша повернулась к нему, облокотившись о шкафчик. — Что, капитан, небось уже вся часть обсуждает, как мы тут глазки друг другу строим? — её голос был хриплым, насмешливым. Она провела рукой по животу, смахивая несуществующую пылинку. — А ты, наверное, мечтаешь, чтобы они обсудили что-нибудь поинтереснее, да? Он скинул свою грязную футболку, швырнув её в угол. Мускулы на его торсе напряглись под слоем пыли и пота. Он подошёл к раковине, включил воду, но не умывался. Смотрел на её отражение в потёртом зеркале. — Мечтаю, чтобы ты наконец заткнула свою продажную пасть, Уманова, — сказал он спокойно, но каждый звук был отточен как бритва. — А то устал уже. От твоих шуточек, от твоего вида, от того, как ты ходишь, будто все вокруг должны смотреть только на тебя. — Ой, — притворно испугалась она, прижимая ладонь к груди. — Я так тебе, бедному, глаза мозолю? А ты сам-то чего пялишься, как голодный пёс на кусок мяса? Сиськи мои тебе нравятся, Борис? Или всё же спина, которую ты так хотел исцарапать? Он резко обернулся, и вода хлынула на пол. — Тебе хочется, чтобы я тебя трахнул прямо здесь, на этом грязном полу? — его голос сорвался на низкий, животный рык. — Это твоя больная фантазия? Чтоб Пригов потом смотрел на тебя и нюхал, как от тебя другим мужиком пахнет? Её лицо исказила злая, оскаленная улыбка. Она сделала шаг к нему. — А ты бы смог? — выдохнула она, заглядывая ему в глаза. — Или опять, обосрёшься? Боишься, что твой член окажется меньше, чем твое самомнение? Что я буду смеяться? Он двинулся навстречу, и теперь они стояли грудью к груди, почти касаясь друг друга. Жар от их тел смешивался в раскалённую ауру. — Я тебя наизнанку выверну, сука, — прошипел он, его дыхание обжигало её губы. — Ты будешь не смеяться, а орать. И не от удовольствия. — Обещаешь? — она скользнула взглядом вниз, к его поясу, и ядовито ухмыльнулась. — Похоже, одно место у тебя уже не так трусливо, как ты сам. Готов рвануть в бой. Жаль, командир у него — говно. Это было последней каплей. Контроль лопнул. Он не поцеловал её — он налетел на её губы, как танк, впился в них зубами и языком, это был акт агрессии, поглощения, мести. Его руки вцепились в её бока, прижимая к себе так, что кости затрещали. Он ждал, что она будет вырываться, бить. Но она на секунду ответила с той же дикой силой, вцепившись ему в волосы, её ногти впились в кожу головы. В этом поцелуе-драке не было ни капли нежности. Была только грязь, ненависть и та самая, невыносимая химия, которая сводила их с ума. И именно в тот момент, когда он уже почти потерял остатки рассудка, почувствовав, как всё тело готово сорваться в свободное падение, она — оттолкнула. Резко, сильно, ладонями в грудь. Она оторвалась от его губ, тяжело дыша, её губы были покусанные, влажные. — Всё, — выдохнула она хрипло, но твёрдо. В её глазах не было насмешки. Была холодная, бескомпромиссная ясность. — На сегодня достаточно. Она повернулась, спиной к нему, и начала неторопливо надевать чистую футболку, будто только что не участвовала в схватке, которая могла перерасти во всё что угодно. Он стоял, опершись о раковину, его грудь вздымалась, в ушах стучала кровь. Он был уничтожен. Не физически — морально. Она снова использовала его. Снова довела до предела, заставила сорваться, и снова отступила, оставил его одного в этом пекле нереализованной ярости и желания. — Ты тварь, — хрипло сказал он ей в спину. — Конченная тварь. — Знаю, — равнодушно бросила она через плечо, застёгивая штаны. — Но ты лезешь на эту тварь, как мотылёк на огонь. И так будет всегда. Пока я здесь. Смирись. Она взяла свой рюкзак и, не оглядываясь, вышла из раздевалки. Звук её шагов затих в пустом ангаре. Бизон остался один. Он медленно сполз по стене на пол, на грязный, замасленный бетон. Он сидел, обхватив голову руками, и тихо, бешено матерился, пытаясь выругаться из этого состояния. Но это не помогало. Она влезла ему под кожу. В мозг. В кровь. Игра была не просто игрой. Она стала формой совместного существования. Исходом которой могло быть только одно — полное уничтожение одного из них. Или обоих.

***

Эта странная, извращённая связь, которую они не могли ни разорвать, ни реализовать, стала их личной, смехотворной язвой. Она гноилась, болела, и единственным способом хоть как-то облегчить боль было тыкать в неё пальцем. И они тыкали. С наслаждением. Теперь их стычки стали тоньше, изощрённее, отравленными чёрным юмором, понятным только им двоим. Это был их личный, шифрованный язык ненависти и притяжения. Как-то раз на стрельбище Бизон давал команду: «Оружие — к бою!». Ума, стоявшая рядом, негромко, но так, чтобы слышал только он, прошипела: «Уже готово. И не только оружие». Он фальшиво кашлянул, чтобы скрыть непроизвольную ухмылку, и рявкнул: «Уманова, сосредоточься на мишени, а не на своих больных фантазиях!» Физик и Кот переглянулись — опять своё. На планерке, обсуждая новое оборудование для ночного видения, Ума с деланной серьёзностью заметила: «Капитан, а вам не кажется, что тепловизор слишком много лишнего показывает? Особенно когда кто-то перегревается». Бизон, не моргнув глазом, парировал: «Это тебе к психиатру. У него аппаратура твои больные точки лучше видит». Группа заёрзала, чувствуя подтекст, но не понимая его. Самым циничным стал эпизод с аптечкой. Ума поцарапала руку на тренировке. Бизон, проходя мимо, бросил ей индивидуальный перевязочный пакет. — На, заклей свою дырявую броню, — буркнул он. — Спасибо, — с убийственной вежливостью ответила она, разворачивая пакет. — А то вдруг занесу какую-нибудь заразу в свою «генеральскую постель». Тебе же хуже будет — ревновать начнёшь. Кот, помогавший ей, поперхнулся. Бизон лишь скривил губы в подобие улыбки. — Не ревную. Завидую по-чёрному. Ему хоть не нужно слушать твой треп целый день. Они кололи друг друга на людях, и это был их способ выпустить пар, не сходя в открытую драку. Но эта игра была миной замедленного действия. Взрыв произошёл, когда Пригов неожиданно вызвал Бизона и Уму для личного отчёта о готовности к важным учениям. Генерал сидел за столом, а они стояли перед ним, вытянувшись по стойке «смирно». Отчитывался Бизон. Он говорил чётко, по делу, но Ума стояла с таким видом, будто еле сдерживает зевок. Когда Бизон упомянул о «высокой степени слаженности группы», она негромко, но внятно фыркнула. Пригов поднял глаза от бумаг. — У вас есть замечания, младший лейтенант? — Никак нет, товарищ генерал, — бойко ответила она. — Просто капитан так вдохновенно говорит о слаженности, что я аж вспомнила, как мы вчера в раздевалке после учений «слаженно» друг друга до истерики доводили. Очень сплочает. В кабинете повисла ледяная тишина. Бизон почувствовал, как уши налились горячей кровью. Пригов медленно перевёл взгляд с неё на него. Взгляд был тяжёлым, непроницаемым. — Это что, новая методика сплочения коллектива, капитан Тарасов? В раздевалках? — спросил генерал ледяным тоном. Бизон был в шаге от того, чтобы взорваться. Но язвительный, натренированный в их ежедневных стычках ум сработал быстрее ярости. — Так точно, товарищ генерал, — отчеканил он, глядя прямо перед собой. — лейтенант Уманова, в рамках повышения стрессоустойчикости, моделирует поведение провокатора и психологически неустойчивого элемента. Вчерашнее занятие было посвящено отработке игнорирования некорректных выпадов в неформальной обстановке. С заданием группа справилась. Я, как командир, лично контролировал процесс. Он рискнул страшно. Но иначе — провал. Ума рядом с ним слегка закашлялась, давясь смехом, который нельзя было проявить. Пригов смотрел на них обоих ещё несколько томительных секунд. Потом его губы дрогнули в едва уловимой, ничего не значащей улыбке. — Оригинально. Доложите результаты в письменном виде. А теперь — по существу. Учения... Когда они вышли из кабинета Пригова и остались одни в пустом коридоре, Бизон развернулся к ней. Его лицо было искажено тихой, холодной яростью. — Ты обосралась, — прошипел он. — Чуть не потопила нас обоих со своей больной шуткой. — Зато ты выкрутился, — она ухмыльнулась, но в её глазах был неподдельный интерес. — Соврал генералу в лицо, не дрогнув. Не думала, что на такое способен. — Ты меня не знаешь, Уманова, — он шагнул к ней, загоняя в угол у окна. — И если ты ещё раз рискнёшь нашей миссией, нашей репутацией ради своей ебучей игры... Я тебе не поцелуями угрожать буду. — А чем? — она не отпрянула, выдерживая его взгляд. — Гауптвахтой? Докладной? Мы уже прошли это. Угроза должна быть... весомее. — Я тебе шею сломлю, — сказал он просто, без пафоса. И это прозвучало настолько искренне и устало, что она на мгновение потеряла дар речи. — Обещаешь? — наконец выдохнула она, но прежней дерзости уже не было. — Попробуй, — бросил он и, развернувшись, пошёл прочь. Она осталась стоять у окна, глядя ему вслед. Их смехотворная язва только что едва не лопнула, заразив кровь гангреной скандала. Но что-то изменилось. Угрозы стали серьёзнее. Ставки — выше. Игра постепенно переставала быть просто игрой. Она становилась русской рулеткой, в которой они крутили барабан, глядя друг другу в глаза. И с каждым щелчком тиканье становилось всё громче.