Лихорадка „Смерча“

Он перестал скрывать свои импульсы. Теперь, когда они оказывались одни — в пустом складе после инвентаризации, в конце узкого коридора, в тени огромного «Урала» в гараже, — его руки находили её первыми. Это не были попытки ласки. Это были акты агрессивного присвоения. В тот раз в оружейной комнате, где они сверяли номера стволов, он, проходя мимо, резко прижал её к стойке с оружием. Его ладонь грубо легла на её живот, скользнула вверх, под ребра, сжимая так, что у неё перехватило дыхание. — Опять задрала хвост, — прошипел он ей в ухо, пока его пальцы впивались в её бок. — У Пригова на докладе. Смешно было? Она не вырывалась сразу. Замерла, будто изучая ощущения. Потом её рука накрыла его запястье — не чтобы отодвинуть, а будто проверяя силу его хватки. — До ужаса, — выдохнула она, и в её голосе звучала не боль, а сарказм. — Особенно когда ты начал нести про «психологически неустойчивый элемент». Прямо в точку попал, Борис. Сам не ожидал? Его другая рука вцепилась ей в волосы у затылка, грубо откинув голову. — Ты думаешь, это игра? Ты думаешь, мне нравится этот цирк? — А что, нет? — она заставила себя ухмыльнуться, глядя на него снизу вверх. Его лицо было так близко, что она видела жёлчные искры в его глазах. — Ты же весь трясёшься. От злости? Или от того, что можешь вот так взять то, что тебе не принадлежит? Чувствуешь свою власть, капитан? Она тебя заводит? Он рывком притянул её к себе, и их тела столкнулись. Она почувствовала его напряжение, его готовность к любому исходу. — Ты мне не принадлежишь. Ты — гнойник, который мне вскрывать. — Тогда вскрывай, — бросила она вызов, её губы почти касались его. — Или только языком трепать горазд? Показал, что руки могут — молодец. А что дальше? Опять побежишь в кабинет дрожать от бессилия? Это было слишком. Он обрушился на её губы в поцелуе, который был больше похож на укус — жаждущий, злой, полный отчаяния и ярости. Она ответила на секунду — резко, агрессивно, впуская в себя этот хаос. А потом, ровно в тот момент, когда его руки потянулись к застёжке её камуфляжа, она оттолкнула его. Твёрдо, без колебаний. — Ах-ах, — сказала она, вытирая тыльной стороной ладони губы. Её дыхание сбилось, но голос звучал стабильно и язвительно. — Ну вот, чуть не дошло до дела. А ведь мог бы, если б не торопился как жеребец на случке. Не научился ещё, что хороший охотник умеет ждать. Он стоял, тяжело дыша, с вздувшимися венами на шее. Унижение жгло его изнутри. — Ты конченная шлюха, — выдавил он. — Знаю, — легко согласилась она, поправляя сбившийся камуфляж. — Но шлюха, которая тебя держит на коротком поводке. И сама решает, когда дать слабину. А сегодня не решает. Сегодня ты заслужил только этот укус. На большее не потянул. Она обошла его и вышла из оружейной, оставив его одного среди рядов холодного, молчаливого оружия. Он ударил кулаком по металлической стойке, и глухой звон прокатился по помещению. Игра усложнилась. Теперь он не просто ждал её провокаций — он сам их искал, нарывался на них, чтобы получить предлог вломиться в её личное пространство, положить на неё лапу, доказать себе, что хоть что-то может контролировать в этой ситуации. А она… она позволяла ему заходить всё дальше, подпускала всё ближе, наслаждаясь его потерей контроля, и всегда, всегда отступала в последний момент, оставляя его в состоянии взведённого курка без спуска.

***

Однажды в гараже, когда все уехали на полигон, а они задержались из-за поломки генератора, он загнал её в дальний угол, между старыми покрышками и стеной. Здесь пахло резиной и пылью. Он прижал её к бетону всем телом, его руки скользнули под её куртку, по рёбрам, к груди. — Ну что, — хрипел он, впиваясь губами в её шею, оставляя красные метки. — Опять будешь рассказывать про охотников? Я тебя сейчас тут, в этой грязи… — …сделаешь то, о чём потом будешь жалеть каждую ночь, — закончила она за него, её голос был приглушённым, но твёрдым. Её руки упёрлись ему в грудь, создавая барьер. — Потому что после этого игра закончится. И останется только… это. Грязь. Стыд. И Пригов, который спросит, почему его лучший командир трахает его сотрудницу в гараже, как последний бомж. Ты этого хочешь? Стать ничтожеством в его глазах? И в своих собственных? Он остановился, его горячее дыхание обжигало её кожу. Он ненавидел её в этот момент больше всего на свете. За её холодный расчёт. За её способность видеть на два шага вперёди, когда он слеп от желания. — Я тебя убью, — прошипел он, но это была уже пустая угроза. Они оба знали, что он не убьёт. Не здесь. Не так. — Может быть, — согласилась она, и в её глазах мелькнула странная, почти печальная усталость. — Но не сегодня. Сегодня ты просто очередной мужик, который не может справиться со своими гормонами. Разочаровал, капитан. Я думала, ты покруче. Она выскользнула из-под него, ловко проскочив в узкий проход между покрышками, и ушла, не оглядываясь. Он остался, прислонившись лбом к холодному, пыльному бетону, в полной тишине гаража, чувствуя, как бешеное, нереализованное желание смешивается с горьким вкусом полнейшего поражения. Она не просто играла с ним. Она дрессировала его. Дразнила сырым мясом, а когда он бросался — била током. И он, как загнанный зверь, уже не мог остановиться. Он нуждался в этих ударах тока. В этой ярости. В этом унижении. Потому что только в эти моменты он чувствовал себя по-настоящему живым. И они оба медленно, неотвратимо катились к точке, где ток будет уже слишком сильным, а мясо — слишком близко.

***

Отношения превратились в гнойную, открытую рану, которую они сами же и ковыряли. Всё циничнее, всё грязнее. Теперь он искал её не просто так — он подстраивал «случайные» столкновения, зная её маршруты. И каждый раз это заканчивалось одним и тем же: агрессивным прикосновением, короткой, ядовитой схваткой и её ледяным отпором. Однажды он подловил её в прачечной. Полумрак, гул машин, запах стирального порошка. Она наклонялась к барабану, выгружая своё бельё. Он вошёл, загородив собой выход. Не говоря ни слова, он подошёл сзади, прижал её к стиральной машине, его руки обхватили её бёдра, грубо прижимая к себе. — Опять одна, — прошептал он ей в шею, и его голос звучал хрипло от напряжения. — Ищешь, к кому бы пристать? — Ищу, как бы избавиться от навязчивого запаха дешёвого мускулина и пота, — парировала она, не пытаясь вырваться сразу. Её тело на мгновение обмякло, будто принимая его вес, и это сводило его с ума. — Ты же везде, как несмываемое пятно. — Зато пятно, которое тебя хочет, — его рука скользнула вверх, под её майку, ладонь грубо обхватила грудь через тонкий бюстгальтер. — Чувствуешь? Или у тебя там всё отсохло от одного генеральского внимания? Она резко вцепилась пальцами в его запястье, не давая двигаться дальше, и с силой отклонила голову, чтобы посмотреть на него через плечо. В её глазах не было страха. Была холодная, презрительная усмешка. — Чувствую. Чувствую, как трясутся у тебя руки. Боишься, что кто-то войдёт? Или что я наконец перестану сопротивляться, и ты поймёшь, что на это больше не готов? Что за всем этим громким рыком скрывается обычный, трусливый шакальчик? Он впился зубами ей в плечо, прямо сквозь ткань. Не больно, но достаточно, чтобы оставить след. — Я тебя сломаю, — прошипел он, и его дыхание стало прерывистым. — Не здесь, так в другом месте. Не сегодня, так завтра. — Обещаешь? — она повернула голову, и их губы снова оказались в сантиметре друг от друга. Её взгляд был мутным от противоречивых эмоций — вызова, брезгливости и чего-то ещё, что он не мог распознать. — А пока только языком шоркаешь. И руками шаришь, как малолетний пацан в кино. Небось кончил уже в штаны, пока тут ко мне прижимался? Этот грязный, откровенный удар по мужскому самолюбию сработал как ушат ледяной воды. Он отпрянул, словно её слова были физическим ударом. Его лицо исказила гримаса ярости и унижения. — Ты… — Я устала, — перебила она его, выпрямляясь и поправляя майку с таким видом, будто только что отряхнула с себя пыль. — Сегодняшний сеанс терапии для несостоявшегося альфа-самца окончен. Можешь идти дрочить в своей каморке на мой образ. Большего ты сегодня не получишь. Она взяла корзину с бельём и прошла мимо него, нарочно задев плечом. Он остался стоять в гуле машин, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Он ненавидел её. Он желал её. Он хотел стереть с лица земли это наглое, ядовитое существо. И в то же время единственной мыслью, которая крутилась в его воспалённом мозгу, было — где и когда он сможет устроить ей следующую «случайную» встречу. Она же, выйдя в коридор, прислонилась к стене и закрыла глаза. Дыхание срывалось. Грудь горела от его прикосновений, а в голове стоял гул. Она зашла слишком далеко в своей игре. Дразня его, она не учла, что сама становится зависимой от этих всплесков адреналина, от этой опасной близости. Отталкивая его, она каждый раз чувствовала странную, пустую боль. И страх. Не страх перед ним. Страх перед тем, что однажды она не сможет оттолкнуть. Или не захочет. Их рана гноилась на виду у всех. Кот и Физик больше не шутили. Они молча наблюдали, как их командир, обычно сдержанный и холодный, после каждого такого «инцидента» возвращается с остекленевшим взглядом и трясущимися руками. А Ума ходила с загадочной, язвительной улыбкой, но в её глазах появилась новая, тревожная глубина. Однажды Мура не выдержала. Она подошла к Уме, когда та одна чистила оружие. — Это кончится плохо, — тихо сказала Мура, не глядя на неё. — Что именно? — с притворным непониманием спросила Ума. — Вся эта… ваша война. Вы уже не воюете. Вы медленно убиваете друг друга. И всех вокруг заодно. Ума на секунду замерла, затем щёлкнула затвором. — Он начал, — равнодушно бросила она. — А ты продолжила. С удовольствием, — парировала Мура. — И теперь не можешь остановиться. Как и он. Вы в петле. И скоро она затянется на шеях у всех нас. Мура ушла, оставив Уму наедине с холодным металлом в её руках. Она знала, что Мура права. Но остановиться было всё равно что сойти с поезда на полном ходу. Можно было только готовиться к крушению. И надеяться выжить в обломках.

***

Наступил день, когда игра перестала быть игрой. Бизон потерял последние остатки осторожности. Теперь он не ждал уединённых мест. В узком проходе между гаражами, где в любой момент мог появиться кто-то из ремонтников, он прижал её к холодной кирпичной стене. Его руки обхватили её лицо, пальцы впились в щёки, заставляя смотреть на него. — Надоело, — прошипел он, и в его глазах было что-то дикое, неконтролируемое. — Надоели твои ухмылки. Надоело это дерганье за поводок. Сейчас, прямо здесь, ты получишь то, что просила все эти недели. Он не пытался её поцеловать. Он просто смотрел, его дыхание, пахнущее кофе и злостью, обжигало её лицо. Его тело, всей своей массой, придавило её к стене, лишая возможности двигаться. Это была не попытка близости. Это была демонстрация абсолютного физического превосходства. Попытка сломать не сопротивляясь. И она... не стала язвить. Не стала отталкивать. Она замерла, и в её глазах впервые за всё время мелькнул чистый, немой страх. Не перед ним. Перед тем, что он сейчас выйдет из-под контроля окончательно. Но этот страх длился лишь долю секунды. Потом её взгляд сфокусировался, стал острым, как лезвие. — Ну давай, — выдохнула она почти беззвучно. Её губы едва шевелились. — Покажи всем, какой ты мужик. Что ты можешь сделать с женщиной в тёмном переулке. Только потом не забудь рассказать Пригову, как ты наконец-то победил. Не в учениях. Не в тактике. А вот так. Прижал к стене. Герой. Его пальцы на её щеках дрогнули. Её слова, как всегда, попали в самое слабое место — в его остатки самоуважения. Он мог всё. Сорвать с неё одежду, сделать больно, унизить. Но в её глазах он в этот момент видел не страх, а... жалость. И это было в тысячу раз хуже. — Молчи, — хрипло сказал он, но сила из его хватки ушла. — Не буду, — она набрала воздуха в лёгкие, и её голос прозвучал громко, чётко, разносясь эхом между стен. — Потому что если ты сделаешь хоть шаг дальше, я не буду кричать. Я просто посмотрю на тебя. И ты сам увидишь в своём отражении, во что превратился. Не в командира. Не в мужчину. В жалкое животное, которое боится честного боя и может самоутвердиться только над тем, кто слабее физически. Он отпрянул, как будто её слова были раскалённым железом. Он смотрел на неё, и его лицо было искажено такой мукой, такой ненавистью к себе и к ней, что стало почти страшно. — Заткнись... — это был уже не приказ, а стон. — Нет. Ты хотел говорить? Давай поговорим. Ты хочешь меня, Борис? Так возьми. Но знай, что после этого я стану для тебя не противником, не вызовом, не «ядовитой сукой». Я стану просто женщиной, которую ты изнасиловал в углу. Ты этого хочешь? Превратить нашу войну в грязное, уголовное дело? Свести всё к уровню подворотни? Она выпрямилась, хотя её колени подкашивались. Она сделала шаг вперёд, заставляя его отступить. — Ты проиграл, — сказала она тихо, но с ледяной уверенностью. — Ты только что показал, что кроме грубой силы у тебя против меня ничего нет. И даже этой силой ты воспользоваться не смог. Потому что где-то там, в глубине этого заплывшего злобой тела, ещё теплится что-то, что когда-то было офицером. И это «что-то» смотрит на тебя сейчас с таким отвращением, что мне за тебя почти жаль. Он стоял, опустив голову, его могучие плечи были ссутулены. Он был разбит. Не физически. Душевно. Она взяла его самое примитивное оружие и обратила его против него самого. Она обошла его и пошла прочь, не оглядываясь. На этот раз её шаги не были победными. Они были быстрыми, почти бегущими. Она дошла до угла гаража, за которым её уже никто не видел, прислонилась к холодному металлу и зажмурилась, пытаясь унять дрожь во всём теле. Она выиграла этот раунд. Самый опасный. Но цена... Ценой стало полное понимание того, во что они оба превратились. И куда они катятся. И он остался стоять в темноте переулка. Ветер свистел между гаражами, завывая в такт хаосу у него в голове. Он поднял руки и смотрел на них — те самые руки, что только что могли сломать ей шею. Они дрожали. От ярости? От стыда? От желания, которое так и осталось неутолённым, обратившись в яд? Он проиграл. Не ей. Самому себе. Он подошёл к той черте, за которой не было ни игры, ни войны, ни страсти — только уголовщина и моральное падение. И она, эта чёртова ведьма, остановила его. Не силой. Словом. Всего одним словом — «офицер». Он медленно сполз по стене на землю, на грязный, залитый мазутом асфальт. Он сидел, обхватив голову руками, и тихо, бешено матерился, но уже не на неё. На себя. Игра была окончена. Осталась только пустота и леденящее осознание, что дальше — пропасть. И он стоит на самом её краю.