Лихорадка „Смерча“

То, что он увидел на следующий день, стало последней каплей, переполнившей чашу его сомнений и ярости. Чёрный мерседес Пригова снова стоял у здания КТЦ. Бизон, выходя из бокса после проверки техники, замер как вкопанный. Из пассажирской двери вышла Ума. Но не та, что была с ним — дерзкая, язвительная, в потёртом камуфляже. Она была в своей «гражданской» форме: те же узкие чёрные джинсы, чёрная куртка, каблуки. Волосы были распущены и лежали тёмной волной на плечах. Она что-то говорила Пригову, который стоял у открытой двери, и… улыбалась. Не той своей ядовитой усмешкой, а почти что искренней, лёгкой улыбкой. Она даже слегка наклонила голову, слушая его ответ. Затем Пригов что-то сказал, кивнул, и его рука на мгновение легла ей на плечо. Не как начальника. Слишком… привычно. Ума в ответ лишь улыбнулась шире и, поправив сумку, повернулась, чтобы уйти. И в этот момент её взгляд скользнул по площади и на долю секунды встретился со взглядом Бизона. Она не смутилась. Не отвела глаз. На её лице промелькнуло что-то вроде вызова. Она медленно, нарочито небрежно провела рукой по своим распущенным волосам, закинула их назад, держа его в поле зрения, и только потом развернулась и пошла к зданию, слегка покачивая бёдрами. Это был не просто взгляд. Это был намёк. Демонстрация. Смотри, с кем я могу быть мягкой. И с кем остаюсь такой для тебя. В его голове что-то щёлкнуло с такой силой, что в ушах зазвенело. Все его подозрения, все грязные намёки, которые он себе строил, вдруг сложились в одну, неопровержимую, ясную как день картину. Она была с ним. Не просто подопечная. Любовница. Всё её бесстрашие, её наглость, её неуязвимость — всё это было от него. От его покровительства. От его постели. Ярость, которая вспыхнула в нём в тот момент, была слепой, всепоглощающей. Это была не просто злость на неё. Это была ненависть к системе, к несправедливости, к собственному унижению. Он был тут, рвал жилы, отвечал за жизни, а она… она просто спала с нужным человеком и за это позволяла себе всё. Он не искал её в тот день. Но она сама нашла его. Вернее, устроила так, чтобы он нашёл её. Вечером, когда он в ярости метался по своему кабинету, пытаясь работать, в чате группы пришло сообщение от Умы. На первый взгляд — служебное: «Капитан, по вопросу допуска к частотам. Уточните время». Но ниже была прикреплена фотография. Невинная на вид: папка с документами на столе. Но на краю стола, в кадр случайно попала её рука. А на запястье — тонкий серебристый браслет, которого он раньше никогда на ней не видел. Изящный, явно не армейский. И рядом с папкой лежала дорогая, матовая черная ручка с логотипом, который Бизон видел только на столе у Пригова. Это была стрела, выпущенная точно в цель. Он понял намёк сразу. Вот смотри, что у меня есть от него. И я тебе это показываю. Специально. Он влетел в комнату к группе, где она сидела за своим планшетом. Кот и Физик тут же замерли, почуяв бурю. — Выйди, — голос Бизона был тихим и скрипучим, как ржавая дверь. Она неспешно подняла глаза, сделала вид, что сохраняет файл, и вышла за ним в коридор. Он не стал вести её в кабинет. Он зашёл в ближайшее подсобное помещение — тесное, пыльное, заставленное старыми тумбочками. — Надоело, — начал он сразу, даже не закрывая до конца дверь. — Надоели твои намёки, твои побрякушки, вся эта ложь. — Какие намёки, капитан? — она широко распахнула глаза, играя в невинность. — Я прислала служебный запрос. — С фотографией! С его чёртовой ручкой! — он не выдержал и рявкнул, шагнув к ней. Она отступила, упёршись спиной в стеллаж. — Ты что, специально трёшь мне в лицо, с кем спишь? Тебе мало того, что все об этом знают? Хочешь, чтобы я лично тебя поздравил с удачной протекцией? — А ты разве не поздравил? — она парировала, и в её глазах загорелись знакомые искры дерзости, смешанные с чем-то новым — с холодной, расчётливой жестокостью. Она нарочно провоцировала его, и ей это нравилось. — Всё правильно понял, Борис. Да, у меня есть доступ. Да, мне дарят вещи. И да, — она сделала паузу, наслаждаясь его напряжённым лицом, — я этим пользуюсь. Чтобы быть здесь. Чтобы быть лучше тебя. Ты же всё время кричишь про «несправедливость». Вот она, во всей красе. Смирись. Он схватил её за предплечья, впиваясь пальцами в её кожу прямо поверх рукава куртки. Он притянул её к себе так близко, что их лица почти соприкоснулись. — И ты думаешь, это делает тебя сильнее? — прошипел он, его дыхание обжигало её губы. — Это делает тебя обычной шкурницей, Уманова. Дорогой, высокопоставленной проституткой. И мне от этого тебя хочется ещё больше, понимаешь? Не женщину. Не солдата. Просто… вещь. Красивую, наглую, чужаю вещь, которую хочется сломать, потому что она не по праву твоя! — Так возьми! — выкрикнула она ему в лицо, и в её голосе впервые зазвучала настоящая, неигривая злость. Её провокация сработала слишком хорошо, и теперь она сама попала в ловушку его ярости. — Попробуй отобрать у него! Он тебе покажет, где раки зимуют, ты жалкий капитан третьего ранга! Ты против него — ничто! И против меня — тоже! Ты просто злишься, что не можешь иметь то, что принадлежит более сильному самцу! Понимаю, животный инстинкт, ничего не поделаешь. Эти слова «более сильный самец» и «принадлежит» вонзились в него, как ножи. Он, рыча, вдавил её в стеллаж, старые папки и коробки загремели. Его руки переместились с её рук на талию, грубо прижимая её к себе, стирая всякую дистанцию. — Я тебе покажу, кто тут самец, — его голос стал низким, животным. — Прямо здесь. И пусть потом твой «сильный самец» смотрит, как ты хромаешь и плачешь. — Давай! — она бросила ему вызов, её глаза горели бешеным азартом, хотя всё её тело напряглось, готовясь к отпору. Она сама загнала его в угол, и теперь ей приходилось играть до конца. — Только потом не плачь сам, когда он тебя выкинет из армии, как мусор! Или тебе всё равно? Хоть раз в жизни почувствовать себя мужчиной, пусть и ценой всей карьеры? Они замерли в смертельной схватке, тяжело дыша, их тела были сплетены в агрессивном объятии. Она ждала, что он сорвётся. Он был на грани. Но где-то в глубине этого бешенства, сквозь туман ревности и унижения, пробился ледяной луч расчёта. Её слова про «выкинет как мусор» были правдой. Самой горькой правдой. Он оторвался от неё так резко, что она чуть не упала. — Вон, — прохрипел он, отворачиваясь. Он больше не мог смотреть на неё. — Выметайся к своему генералу. Игра окончена. Сегодня ты перебрала. Она выпрямилась, поправляя куртку. На её лице не было торжества. Была странная, опустошённая ярость. Она проиграла в своей же игре — не смогла заставить его совершить роковую ошибку. Но и он не выиграл. Он просто отступил, признав свою зависимость от правил, которые диктовал Пригов. — Не окончена, — тихо сказала она, выходя из комнаты. — Она только начинается. И следующий раунд будет ещё жёстче. Он остался один в пыльной подсобке, слушая, как её каблуки отдаляются по коридору. Он думал о том, что её «более сильный самец», наверное, сейчас ждёт её в своём тёплом кабинете. И это представление сводило его с ума сильнее, чем всё, что было до этого. Его ярость теперь имела чёткий адрес. И имя. Но добраться до него он мог только через неё. А это делало её и врагом, и единственным путём к мести. Игра действительно только начиналась. И ставки выросли до небес.

***

На следующий день всё изменилось. Пригов неожиданно собрал руководящий состав на экстренное совещание в штаб округа. На несколько дней в КТЦ не оставалось ни одного высшего офицера. Власть, по факту, перешла к Бизону. И он почувствовал это в воздухе — густом, тяжёлом, пахнущем не то свободой, не то безнаказанностью. Она чувствовала это тоже. Первый же их взгляд в почти пустом ангаре был наэлектризован новой, колючей нотой. Его власть теперь была абсолютной и, главное, лишённой того главного свидетеля и вершителя судеб — Пригова. Связь с «сильным самцом», как она его назвала, на время прервалась. Она попыталась вести себя как обычно — с холодной дерзостью. На утреннем построении, которое теперь проводил он, она стояла чуть в стороне, с тем же насмешливым прищуром. — Задание на день, — его голос гремел под сводами ангара, отдаваясь эхом. — Полная ревизия аварийных запасов на складах 4 и 7. Уманова. — Я, — она откликнулась, не меняя выражения. — Ты отвечаешь за склад 7. В одиночку. Полная инвентаризация. К вечеру отчёт на столе. Малейшая недостача — твоя персональная ответственность. Она замерла. Склад 7 — это заброшенная, сырая бетонная коробка на задворках части, куда годами свозили списанное и забытое барахло. Работа на весь день, грязная и унизительная, особенно для «спецпредставителя». Это был первый, откровенный и публичный щелчок по носу. Вызов, брошенный уже с позиции силы. Она медленно перевела на него взгляд. В её глазах не было привычной ярости. Был холодный, безразличный расчёт. — Есть. Одиночная инвентаризация склада 7, — повторила она, как эхо, и развернулась, чтобы идти. Но он не закончил. Когда группа разошлась, он нагнал её у выхода. — И, Уманова, — он произнёс её фамилию так, будто пробовал на вкус что-то горькое. — Форма. На складе пыльно. Переоденься в рабочее. Халат выдадут. Это было уже не просто задание. Это был ритуал унижения. Снять камуфляж, надеть робу уборщицы. Он ждал взрыва, язвительной реплики, чего угодно. Но она лишь кивнула, не глядя на него. — Как прикажете. Её покорность, даже фальшивая, взбесила его ещё больше. Он хотел искры, а получил равнодушие. Он схватил её за локоть, когда они уже были за дверью, в пустом коридоре, ведущем к складам. — Что, генерала нет — и ты сдулась? — прошипел он, впиваясь взглядом в её профиль. — Без его спины за тобой сразу храбрости не хватает? Она наконец повернула к нему лицо. Оно было спокойным, как поверхность озера перед бурей. — Храбрости хватает, капитан. Просто теперь мне не перед кем выёживаться. Цель временно недоступна. Придётся тебя разочаровать — без зрителей я играть не люблю. Она вырвала руку и пошла дальше, оставив его в недоумении. Её слова звучали правдоподобно, но что-то в её смирении было не так. Слишком уж... удобно. Он не выдержал и сам пришёл на склад 7 часа через два. Через запотевшее стекло грязного окна он увидел её. Она была в сером, мешковатом рабочем халате, с платком на голове. Но даже это уродливое одеяние не могло скрыть её осанки. Она не копалась в хламе. Она методично, с холодной точностью, как сапёр, осматривала ящики, делая пометки на планшете. Её движения были экономичны и полны той самой, знакомой ему, хищной грации. Она не выглядела униженной. Она выглядела... на работе. Он вошёл. Скрип двери заставил её поднять голову. Она увидела его, но не выказала ни удивления, ни злости. — Капитан. Проверяете? — Да, — буркнул он, оглядывая запылённое пространство. — Боишься? — Чего? — она отложила планшет. — Что вы найдёте недостачу? Так её не будет. Или что вы попытаетесь здесь, в этом сарае, продолжить наш милый разговор? Без Пригова за спиной? Она назвала его имя. Просто так. И это прозвучало как новый вызов. Напоминаю, он существует. И он вернётся. — Не надо мне его тут поминать, — рявкнул Бизон, подходя ближе. Пыль висела в воздухе, пахло плесенью и окисленным металлом. — А что, нельзя? — она сделала шаг навстречу. Халат был не застёгнут, под ним мелькнула знакомая камуфляжная футболка. — Боишься, что даже в его отсутствие он тут, между нами? Что я о нём думаю, когда ты ко мне лезешь? Что сравниваю? Это был удар ниже пояса, но нанесённый с ледяной точностью. Он почувствовал, как вся ярость, все комплексы, вся ревность вскипели в нём одномоментно. — Заткнись! — он бросился вперёд, схватив её за плечи и вдавив в стойку с ящиками. Старая древесина затрещала. — Я тебя сейчас заставлю забыть, как его зовут! — Попробуй, — выдохнула она, и в её глазах, наконец, вспыхнул знакомый, дикий огонь. Она не сопротивлялась, но всё её тело было напряжённой пружиной. — Только давай без этих детсадовских хватаний. Или опять, как в прошлый раз, только погрозил и сдулся? Не тянет на большее? Её слова были спичкой, брошенной в бензин. Он прижался к ней всем телом, стирая последние миллиметры пространства. Его руки скользнули под безобразный халат, нашли её бёдра, сжали их с такой силой, что она ахнула — не от боли, от неожиданности. — Это не угроза, — прошипел он, впиваясь губами в её шею, в то место, где пульсировала жила. — Это обещание. Ты думаешь, он тебя защитит? Он тебя уже бросил здесь, со мной. И сейчас я сделаю с тобой всё, что захочу. А ты будешь орать не его имя. Она замерла. Не в страхе. В странном, почти шоковом ожидании. Он чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, как у загнанной птицы. Или от возбуждения? Его рука рванула вверх, под футболку, грубая ладонь обожгла кожу на животе, поползла к груди. Она вдруг вцепилась ему в волосы и дёрнула, заставив оторвать голову от её шеи. Их взгляды встретились. В её глазах была буря — ненависть, вызов, и что-то невероятно опасное — азарт. — Давай, — прошептала она, и её губы растянулись в оскале. — Докажи, что ты не тряпка. Докажи, что можешь взять то, что хочешь, не оглядываясь на него. Или опять... только поговорить? Он был на самом краю. Весь мир сузился до этого пыльного сарая, до её тела под его руками, до её глаз, полных яда и вызова. Внезапно громкий, резкий звук рации, висевшей у него на поясе, разрезал напряжённую тишину как нож. — «База» — «Смерч-1», приём! — голос дежурного был полон тревоги. Инстинкт оказался сильнее всего. Он отпрянул, схватился за рацию. — «Смерч-1» на связи. Что там? — Тревога на периметре, сектор «Гамма»! Сработали датчики! Группа осмотра запрашивает подкрепление! Проклятие сорвалось с его губ. Он посмотрел на неё. Она уже отодвинулась, поправляя халат, её лицо снова стало каменным и насмешливым. — Беги, капитан, — сказала она тихо. — Дело зовёт. Наше... останется на потом. Он застыл на секунду, разрываясь между долгом и тем, что только что было в шаге от реализации. Но долг победил. Он был солдатом. Даже здесь. Даже сейчас. — Ты... — он не нашёл слов. — Я буду ждать отчёта, — закончила она за него и отвернулась, снова взяв в руки планшет, как будто ничего не произошло. Он выбежал из склада, его сердце бешено колотилось, но уже не только от ярости. От адреналина. От осознания, что окно возможностей захлопнулось в самый последний момент. И теперь ему снова придётся ждать. Ждать и ненавидеть. И желать. Сильнее, чем когда-либо. Потому что теперь он увидел эту грань. И знал, что способен её переступить. Оставалось только дождаться следующего раза. Без тревог. Без Пригова.

***

Тревога оказалась ложной — стая бродячих собак устроила гонку за котом вдоль забора. Но адреналин, впрыснутый в кровь ложным вызовом, не ушёл. Он остался — густой, тёплый, смешавшись с яростью, обидой и тем диким желанием, которое едва не вырвалось на складе. Бизон вернулся в свой кабинет, хлопнув дверью так, что стекло задребезжало. Он скинул бронежилет, швырнул его в угол и сел за стол, уставившись в одну точку. Перед глазами стояло её лицо в тот момент в сарае — оскал, вызов, азарт. И её слова: «Докажи, что можешь взять то, что хочешь». Это была не просьба. Это была насмешка. Проверка на прочность, которую он с треском провалил, побежав на сработавшую сирену, как дрессированный пёс. В дверь постучали. Три чётких, коротких удара. Он знал, кто это, ещё до того, как рявкнул: «Войди!». Ума вошла. Она успела снять тот уродливый халат и платок. Камуфляж был в пыли, волосы выбились из хвоста и вились тёмными прядками у лица. В руках она держала планшет — тот самый, с которым была на складе. Она закрыла дверь и, не дожидаясь приглашения, подошла к столу, поставила планшет перед ним. — Предварительный отчёт по складу семь, — сказала она ровным, деловым тоном. — За первые два часа. Остальное — к утру. Он не смотрел на планшет. Он смотрел на неё. На пыль на её щеке, на вздёрнутый подбородок, на огонь в её глазах, который она даже не пыталась скрыть. Она пришла не с отчётом. Она пришла доделать начатое. И она знала, что он это понимает. — Отложи, — сказал он тихо. — Капитан, я… — Я сказал, отложи к хуям! Он не кричал. Его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения. Она замолчала, положила планшет на край стола и заложила руки за спину, приняв почти уставную позу. Но её взгляд говорил о другом. — Ты довольна? — спросил он, поднимаясь. Он медленно обходил стол, как хищник. — Довольна, как всё вышло? Я чуть не сорвался там, в этой грязи, как последний подонок, а тебя спасла свора бродячих псов. Смешно? — Безмерно, — парировала она, не отводя глаз. — Особенно твоя реакция. Как рефлекс. «Командир» включился. Долг. Честь. И вся такая херня. Очень трогательно. Он оказался прямо перед ней. Он не касался её. Но пространства между ними не было. — А ты чего хотела? Чтобы я трахнул тебя в пыли, на ящиках со старым хламом? Это твоя мечта, Уманова? Быть выебанной как последняя шлюха в самом грязном углу части? — А ты разве не этого хотел? — её голос дрогнул, но не от страха. От того же напряжения, что разрывало его изнутри. — Скинуть с пьедестала генеральскую подстилку? Унизить? Поставить на место? Или просто… кончить, наконец, от мыслей обо мне? Я видела твой взгляд. Ты этого жаждал. Жаждешь до сих пор. Она сделала шаг вперёд. Теперь они касались друг друга. Грудь к груди. Она подняла лицо, её губы были в сантиметре от его. — Так чего ты ждёшь, герой? Пригова нет. Тревога отменена. Никто не придёт. Никто не помешает. Ты боишься? Этот вопрос, этот вызов, брошенный шёпотом, стал тем самым спусковым крючком. Всё, что сдерживало его — субординация, страх перед последствиями, остатки самоконтроля — исчезло, сгорело в одно мгновение. Он не поцеловал её. Он врезался в неё. Его руки схватили её за бёдра, подняли и бросили на стол. Папки, планшеты, чашки — всё полетело на пол с оглушительным грохотом. Он был на ней, прижимая всем весом, его руки рвали камуфляж, не обращая внимания на пуговицы, на молнии. Это был не секс. Это было насилие. Месть. Поглощение. И она… Она не сопротивлялась. Она встретила его с той же дикой, разрушительной силой. Она царапала ему спину, впивалась зубами в плечо, её ноги обвили его талию, не отпуская, а притягивая ближе. Не было ни звука, кроме их тяжёлого, хриплого дыхания, скрежета зубов, глухих ударов тела о дерево стола. Не было поцелуев — были укусы. Не было ласк — были грубые, жадные прикосновения, которые оставляли синяки. Их близость не была любовью или даже страстью в обычном смысле. Это было столкновение, битва без правил. Взаимная попытка сломать друг друга физически, выплеснуть наружу всю накопленную ненависть, ярость и извращённое влечение · Агрессия, а не ласка: Не было поцелуев — были укусы в губы и плечи, чтобы причинить боль и оставить следы. Не было объятий — были хватки, оставляющие синяки, попытки пригвоздить, подчинить. · Молчание и рычание: Они не стонали от удовольствия. Звучало только тяжёлое, хриплое дыхание, сдавленные рыки, скрежет зубов. Любые слова были бы слабостью. · Разрушение вокруг: Всё происходило на его командирском столе, который под ними скрипел и трещал. Папки, чашки, техника — всё было сброшено на пол в хаосе. Это был акт разрушения их обычной, уставной реальности. · Финал: Он кончил в неё резко, почти судорожно, с низким, животным стоном, который вырвался против его воли. Это был не кульминация наслаждения, а физическая разрядка невероятного напряжения, сброс накопившегося яда. В этом не было нежности — только исчерпывающая доза взаимного отравления. После: Наступила оглушающая тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Она первой пришла в себя. Не сказав ни слова, она собрала с пола его китель (который висел на стуле и упал), небрежно накинула его на свои плечи поверх порванного камуфляжа. Китель был на ней огромным, чужим, но в этом жесте был вызов — она взяла символ его власти, его звания, и использовала его как простую одежду, чтобы прикрыть свою наготу и следы их схватки. Он наблюдал за ней, и в его груди не было триумфа. Была пустота. Горькая, ледяная пустота. Он перешёл грань. Ту самую, которую она всё время провоцировала его перейти. И теперь, оказавшись по ту сторону, он не видел ничего. Ни победы, ни решения. Только разбитый стол, порванную одежду и ту же самую, неразрешённую войну, которая теперь стала ещё грязнее, ещё беспросветнее. Она дошла до двери, остановилась, но не обернулась. — Доволен? — спросила она тихо, и в её голосе не было ни злорадства, ни насмешки. Только усталость. · В этом вопросе не было ни насмешки, ни триумфа. Была глубокая, ледяная усталость и, возможно, намёк на что-то вроде «ну вот, ты добился своего, и что?». · Она не ждала ответа. Она просто вышла, оставив его среди разрушенного кабинета и ещё более разрушенных, непонятных теперь отношений. Китель на ней был последним, красноречивым штрихом — напоминанием, что даже перейдя все границы, они не избавились друг от друга. Она унесла с собой частицу его самого. Он не ответил. Он не мог. Она вышла, прикрыв за собой дверь. Он остался один среди хаоса, который они устроили. На столе лежал её забытый планшет, экран которого дал трещину. Он взял его в руки. На экране, под паутиной трещин, горели цифры и строки — тот самый «предварительный отчёт по складу семь». Абсурдный, никому не нужный теперь отчёт. Он швырнул планшет в стену. Пластик разлетелся на куски. Грань была перейдена. Игры окончены. Что будет дальше — он не знал. Но знал одно: назад пути нет.