«Между приказом и выбором»

— Леви, как же быстро у тебя отросли волосы, — красивые, тонкие пальцы перебирали волосы маленького ребенка. — Ну уж нет, это совсем никуда не годится. Кушель слегка взъерошила волосы маленького Леви и направилась к зеркалу, где на тумбочке лежали ножницы. Давай-ка мы сейчас это быстро исправим. Леви лишь сел на стульчик перед зеркалом и внимательно смотрел как его мама аккуратно и легкими движениями ровняет кончики волос и придает отросшим волосам подобающий вид. Мастерство Кушель всегда поражало Леви, он редко выходил из комнаты где они жили, иногда лишь терпеливо ждал ту, пока она вернется с важных дел. Леви тогда был слишком юн, но уже понимал, что так продолжаться больше не может. Каждая его попытка выбраться на поверхность вызывала лишь негативную реакцию на лице матери и протесты. Он не хотел ее лишний раз расстраивать и поэтому слушался и старался занять себя и свои мысли чем-то во время одиночества. Из-за спешки однажды Кушель оставила тряпку с водой, она не успела полностью убрать комнату. А маленький и внимательный Леви решил занять себя делом и весь день убирался тщательно в комнате. Весь день он убирался. Медленно. Старательно. Так, как умел. Для своих лет — почти идеально. Он хотел, чтобы ей не пришлось больше утруждаться. Хотел быть полезным. Когда Кушель вернулась обратно уже поздно вечером, то не могла скрыть восторга, застыв на пороге. — Леви! Неужели это сделал ты! — она лишь волнительно оглядывалась по сторонам. — Это… Леви внимательно излучал эмоции на лице матери после своих действий. — Это лучшее, что могло со мной сегодня произойти! — она обняла его и мальчик почувствовал легкую дрожь в теле. Ему было настолько приятно, что он видел искреннюю улыбку на лице матери, ведь он был чем-то полезен. И с тех пор он стал убираться чаще. До той поры, пока. — «Леви не переживай, нужно просто попросить доктора занести лекарство». — «Леви, не переживай пожалуйста и хватит уже изматывать себя и убираться в комнате!» — «Леви, будь добр, сходи за хлебом». Когда силы ее оставались на исходе, она потихоньку стала отпускать ненадолго сына, но и то по самым необходимым поручениям. — «Леви, я обязательно постригу твои волосы когда мне станет легче». Она улыбалась. Делала вид, что всё в порядке. Пыталась подарить ему надежду. Но сделала только хуже. С тех самых пор, Леви больше никогда не смог почувствовать прикосновение матери на своих волосах. Когда она умерла. Он перестал есть. Перестал пить. Перестал двигаться. Он просто сворачивался в углу, как маленький зверёк, и ждал — сам не зная чего. Комната постепенно начала пропитываться, грязью, разложениями и запахом смерти. Точно. Для него грязь — это болезнь. Болезнь с которой нужно бороться и искоренять. Но у него сейчас нет на это сил. Внутри — пусто. Он больше ничего не хотел.

***

В один прекрасный день, Леви сидел у стены подобрав ноги к себе. Лицо его исхудало, а руки и ногти стали тоньше. Дверь в комнату отваривалась и появился маленький луч света, за которым вошла высокая фигура в плаще. Кенни. Забрал его. Тогда. Его. Он. Спас. Его. Кенни не был отцом. Никогда. Он не учил, как жить — он учил, как не умереть. Показывал, где лучше пройти, когда молчать, куда бить, если загнали в угол. Он не гладил по голове. Не спрашивал, как прошёл день. Но он был рядом. Грязный город учил быстро, а гнилые люди — ещё быстрее. Тут были только улицы, где жалость ничего не стоила, а слабость имела цену. Кенни знал всё это. И Леви учился — на нём. Он привык к его шагам, к запаху табака и дешёвого алкоголя. К тому, как Кенни бросал ему еду — не глядя, но всегда вовремя. К тому, что, засыпая, он слышал чужое дыхание в комнате и знал: сегодня он не один. Сегодня, он не один. Он начал привязываться. Тихо. Осторожно. Как привязываются те, кому нельзя, хотя маленький Леви не говорил этого вслух. В один из дней, когда снова на лицах подземного города доносились очередные крики, а люди всегда делали вид, что это не их дело, Леви заметил смотря в зеркало, что его волосы очень сильно отросли. — Я хочу постричь свои волосы, — тихо прошипел Леви. Голос был сдавленный. Не просьба. Почти признание. Кенни даже не повернул головы, лишь кинул ему ножницы на стол. Металл звякнул громко для такой тишины, а он продолжил допивать жидкость из стакана от которой время от времени морщился. — Я не умею сам, — проскользнула, надежда? Леви понимал, что Кенни не из тех заботливых людей, которые будут мирно стричь его как это делала она. Но все же может хотя бы это останется у него в память о ней? — Ничем не могу помочь, — сухо отрезал Аккерман. Леви лишь с разочарованием взял своей тоненькой ручкой ножницы и лениво подошел к зеркалу. Он попытался сделать что-то со своими волосами. Что-то нормальное. Что-то, что было бы похоже на то, как делала это мама. Он попробовал. Но у него не получилось. С одной стороны — слишком коротко. С другой — почти не тронуто. Сзади — пустота, которую он не видел. Впервые за долгое время он не смог сдержаться и из его глаз полились слезы. Обида. Боль. Одиночество. Чувство, что тебя бросили. Это так. Это всегда больно? Кенни увидев всю эту картину лишь глубоко вздохнул, подошел, оценил работу и похлопал малого по плечу. Не ной. Не буду.

***

В промежутке 3-4 лет Леви провел детство с Кенни. Он уже привык, что он рядом и по своему, но заботился о нем. Они практически всегда были вместе и он его многому научил. Леви осознавал, что так будет не всегда и внутри ему что-то подсказывало, что он надолго с ним не задержится. Так и произошло. Он ушел. Оставил его одного. Это повторилось снова, опять. Леви не плакал, не мог, не хотел. Он лишь оставил в душе небольшую обиду, что он ушел даже не попрощавшись, ведь все-таки он был живой, умел разговаривать и мог кинуть на прощание хотя бы: — Больше не ной, мелюзга. Но этого не было. Чувство пустоты сново и сново окутывало его ближайшие месяцы, но он должен был быть сильным. Ты должен быть сильным. Хочешь, не хочешь. Выбора у тебя остается не много. Но. Неужели. Это всегда будет так? Привязываться — значит терять?