Её сердце

Утро. Глупое утро. Руки до сих пор жгло. Слабо, но достаточно, чтобы помнить. Аддамс ещё спал. Соседняя кровать, соседнее тело, соседняя жизнь. Тот, ради которого хотелось провалиться в бездну — лишь бы не видеть, как он улыбается во сне кому-то другому. Ох, Пагсли. За что ты так со мной? Лишь эта ведьма тебе по душе. Рыжая, шумная, живучая. Та, которую забыли сжечь. Юджин смотрел на спящего и думал: может, оно и к лучшему? Может, красивый цветок стоит оставить, а не вырывать с корнем. Пусть растёт. Пусть радует кого-то другого. Нужно, чтобы он был счастлив. И не мешать. Он вздохнул — уже уставший в начале дня от собственных мыслей, которые переполняли голову так, что, казалось, череп треснет. Поднялся с кровати. Напялил первый попавшийся свитер — бежевый, мягкий, бессмысленный. В кармане уже лежала электронка. Меньше воняет, меньше думается. Нужно будет купить продукты. И свечи. Было бы печально, если бы вышло не так, как Аддамсу хотелось. За курткой потянулся длинный шарф. Закутался хорошенько, спрятал шею, спрятал подбородок, спрятал всё, что можно спрятать. Мороз не отошёл, не прошёл. Всё ещё дышал в лицо, напоминал, что мир снаружи — ледяной и честный. Вот бы сейчас укутаться в тёплый, большой плед. Сидеть дома. Не выходить. Не делать того, что разорвёт изнутри. Но нет. Он уже дал обещание. После длинных коридоров, после шагов, которые эхом разбегались по пустым этажам, он подошёл к двери. Ручка от неё кричала. Остерегала о морозе, который ждал снаружи. О том, что за этим порогом — ничего хорошего. Юджин толкнул дверь. Шаг за шагом, проваливаясь в снег, который хрустел так громко, что, казалось, будит весь район. Ну и пусть. Пусть все проснутся. Пусть все увидят этого идиота, который тащится неизвестно куда ради неизвестно чего. Мороз щипал щёки, забирался под шарф, находил миллиметры открытой кожи и больно кусал. Юджин засунул руки глубже в карманы. Пальцы нащупали электронку, сжали её, как спасательный круг. О чём он думает? О чём вообще можно думать, когда идёшь устраивать чужое счастье? Он думал о том, что Пагсли сейчас, наверное, перевернулся на другой бок. Тянется к телефону — проверить, не написала ли Агнес. А она не напишет. Она спит. Она всегда спит до одиннадцати, потому что красивые девочки не встают рано, им это не положено по статусу. Он думал о том, что вчера было два пореза. Два. Аккуратных, ровных, почти красивых. Сейчас они чесались под свитером, напоминали о себе — предатели. Он думал о том, что свечи нужно взять ванильные. Аддамс говорил, она любит ваниль. Откуда он знает? Она сказала? Они обсуждали запахи? Они вообще много обсуждают? Он думал о том, что ненавидит ваниль. Сладко, приторно, дешёво. Как она сама. Остановился на светофоре. Красный. Хотя машин нет. Можно перейти, но ноги замерли. Стоит и смотрит на пустую дорогу. А может, она откажется? Может, скажет, что Пагсли ей не нужен? Может, она вообще над ним смеётся за спиной, а он, дурак, ходит счастливый? Нет. Не смеётся. Она его использует. Точно использует. А он не видит. Или видит, но ему плевать. Зелёный. Юджин выдохнул. Пар облаком повис в воздухе и сразу исчез. Где-то там, за этими домами, живёт она. Спит в своей кровати. Видит сны. И даже не знает, что через пару часов к ней придёт тот, кто ненавидит её сильнее, чем может объяснить словами. И улыбнётся. И спросит, что она любит. И сделает так, чтобы Пагсли был счастлив. А потом пойдёт домой. И снова будет смотреть, как тот улыбается во сне. И снова не спать. И снова считать порезы. Магазин встретил его теплом и дурацкой музыкой, которая играла так громко, будто пыталась заглушить мысли. Не вышло. Юджин взял корзину. Металлическую, холодную, с колёсиком, которое заедало влево. Пришлось тащить силой. Паста. Какая паста? Спагетти? Феттуччине? Откуда он, блин, знает, какая паста нужна для романтического вечера с ведьмой, которую забыли сжечь? Он взял спагетти. Длинные, тонкие. Если повезёт, она подавится. Дальше — креветки. Мелкие или крупные? Аддамс сказал "с креветками", но он вообще-то сказал это таким тоном, будто сам не уверен. Юджин взял крупные. Дорогие. Пусть эта тварь жрёт лучшее. Сливки. Жирные, тридцать три процента. Для соуса. Он умел готовить. Конечно умел. Потому что пока Пагсли бегал за своими улыбками и встречался с друзьями, Юджин сидел дома и учился делать хоть что-то полезное. Сыр. Пармезан. Натёртый, в пакетике. Не настоящий, но кому какая разница? Она не отличит. Она вообще вряд ли отличает пармезан от носков. Чеснок. Лимон. Петрушка. Он смотрел на корзину и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он собрал идеальный ужин. Для неё. Для той, из-за которой Пагсли перестал замечать, что рядом кто-то есть. Свечи. Чёрт, свечи. Юджин пошёл в отдел с декором. Ванильные. Только ванильные. Потому что она любит ваниль. Потому что он запомнил. Потому что он запоминает всё, что касается Пагсли. Даже то, что касается её. Он взял три штуки. Дорогие, в стеклянных подсвечниках. Чтобы красиво горели. Чтобы свет падал на её рыжие волосы, и Пагсли смотрел на неё и думал, что это лучший вечер в его жизни. Юджин зажмурился прямо посреди магазина. Стоял. Дышал. Считал до десяти. Когда открыл глаза — рядом стояла женщина с ребёнком и смотрела странно. — Всё хорошо? — спросила. — Замечательно, — ответил Юджин и улыбнулся , ребёнок спрятался за мамину ногу. Он уже собрался на кассу, но ноги сами свернули в другой отдел. Вино. Красное или белое? К пасте с креветками обычно белое. Сухое. Но откуда эта дура знает, что обычно? Она вообще хоть раз в жизни готовила что-то сложнее тостов? Юджин стоял перед полками и смотрел на бутылки. Французские, итальянские, чилийские. Цены от смешных до космических. Он взял итальянское. Белое. Сухое. Средняя цена — не дешёвка, но и не так, чтобы сильно жать. Пусть думает, что он разбирается. Пусть думает, что он старался ради неё. Пусть подавится. Вторая бутылка — для себя. Красное, сладкое, дешёвое. То, что можно пить одному, когда никого нет рядом. Когда Пагсли будет с ней, а он будет сидеть в комнате и делать вид, что всё норм. Вместо этого он купит это красное, сядет на подоконник и будет смотреть, как снег падает на фонари. И пить. Прямо из горла. Потому что никто не увидит. Потому что плевать. Красное полетело в корзину. А потом — сигареты. Не электронка, нет. Настоящие. Крепкие, чёрная пачка, без фильтра почти. Те, от которых горло дерёт, а на утро голос садится. Он бросил их в корзину и поймал себя на мысли, что это как наказание. Сам себе назначил. За что? За то, что любишь не того. За то, что помогаешь устраивать счастье для других. За то, что врёшь и улыбаешься, когда хочется выть. Ещё одни? На всякий случай? Он взял вторую пачку. Ментоловые. Как те, что дарил Пагсли. Потому что дурак. Потому что надеется на что-то. На что? Что Пагсли придёт, увидит их и вспомнит? Или что сам Юджин, напившись красного дешёвого, закурит ментол и представит, что это Пагсли рядом? Глупо. Он бросил ментоловые обратно на полку. Нет. Не сегодня. Сегодня он будет честен с собой. Сегодня он будет курить крепкие, пить дешёвое и ненавидеть эту рыжую тварь так сильно, как только может. Хотя нет. Не сегодня. Сегодня он будет милым. Улыбчивым. Заботливым. Сегодня он спросит у неё, что она любит, запишет в телефон, приготовит ужин и уйдёт. А пить и курить он будет потом. Потом, когда никто не видит. Касса. Ещё одна бутылка. Ещё одна пачка. — Пакет нужен? — спросила кассирша, жуя жвачку. — Да. Она сложила продукты, вино, сигареты. Посмотрела на него. На его глаза. На шарф, замотанный до носа. — Свидание? — спросила с улыбкой. — Ага. Устраиваю. — Повезло кому-то. — Очень, — кивнул он. — Очень повезло.