Я подарю тебе свою любовь.

      Дождь за окном был тоскливым, затяжным, словно сама природа оплакивала что-то безвозвратно утраченное. Стеки окон покрывались извилистыми, мутными ручьями, за которыми угадывались расплывчатые огни ночного города. Барроу сидел в глубоком кресле, уставившись в тусклый экран ноутбука. Картинка на нем давно перестала что-либо значить, превратившись в мерцающую абстракцию. Его сознание витало где-то между скукой и странным, тягучим предвкушением.       Внезапно пространство за окном ослепительно побелело — неярко, но резко, будто кто-то на миг вывернул мир наизнанку. Через секунду грохот разорвал тишину, низкий и яростный. Молния угодила где-то в крышу соседней высотки, заставив на мгновение вздрогнуть стекла. Оттуда, сквозь шум ливня, донеслись приглушенные, но отчетливые крики — сдавленные, полные животного ужаса.       Барроу медленно, с ленцой, повернул голову в сторону шума. Он наблюдал, как внизу, в сырой темноте, замигали синие всполохи. Скоро к ним присоединился назойливый, воющий вой сирены, резавший слух. Он проследил за движением машинки скорой, пока она не скрылась за поворотом, и безразлично отвернулся.       Его пальцы обхватили тяжелый стакан с виски. Лед уже почти растаял, превратившись в мутные островки, и золотистая жидкость мягко покачивалась в такт едва уловимым движениям его кисти. Он поднес стакан к губам, но не сделал глотка — его внимание уже уплыло прочь, к центру комнаты, к массивной кровати, утопавшей в бархате и шелке. Там, среди хаотично разбросанных подушек и стеганого одеяла, лежало тело. Кейл. Кейл Хенитьюз.       Все здесь было расставлено именно так, как любил Кейл, как он помнил до мельчайших деталей. Каждая складка ткани, каждый полумрак в углу — все было частью тщательно выстроенной сцены. И главным украшением этой сцены был он, Кейл. Барроу почувствовал, как в уголках его рта задрожали мускулы, потянув губы в сторону. На язык наплыл привкус — горьковатый, солоноватый. Вкус чужих слез. Воспоминание о нем заставило что-то темное и липкое шевельнуться в груди.       Он поднялся с кресла, и его тень, искаженная светом торшера, поползла по стене, нависая над кроватью. Барроу приблизился беззвучно, опустился на край матраса. Пружины мягко вздохнули под его весом. Он склонился над спящей фигурой, вглядываясь в знакомые черты — резкую линию скулы, темные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки.       Кейл дышал ровно и глубоко, слишком глубоко для обычного сна. Барроу знал — его возлюбленный не проснется, по крайней мере, не сейчас. Не от его прикосновений. Коктейль из препаратов, подмешанных в вино, которое Барроу вчера заставил выпить, и непререкаемая власть, которую Барроу держал в своих руках, делали Кейла беззащитным, податливым. Совершенно своим.       — Ах.. Я так скучал по тебе, — прошептал Барроу, и его голос прозвучал хрипло, почти ласково. Губы коснулись виска Кейла. Кожа была прохладной, шелковистой под его прикосновением.       Мысль о том, что этот прекрасный, до болезненности красивый человек не сможет сказать ему «нет», не сможет вырваться, вытолкнула из груди Барроу короткий, сдавленный смешок. Его сердце вдруг заколотилось с бешеной силой, будто пытаясь вырваться из клетки ребер. Кровь, густая и горячая, ударила в виски, приливом хлынула вниз, к животу, наполняя каждую вену липким, всепоглощающим желанием обладания. Кончики его пальцев затряслись мелкой, предательской дрожью, а на лице расползлась улыбка — широкая, неконтролируемая, обнажающая зубы. В ней не было ни капли радости, только чистейший, дикий восторг от абсолютной власти.       Пальцы внезапно разжались. Стакан выскользнул, описал в воздухе короткую дугу и с глухим, звонким стуком разбился о темный паркет. Лед и брызги виски растекались по полу темным пятном. Барроу уже не обращал на это внимания. Он был на кровати, нависая всем телом над Кейлом, заслоняя его от света. Его тень полностью поглотила беззащитную фигуру. Взгляд Барроу, острый и немигающий, скользил по лицу Кейла, выискивая малейшую гримасу, признак пробуждения, но находил лишь безмятежность сна. От этого бессилия другого его собственная власть казалась еще полнее, еще слаще.       Глаза Барроу налились кровью, покраснели по краям. Он не мог сдержать хриплый, прерывистый смешок, который вырывался из его горла. Даже если бы Кейл захотел — он не смог бы уйти. Он был пойман, пригвожден, принадлежал, ему, Барроу, полностью и безраздельно.       Барроу сдержал порыв смеха, заглушив его низким, грудным звуком, больше похожим на рычание. Он прижался губами к губам Кейла уже не с той показной нежностью, а с требовательной, властной настойчивостью, заставляя безвольную голову откинуться на подушку. Его руки, сильные и цепкие, перевернули расслабленное тело на спину, и теперь он нависал над Кейлом во весь рост, лицом к лицу с его беспамятством.       Его глаза, холодные и оценивающие, медленно скользнули по лицу Кейла — по неподвижным векам, приоткрытым, чуть влажным губам. Потом взгляд пополз вниз, к шее. Там, на фоне бледной кожи, проступала настоящая карта недавнего насилия: синеватые отпечатки пальцев, похожие на грязные тени, и темно-багровые засосы, будто кляксы. Еще ниже, на ключицах, груди, ребрах — бесчисленные синяки всех оттенков желтого, лилового и синего, а между ними — четкие полукруги укусов, заживающих медленно и болезненно.       Барроу протянул руку и кончиками пальцев провел по этому пейзажу боли. Он мягко надавливал на каждый синяк, на каждый след, словно вспоминая момент его появления. Кожа под его пальцами была теплой, живой, и это противоречие — жизненная теплота и следы уничтожения — сводило его с ума.       — Я был с тобой слишком жесток в прошлый раз, не так ли? — спросил он, и его голос прозвучал нарочито мягко, певуче, почти с сожалением. Он обращался к пустоте, к тишине, зная, что ответа не будет и не может быть. От этой безнаказанности его снова передернуло, и из груди вырвался короткий, сухой смешок.       — Тебе не стоило водиться с тем блондинчиком, — промурлыкал он уже прямо в кожу его шеи, целуя ее между синяками с преувеличенной нежностью. Его ладонь скользнула по боку Кейла, гладя, оглаживая, будто пытаясь стереть память о своих же собственных пальцах, сжимавшихся здесь в бешенстве несколько дней назад. — И все было бы хорошо.. Совсем хорошо. Ты бы просто был здесь, со мной.       Он говорил это с убежденностью фанатика, ведь Барроу уже простил Кейла. Процесс прощения был долгим, детализированным и очень, очень болезненным для одной из сторон. Но теперь урок был усвоен — теперь Барроу был в этом абсолютно уверен. Он впитывал эту уверенность, как наркотик, чувствуя, как она разливается по жилам теплой волной самоудовлетворения. Он смотрел на это покорное, изувеченное тело и видел не жертву, а доказательство. Доказательство своей власти, своей необходимости. Доказательство того, что теперь Кейл его послушает. Всегда.       Он опустил голову ниже, прислушиваясь к ровному, глуховатому дыханию.       Тишину комнаты нарушало только мерное, тяжелое дыхание Барроу да далекий, приглушенный дождь за окном. Он прислушивался к этому дыханию Кейла еще несколько долгих секунд, как музыкант к тихому аккомпанементу, прежде чем открыть глаза. В его взгляде не было ни капли спокойствия — только лихорадочный, сконцентрированный блеск.       Он начал медленно, с почти религиозным пиететом, целовать каждый след на теле — каждый синяк — каждый укус. Его губы, то сухие и горячие, то влажные, прикасались к ним с преувеличенной нежностью, словно пытаясь залечить одним касанием то, что было сломано другим. Кейл все так же глубоко и ровно дышал, его сознание утонуло в химически-безопасной темноте, где не было ни боли, ни страха, ни понимания происходящего. Он не слышал, не чувствовал, не знал, что его тело изучают, как карту, и что будет дальше. Эта полная отстраненность, эта беспомощность заставляла Барроу усмехнуться — усмешку кривую, полную безумной нежности.       — Ты навсегда останешься со мной в безопасности, — его шепот был горячим, липким, маниакально-убежденным. Он оставил очередной поцелуй, влажный и долгий, чуть ниже пупка, где кожа была особенно тонкой и уязвимой.       Он спускался ниже, его движения были методичными, как у исследователя. Руки мягко, но неумолимо раздвинули бедра Кейла. Взгляд Барроу задержался на опухшем, воспаленном от предыдущих «уроков» отверстии. Он склонился, и плоский, горячий язык лизнул кожу, провел грубой полосой по щели между анусом и мошонкой. Потом он присосался к этому месту, заставляя кожу покраснеть под новым давлением, начал облизывать вялый, совершенно безучастный член. Он был мягким, холодным на ощупь, мертвым грузом.       Барроу нахмурился. В его глазах мелькнуло что-то похожее на досаду, на оскорбленное самолюбие. Его собственное тело горело, напряжено до боли, жаждало, но он, будучи очень заботливым и любящим, хотел не просто взять. Он хотел доказательств своей власти не только над плотью, но и над желанием, над самой природой этого тела. Он хотел, чтобы это тело отозвалось на него, даже в беспамятстве. Чтобы оно признало своего хозяина на животном, неконтролируемом уровне.       — Нет-нет, милый, так не пойдет, — прошептал он, и в его голосе послышались металлические нотки. Он начал действовать активнее: его рука обхватила член, начала ритмично сжимать и отпускать, движения были уже не ласкающими, а работающими, настойчивыми.       Его другой рука стискивала основание, большой палец с нажимом тер о уздечку. Его рот и язык присоединились с новой яростью, сосредоточенной на одной цели. Он хотел видеть реакцию. Хотел чувствовать, как под его пальцами и губами плоть наливается кровью, твердеет, предает своего хозяина, откликаясь на прикосновения мучителя. Это был бы высший знак покорности. Доказательство того, что даже подсознание Кейла, его самые базовые инстинкты, теперь принадлежат Барроу. Что он довел его до такого. До этого абсурдного, чудовищного состояния, где тело реагирует на насильника, как на любовника.       Прошло время — может, минута, может, десять. Барроу, с упорством, граничащим с одержимостью, наконец добился своего. Под его пальцами и губами плоть начала оживать, наполняться тяжелой, вялой силой, покачиваясь в такт его ритмичным, почти механическим движениям. Эрекция была неполной, ленивой, но она была. Победа.       — Черт. С тобой сложнее, чем с женщиной, — выдохнул он хрипло, его дыхание стало частым и горячим. На лбу выступила испарина. — Но ничего.. я готов тратить на это время для тебя.       Он проговорил это со странной смесью раздражения и болезненной нежности, в последний раз проведя языком по уздечке, чувствуя, как под ней пульсирует жилка. Потом его внимание стремительно переключилось. Пальцы, липкие от слюны и предэякулята, потянулись к своей ширинке. Металлическая молния расстегнулась с резким, сухим звуком, который странно контрастировал с влажной тишиной комнаты.       Он перевернул Кейла на живот, движения его были уже не такими церемонными, а быстрыми, утилитарными. Одну ногу он закинул себе на плечо, вторую притянул к своему бедру, раскрывая тело перед собой. Позиция была неудобной, почти небрежной, выставляющая беспомощность Кейла напоказ, Барроу не стал больше ждать, и одним уверенным, глубоким движением он вошел внутрь.       Из его груди вырвался протяжный, сдавленный вздох облегчения и триумфа. Глаза закатились под веки, на миг устремившись в потолок, где плясали тени от уличных фонарей. Он так и замер на мгновение, погруженный по самую базу, чувствуя, как горячая, тесная плоть обволакивает его. Внутри было влажно, расслабленно и неестественно податливо — результат химического вмешательства и прошлых игр. Эта самая податливость, это отсутствие какого-либо сопротивления, даже рефлекторного, сводило его с ума.       Потом он опустил взгляд. Лицо Кейла, прижатое к подушке, покраснело от измененного кровотока и давления. Из его прижатого к животу члена, достигшего почти полной эрекции, медленно, по капле, сочилась прозрачная жидкость, оставляя влажный след на коже. Зрелище было одновременно унизительным и невероятно эротичным для Барроу.       — Ах, ну вы только посмотрите.. — прошептал он, и его голос превратился в воркование, полное сладкого, ядовитого восторга. Он говорил с воображаемой аудиторией, с самим собой, со всем миром. — Твое тело уже прекрасно осведомлено о наслаждении, которое я тебе даю. О, оно прекрасно помнит.       Он медленно отвел бедра назад, почти полностью выходя, оставляя внутри лишь чувствительную головку. Напряжение нарастало в его мускулах, в сжатых челюстях. А потом — резкий, грубый рывок вперед, чтобы войти снова, до самого конца.       Тело Кейла отозвалось. Его легкие судорожно, перерывисто вдохнули, грудная клетка дернулась под Барроу. По спине пробежала мелкая, неконтролируемая дрожь. Это был рефлекс, глухой отголосок нервной системы, кричавшей о вторжении. Но внутри все оставалось таким же расслабленным, мягким и жутко покорным. Он начал двигаться, задавая медленный, глубокий, неумолимый ритм.       Он упивался каждым микродвижением, каждым непроизвольным спазмом, который пробегал по телу под ним. Иногда, в такт его собственным толчкам, внутренние мышцы Кейла судорожно, почти моляще сжимались вокруг него, создавая иллюзию всасывания, немого приглашения остаться, раствориться в этой плоти. Барроу читал в этом свою версию правды — будто даже в беспамятстве, на каком-то клеточном уровне, Кейл умолял его о заполнении, о завершении.       И он великодушно исполнил это мнимое желание. Контроль над собственным телом он потерял в последний миг, позволив волне накатиться с низким, хриплым стоном, который был больше похож на звук раненого зверя, чем на выражение удовольствия. Он кончил глубоко внутрь, с такой же щедростью, с какой наносил синяки, — ставя свою печать, свою метку там, где ее уже никто и никогда не сотрет. На его лице застыла улыбка — противная, слащаво-триумфальная, полная глумливого самоудовлетворения. Он выполнил заветное желание.       Он подарил любовь.       Выдохнув последние судороги наслаждения, Барроу замер, тяжело дыша. Потом его тело обмякло, и он с глухим стуком опустился рядом, на измятую простыню. Он лежал на спине, уставившись в потолок, а на его лице расцвело мечтательное, почти томное выражение. В глазах, мутных от усталости и переизбытка чувств, плавала та самая больная, извращенная любовь, у которой есть точное имя — одержимость. Она светилась в нем нездоровым огнем, освещая изнутри все его существо.       Медленно, с какой-то странной, почти церемониальной нежностью, он перевернулся на бок, снова нависая над безжизненным профилем Кейла. Он склонился ниже, ниже, пока его губы почти не коснулись чужих. Дыхание его было горячим и влажным. Он не поцеловал сразу — сначала просто выдохнул в полуоткрытый рот, смешав свое дыхание с чужим, еще раз стирая границы. А потом, уже с закрытыми глазами, с безумной серьезностью влюбленного, поставил долгий, влажный поцелуй на неотзывчивых, холодных губах. Он впитывал эту тишину, эту полную покорность, как окончательное доказательство своей правоты. В его изуродованном понимании мире это и была высшая форма обладания.       И он был счастлив. Они были счастливы.