Цикличность

Мы все неподвижны рядом?

в матричной фреске?

      Тяжесть, темнота, резь в мышцах — первое, чем встретил его новый мир. Он замирал в попытке впасть в транс, но не мог направить свои силы на нужный лад. Эта реальность ему неподвластна. Первая и единственная, где царь и Бог кто-то, но не он.       Время нетленно — Билл это знал. Знал, что все написано заранее, но ранее он мог это изменить. Его пальцы плели струны жизни, потоки света и орбиты электронов. Его голова — без мозга, но разумная — сочиняла какие-то там законы, затем придумывала науку для них, называемую гордо — Физика. Законы физики, что не складывались с другими законами физики, он перечеркивал, забывал, относил в категорию квантовой механики, относительности, запутанности, суперпозиции, Эффекта Наблюдателя и прочего, что только мог выдумать, чтобы сильнее изломать мир. Гены упорядочены, но бывают генные, геномные и хромосомные мутации — Билл так решил. Где-то лето, где-то зима, где-то полярная ночь — Билл так захотел. Где-то животных нет вовсе, где-то эндемики — его личный зоопарк.       Где-то, что-то, как-то — Билл строил этот мир из раза в раз. Не за семь дней, а за холодную вневременность. Строил и коверкал, вносил несостыковки, сдавливал бюрократией или вводил в безумную эйфорию. Исход один — гибель. Но какой исход у этого мира — Билл не знает.       За миром любопытно наблюдать, но еще любопытнее быть подопытным. Когда они, подвластные тебе, тебя изучают, думая, что ты слаб и глуп — Шифр обожает это и из раза в раз дается в чьи-то руки в попытке доказать им их немощность.       Но в чьих руках он теперь?

Дежавю

—

это чья-то

оговорка

по Фрейду.

Кто оговорился и когда?

Билл, кажется, молчал целую вечность.

      Больно. Он просто человек в новом мире, совсем-совсем незнакомом ему. Тело худое, слабое. Один глаз желтый, второй слепой.

Второго никогда не было.

      Руки тонкие и цепкие. Волосы желтые, но то не золото, а яркий блонд. Голос… в этом мире он лишен голоса. Столько врал, чтобы теперь замолчать и подумать. Царапает горло короткими ногтями в ненависти к себе.       Так вот, как ощущается животный страх, доселе ему неизвестный. Когда ты жив, но жизнь эту рискуешь потерять по велению судьбы. Когда нужно дышать, когда нужно моргать, когда нужно есть и пить. Когда ты и эмоции — это не разное, не повод для веселья — а единое целое, и подавлять их не выходит.       Билл жмется, прячет голову в ладонях. Пытается прислушаться; вдруг где-то Аксолотль, как мантру, шепчет ему приказ быть миролюбивее. Быть может, это очередная проверка? Когда же принудительное лечение в психиатрии закончится…       Он шагает вперед. Неуверенно, боязливо опираясь на левую, пораженную ярко-голубыми шрамами, ногу. Все его тело исписано ими. Руки, нога, часть торса, шея. Не видит, но чувствует теплым покалыванием. Как краской, как лазуритом, то не рисунок, а следы искажения. Он теряет разум, коего у него никогда не было. Он теряет власть над собой и подвластным ему миром.       Весь мир пред ним — сказка. Не промышленная революция или индустриализация, скорее, спокойная эпоха Просвещения. Люди пред ним счастливые, здоровые, словно по миру не прошлась Черная смерть годами ранее. Словно не было натуральной оспы и гриппа и не будет брюшного тифа.       Мир перед ним солнечный. Такое солнце и у Билла было, только это греет, а его сжигало.       В этом мире все кажется ярче, человечнее. Шифра рвет — откуда-то изнутри жгучим комом тянется ненависть, но он закрывает рот ладонью, сдерживая порыв. Ненависть это, пожалуй, все, что у него осталось.

Отдал разум,

сердце,

воспоминания,

семью,

свободу,

чувства,

тело,

собственную смертность.

      Отдал все, потому сейчас он прячет раненное тело льняными серыми одеждами в пол. По сторонам косится. Мир сияет — повсюду безликие фрески. Кто написал их, выложил стеклом и мрамором? Картины, что превозносят божественную суть — но кто Бог этого мира? Сюжет… бесконечный, текущий звездами. Все предрешено, предначертано — и ни на одной фреске Билла нет. Быть может, потому живущие здесь счастливы.       Он идет вперед, кутаясь в тяжелые одежды. Там нет дороги, лишь тонкая тропа. Встретившиеся ему люди окутывают его улыбками и теплыми взглядами. Не враждебны; предлагают помощь; тянут руки навстречу; он немо качает головой и продолжает свой непонятный путь. Пытается спрятаться от живых, чтоб вновь стать мертвым. Желает вырвать контроль, проанализировать произошедшее и больше никогда,

никогда!

      такого не допускать.

      Хватка на плече болезненна и горяча. Словно кости хрустят под чьими-то пальцами. Форд позади него — само спокойствие с примесью усталости. Во всем белом, подобно ангелу или духу. Увешан не золотом — платиной. В окружении свиты — четырех молчаливых красных апостолов. Билл бесится. Бесится, что все идет не по его сценарию, хотя сценария не было. Срывает с плеча кисть, а после вздрагивает. Пять пальцев — шестого нет. Шестой неровным топорным шрамом украшает ладони. Руки в краске. В масле, в гуаши, в разводах. Каждая фреска — его картина. В этом мире власть он, его кистями писан сюжет.       Билл щурится. Готов выплюнуть оскорбление. Форд милостив. Столько раз он умирал по вине этих рук — не посмеет искалечить в ответ. Останавливает его мановением ладони. Пальцами ползет по шее к ушной раковине. Он глух от рождения. Билл закрывает рот ладонью. Он нем от пробуждения. Пытается показать что-то жестами, но Шифр не знает этих знаков. Тянет губы в молчаливой улыбке и манит за собой. Апостолы расступаются, обозначая границы пути.       Это новый мир здоров, не сражен радиацией, ядом, токсином, болезнью, мутацией, катаклизмом и прочей дрянью. Это…

Художник написал нас,

чтоб украсить зал

и встретить в нем гостей.

Платиновый аксолотль,

залапанный краской,

булавкой висит на его рукаве.

Мы все неподвижны рядом,

в матричной фреске.