Цикличность

Но только поверни все вспять…

      Стоит перед ним на коленях. Тело ноет, нестерпимо трясется. До ужаса холодно, хотя температура в комнате намного выше нормы. Минутами ранее скованный золотом, он еще не осознает, что снова может дышать и мыслить. И ненавидеть. Ненавидеть с момента, как доверился ему, а он обманул. Бессовестно и твердо. Без жалости.       Мир вокруг них погружается в хаос. Типично для Билла — нестерпимо для Форда. Силы их неравноценны — что простой измученный человек может противопоставить почти что Богу, сгустку энергии, материи, массы и времени. Ничего. Его тело и разум, мысли и желания, действия, да даже руки — все отдано Биллу. Небо над их головами красное; вода кипит, испаряясь. Комната, в которой они сидят, — мерзкая. Мебель, обтянутая человеческой кожей, обилие призм, канделябров, заумных книг, сломанных шахмат. Люди — остаток выживших, не погрузившихся в безумие, не зверски убитых и не обращенных в камень — прячутся по подвалам и тихо, обессилено стонут. Едва ли они могут что-то еще. Форд грызет себя — если бы тогда, много лет назад, он бы не горел исследованиями, не приехал бы сюда, не заключил бы сделки с ним!..

Форд даже косвенно

представить не может,

как много людей продавали

ему тела и души в попытке

получить что-то нужное.

      Для них Билл строил пирамиды — гробницы фараона, лишающие жизни каждого, кто посмеет войти. Пропитанные болезнью, тленом, гниением и змеями — не столько запутаны, сколько просто-напросто опасны.       Для них устраивал войны — битва за земли, деньги и ресурсы. Уж сколько раз полководцы, обратившиеся к нему за помощью, проигрывали. Он не плохой стратег. Он просто играл за других.       Убедил, что яды могут быть летучими. Хлор — разрушение легочных тканей, кровохарканье, слезотечение. Иприт — воспаление легких, удушье, светобоязнь, рвота, обилие гноя. Фосген — вместе с водой в альвеолах образовывал соляную кислоту, вызывал отек легких, головокружение, возможно, кому. Билл прятал от них противогазы. Агония его восхищала.       Показал, что можно охотиться на приматов — с их мясом он подарил людям вирус иммунодефицита и следующим за ним синдром приобретенного иммунодефицита. Лечить не научил. Зачем лечить?       Он сделал слишком много гадости. Жажда денег заканчивалась банкротством и крахом бирж; желание всего лучшего своему обделенному народу — санкциями, ограничениями, разделением страны, долгами и голодом; тяга к прекрасному — мутациями, отклонениями, насилием.       Форд был выше их всех. Форд попросил немного. Ему нужна была лишь капля помощи в попытке изучить аномалии города и его любимой страны. И Билл — главная аномалия этого мира — окунул его в место, где все аномальное — норма.       Его неподкупность зацепила Шифра. Его благородство взбесило. Его мягкость, граничащая с жесткой силой, подкупили. Он… от кончиков пальцев до макушки… восхитил своей простотой. Потому Билл играет с ним. Снимает позолоту, даруя возможность говорить и жить.       Остатки золота крошкой сыпятся с тела. Закованный во временные цепи — он не может подняться с колен, потому вынужден опираться о холодный пол ладонями, сгибаться и глядеть снизу вверх.       Билл смотрит. Билл ждет. Молчит, вместо того чтобы добивать каламбурами, неприличными шутками, дерзкими высказываниями. В его глазах — одном слепом, сраженном катарактой; втором желтом, щепетильно накрашенным тушью; третьем, что кровавым ртом цветет во лбу — скука, перетекающая во вселенскую усталость.       Язык сух, горло дерет. Билл склоняется, чтобы прочесть по губам. Весь желтый — то не золото, а замаскированная медь; и черный — как старый тромб и беспросветная ночь… он страшный. И в этом уродстве есть своя эстетика. Он симметричен и гармоничен — выходец двухмерного мира, что умеет строить свое тело лишь по стандартам золото сечения, прямым и острым углам, кривым и изогнутым… Он… Форд молит дать еще один шанс. Не ему, а миру, сожранному психозом.       — С чего бы? — тонкие губы тянутся в хищной улыбке. Зачем давать шанс сейчас, если можно убить и воссоздать заново. Обилие копий этой реальности — бэкап сознания и идей. Но Форд этого не знает.       — Забери что угодно… — ему так тяжело говорить.       — Но только поверни все вспять… — он молит, потому что более ему ничего не остается. Умирать в цепях — участь бесславная и мерзкая, но выбирать не приходится.       — И что мне у тебя забрать? — Билл смеется. Касается его рук. Когда он вселялся в тело Форда, то этими руками одномоментно чертил сотни аккуратных чертежей. Касается лба — в его голове он был не раз. Утрамбовывал мысли, выискивал среди них что-то действительно дельное, достойное воплощения. Касается груди — ах, что только он не делал с этим телом лет двадцать назад. Ладонь ползет чуть ниже, забирается под ткань плаща. Пятое ребро по левой окологрудинной линии. В грудинной плоскости, в среднем средостении, немного смещено влево, на уровне шестого и восьмого грудных позвонков… сердце. Под его ладонью бьется живое, ненавидящее сердце.       Билл — весьма азартное сознание. Только ему пришло в голову сыграть со Смертью в карты — четыре туза в рукаве; валет, дама, два короля под бедром — у Нее не было шанса. Только он предложил Жизни партейку в шахматы — фигуры не прятал — бессовестно ел и не скрывался.       Поиграть с Фордом, лишить его самого ценного… О да! Это то, что ему нужно. Но сейчас он немного изменит правила. Ладонь горит голубым холодным пламенем. Обмораживает до костей и хриплого крика. Он вернет все на круги своя, разрушит часы, изорвет течение времени. Благородно оставит ему воспоминания о Странногеддоне, но лишь для того, чтобы в очередной раз сломать.

***

      Он все помнит, опасается золота, странных надписей на стенах и собственных дневников. Года идут — Форд заперт в собственной хижине где-то на окраине неотесанного Гравити Фолз. Общается разве что с Фидлфордом. Маккагет чистый лист — знать не знает, что они творили когда-то — прожигает свою юность в гараже, из грязи и палок создает много интересного.       Форд боится. Сжигает дневники. Всего полтора — на большее пока не хватило времени. Рвет по странице и уничтожает. Он не вернется к этому, нет! В его доме местами, вместо окон, витражи, но Билла, нарисованного на стекле, рядом нет. В его доме гобелены — их он срывает и оставляет пылиться в кладовке.       В его доме… в его доме коробка с обилием фальшивых паспортов и удостоверений. Стив Пинингтон, Стетсон Пайнфилд, Хэл Форрестер, Стив Пайнктон — его милый Стэнли, с которым они не виделись вот уже сколько лет. Статьи с запретом на въезд в определенные штаты, запреты на торговлю, запреты, запреты! Газета, в которой сообщается о страшной автокатастрофе и гибели. Форд ей не верит. Вырезка, в которой сухо и черство рассказано, что какой-то безумец сиганул с водонапорной башни и расшибся насмерть — вот этому Форд верит. На душе так больно.       Билл забрал не деньги, не славу, не гениальность. Билл забрал шестые пальцы и родного, пусть и такого непохожего, брата. Билл подарил память, тем самым лишил спокойствия. Форд изводит себя.       Однажды в преддверии лета ему звонят. Номер незнакомый, голос на той стороне тоже. Его, якобы, младший брат говорит, что собирается куда-то там на отдых, потому предлагает на лето отправить своего сынка сюда. Форд, обрадованный этим, соглашается. Уже через три дня на последнем автобусе к нему приезжает Диппер. Веселый и встревоженный — ему десять лет, он ничего не помнит, но остается таким же любознательным и упертым.       — А где же Мейбл?.. — Форд немного хмурится при встрече.       — Какая Мейбл? — в глазах мальчишки удивление. Мейбл никогда не было. Их лучика, их солнца — не было. Двойняшки, дополняющие друг друга… он забрал не только Стэнли, но и ее.       — Действительно. Я… что-то попутал, — Пайнс заметно бледнеет, хватается за внезапно заколовшее сердце. Знает, что это всего лишь приступ межреберной невропатии. И все равно трясется. Мейбл не было, Стэнли умер, а Диппер… Диппер помнит его, а Форд нет. Отвратительно.       Они живут душа в душу вот уже месяц. Форд печет ему оладьи каждый раз на завтрак и в этом находит свое утешение. Заботится о нем, ведь это все, что у него осталось. Старается не думать об исследованиях. Конечно, его тянет, но он терпит. Пытается не смотреть на обилие образцов, оставленных в хижине. Это все — чудесные экспонаты, к которым присматривается Диппер. Кто Форд такой, чтобы утаить от него тайны городка? Он рассказывает все, кроме главного. Кроме Билла. Напоследок просит остерегаться всего желто-черного. В ответ звонкий смех. Диппер не верит.       Идут годы. Каждое лето одно и то же. Все так спокойно, что аж тошно. На шестое совместное лето в Диппере что-то меняется. То ли взгляд размытый, то ли руки постоянно дрожат и потеют, то ли он в принципе постоянно витает в облаках. Складывая все это, Форд решает, что мальчишка влюбился. Пора бы. Шестнадцатый год как-никак. Глаза блестят, губы зацелованы. Пайнс относится к этому мягко, не спешит ругать за такое. Напротив, отпускает погулять пораньше и разрешает вернуться попозже. Считает это нормальным и правильным.       Потом Диппер едва ли появляется у него дома. На шее бутоны цветов — новые засосы. Он прячет их под воротом накидки и отказывается ее снимать даже в жару. Думает, что так дядя не увидит. Но он все видит. И начинает думать, что что-то заходит за грань дозволенного.       Дальше от него начинает пахнуть чьими-то духами и сигаретами. Дальше он порой подолгу смотрит в стену, прикусывая губу — что-то вспоминает, возможно, неприличное.       Дальше… Форд ловит его за руку перед очередной ночной гулянкой. Диппер глазами хлопает невинно, трусливо. Понять не может, как его раскусили, хотя палился он буквально в каждом своем движении.       — Знакомь давай, — требует, хмурясь. Щеки мальчишки рдеют, он опускает глаза и сжимается.       — Я не скажу родителям, — смягчается. Глаза Диппера загораются смесью доверия, стыда и удивления. Он кивает робко, медленно. Спешит вырвать свою руку из хватки, накинуть рюкзак и сбежать. Дома его не будет до рассвета.

***

      Форд, кажется, был готов ко всему. Был готов увидеть девчонку его возраста или даже мальчишку. Был готов увидеть немного старше или немного младше Диппера. Был готов увидеть на пороге вампира или скопище гномов — в Гравити Фолз и такое бывает.       Встретить Билла… отнюдь. Что-то треснуло, ухнуло, упало вниз живота. Они ведь тоже когда-то друг друга любили. Вернее, Форд любил, упивался телом, касаниями и тем, чем они занимались за закрытыми дверьми и в его сознании. То не ревность — животный страх. Они так близко — его тонкая рука цепкой хваткой лежит на талии. Диппер прячет взгляд, краснеет, давится несмелой улыбкой. Шифр глядит грубо, холодно. Тянет губы в улыбке, но ненавидит, насмехается.       — Его зовут Билл… — тихо, неуверенно.       — Билл Шифр. Ему… двадцать три, — Диппер старался познакомить их хоть как-то, но стыд был выше его возможностей. Хотелось пищать и не смотреть в глаза. Билл делал вид, что они незнакомы. Тянул руку для рукопожатия. «Приятно познакомиться, Стэнфорд Пайнс», — капало ядом с губ. Форд пожал его руку, затем дергано отшатнулся. Рука будто покрылась синим пламенем. Мир перед глазами постепенно начал плыть и чернеть. Тело прошиб холодный липкий пот. Но даже в таком состоянии он пустил их в дом и предложил чаю. Они не отказались. Диппер пил, заедая печеньем. Безостановочно трындел — говорил, что они познакомились еще в Калифорнии два года назад, но встречаться начали лишь этим летом, бла-бла-бла, любят друг друга, боятся сознаться родителям, бла-бла-бла.       Говорил много — Форд ловил его на лжи, потому что знал, что Билл не такой хороший, каким его сейчас представляет мальчишка.       Бла-бла-бла. Люблю его… Шифр молчит, прожигая взглядом.       Пайнс сам попросил забрать что-то взамен на мир во всем мире. Билл сделал выбор — он забрал его чистое сердце, спокойствие, радость. Билл отнял Стэнли, Мейбл и… Диппера. Одного убил, второй не позволил родиться, третьего извратил. Засосы, укусы, трепетно сжатые пальцы под столом. О, он слышал тихие стоны из его комнаты ночью, но не нашел сил вмешаться.       А потом стало хуже. Потом, спустя пару месяцев, Диппер бился в истерике. Не кричал, не просил, молча обливался слезами. Все тело было изуродовано синяками и кровоподтеками. Под ребрами острием ножа вырезаны треугольники. Глубокие, текущие — пытался спрятать их ладонью. Едва сидел, едва дышал. Поднимал глаза к потолку в надежде понять, за что так с ним поступили. Форд не спрашивал. Догадывался. Обнимал его бесконечно долго в попытке утешить.       А потом, когда Диппер выплакался и через пару дней вернулся к себе в Калифорнию, — простился с ним мысленно и застрелился.