Цикличность

      Какое-то такое мерзкое… гнетущее… тлетворное ощущение. Горло немного саднит, будто кричал бесконечно долго, а ноги невольно подкашиваются, словно шел без устали несколько дней. У ног его вьется лисица — пушистая, красивая, ядовито-желтая. Такая, каких в природе никогда не было. Лапы черные, когтистые; глаз — один единственный, второй выцарапан — внимательный. Хвост пушистый, длиннее тела, и этим хвостом лиса нежно пытается обвить его ноги. Идти мешает, словно не пускает вперед. Ему чудится, что когда-то он видел это странное животное. Когда-то, когда по лесу бродил, притомился и присел наземь. Тогда-то они и встретились. Лиса была такой ласковой — облизала его обожженную щелоком ладонь.       Он и лиса. Бесконечный коридор. Стены обшарпаны, наспех покрыты пятнающим мелом. Сродни брошенной и забытой больнице. Дверей нет. Позади темнота, впереди светлый путь, над головой трещащие люминесцентные лампы, под ногами грязный линолеум. Напрягает глаза — впереди пусто. Поправляет очки — впереди пусто. Под ногами хихикает лисица. Или гавкает. Или фырчит. Вьется, и он об ее хвост чуть не падает. Глаза прикрывает — надеется, что несколько секунд передышки вернут здравый разум и затмят пульсирующую головную боль, — затем открывает. Он в смятой постели. Один. Жарко. Вокруг ни лисы, ни людей. Под боком красным светом мерцают электронные часы — четыре тридцать мелькает на мониторе. За окном еще не рассвело — зимою поздно светает. Форд ерзает на узком диване — вечером не нашел в себе сил дойти до постели, а сейчас, обложенный дневниками, тяжелым одеялом, листами да ручками — не находит сил встать. Тело занемело от неудобной позы — обе руки холодны и, наверное, бледны, почти не сгибаются по собственной воле. Голова трещит, горло по-прежнему саднит. Наверное, жажда. Поднимается, чуть ли не падает. Не чувствует ног, хотя они есть, просто затекли. У него уходит не более минуты, чтобы разойтись и прийти в себя. Остаток утра он проводит за столом, с чашкой остывшего чаю и кляксами на страницах собственного дневника.

***

      Ему кажется, что он уже был в этом коридоре. Был во сне или, может, наяву. Тянется рукой к стене — вполне осязаемо, мел частицами осел на подушечках пальцев.       Да он и сам белый — одет в какую-то сорочку, что напоминает то ли халат медицинский, то ли развязанную смирительную рубашку, кою уже много лет не используют в психдиспансерах. У ног его лежит… лисица. Секундой ранее ее не было. Тепло ее неощутимо. Форд не тянется к ней, не пытается погладить, только вперед шагает, а впереди все та же гулкая неизвестность, позади темнота, над головой треск ламп.       Горло саднит, голова болит. Прикладывает ладонь ко лбу. Наощупь небольшая температура. «Заболел», — констатирует сухо и продолжает шагать. Что зовет его там, впереди — Форд не знает. Не пытается понять. Идти вперед кажется нормальным, необходимым. Лиса провожает его, клацая коготками по линолеуму. Сглатывает — эфемерный ком мешает проглотить слюну, горло подрагивает в неощутимой ранее судороге. Суставы — в основном коленные да локтевые, лучезапястные самую малость — зудят, как перед грозой.       Моргнул пару раз — мир, скованный холодным светом треснутых ламп, потеплел, пожелтел. Его встретило собственное пугливое отражение в избрызганном водой зеркале. Лицо мокрое. Пытался умыться во сне? Руки подрагивают — то ли голод, то ли холод, то ли все сразу. Вода… вода льется, но что-то в ее журчании его раздражает. Мочит руки, еще раз утирает бледное лицо. Синяки под глазами — не поцелуй Луны, а удар недосыпа — выглядят гармонично и привычно.       Вода.       Журчит.       Вода мокрая.       Вода.       Ему нестерпимо хочется пить. Он набирает жесткой воды прямо из-под крана в свои широкие шестопалые ладони и пьет, но это не утоляет жажду. Пьет еще, давится, кашляет. Горло саднит. Открывает рот, тянет губы в попытке рассмотреть заднюю стенку, миндалины и язычок — ни гиперемии, ни отека, но все равно болит. Голова опять накаляется — покидает ванную в поисках термометра. Ртуть по шкале доползает до жалких тридцати семи и трех, но ломает его на все тридцать девять. Обладая отменным иммунитетом, он умудрился заболеть этой противной снежной зимой.       Пытается впихнуть в себя еду — есть не хочется. Отпаивает себя клюквенным компотом — пить хочется, но не лезет. Жрет таблетки — мешает противовоспалительные и снотворные — не помогает. Были бы успокоительные — их бы то же выпил, да только не осталось их в доме, а в ближайшее время дойти до аптеки нет возможности, ведь дороги замело.       Ложится в постель — к черту исследования, его бьет судорогой и холодным потом. Отоспится, вылечится — и продолжит.       А во сне его опять встречает коридор, тьма позади и лисица.

***

      Четыре дня ему снился кошмар. Четыре дня в нем пахло больницей. Пятый день — лиса больше не с ним. Зато позади него… шаги. Мерные, цокающие. Форд бежит прочь от источника звука. Шаги раздаются все также гулко, словно не отдаляются. Кашляет. Подавился не воздухом, не возмущением, а собственной слюной. Пытается сглотнуть — горло сжимает и бьет судорогой. Горло. Судорога. Вода. Шаги, что болью бьют по ушам. Он замедляется и судорожно думает. Ответа не находит. Под ногами хрустит штукатурка — ранее ее не было, но сейчас ее хруст раздражает безбожно, вынуждает заткнуть руками уши и перепрыгивать. Лампы трещат — поднимает голову и понимает, что свет ламп его до ломоты раздражает.       Впереди дверь. Узкая, красная, деревянная, такая старая, с медной круглой ручкой. На расстоянии, кажется, трех вытянутых рук. Он бежал к ней целую ночь, но так и не добрался.       Очнулся в постели. Свет резал глаза. Часы тихо пикали — как удар молотка по барабанным перепонкам. Что-то упало — его вывернуло судорогой. Руки и ноги, все напряглось, вытянулось, подобно почти изорванным струнам. Безумно больно. С уголков рта капала слюна — он не мог ее сглотнуть, горло не слушалось. Голова болела, пульсировала. От безысходности хотелось заплакать, но слезы не текли.       Вместо слез пришло горькое осознание. Гидрофобия — неизлечимая при появлении симптомов. Весной его раненную руку облизала ласковая лиса… Дурак, ласковые лисы — бешенные лисы! Он поехал к хирургу за антирабической вакциной… Хирург — сопливый белобрысый мальчишка, на вид не старше тридцати, экстравагантный и звонкий — посоветовал сделать ему только три прививки вместо шести. Предложил понаблюдать за животным, посмотреть, умрет ли оно через пару дней. Черт с ним, с животным. Форд сделал только три. А теперь его сгибают судорога и гиперпиретическая температура, боли во всем теле и следующие за ними параличи.       Пытается заснуть. Во сне в шею ему кто-то хрипло дышит. Он в шаге от красной двери, но нет сил открыть. За дверью его ждет пустота — дикая и гнетущая, такая же, как за спиной. В настоящем мире его больше нет — сначала упало давление, затем остановилось дыхание и сердцебиение.

***

      Билл любит весну не от того, что в это время все цветет и пахнет, а потому что весной в лесах бродят бешенные животные. Его милые лисички. Такие ласковые, хихикающие, капающие слюной. Достаточно облизать ранку, чтобы заразить. Даже кусать не за чем. Как жаль, что Форд этого не учел.