Пока ты рядом

Леви приходил в себя медленно, слоями. Сначала был только гул — глухой, вязкий, заполнявший голову от виска до виска. Потом сквозь него начали проступать голоса: приглушённые, размытые, будто разговор вёлся за стеной или в глубине сна. Он улавливал интонации, но не слова — мягкие переливы речи, в которых не было ни тревоги, ни спешки. Он осторожно пошевелился и приоткрыл глаза. Потолок плыл, свет резал зрение даже сквозь полуопущенные ресницы. Леви поморщился и медленно сел, упираясь ладонями в матрас. Комната качнулась, но не рухнула — уже прогресс. — Осторожно, — рядом тут же оказался администратор Найк, аккуратно поддерживая его за локоть. — Не спеши. Леви моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться. Лицо перед ним двоилось, но голос оставался спокойным и узнаваемым. — Ты как? — спросил Найк мягко. — Да… вроде… — слова шли с усилием, язык казался чужим и тяжёлым. В голове всё ещё держалась расфокусировка, как после долгой бессонной ночи, когда сознание цепляется за реальность, но не может удержать её до конца. — Ты заболел, — продолжил Найк без упрёка, скорее констатируя факт. — Поэтому тебе и стало плохо. — А-а… — Леви кивнул, не до конца понимая, с чем именно соглашается. Найк вздохнул и окинул его взглядом: бледная кожа, тени под глазами, слишком узкие плечи — будто тело давно научилось сжиматься, экономя пространство и силы. — Тебе нужно взять больничный, — сказал он уже твёрже. — И побыть дома. Хоть немного. Леви едва заметно напрягся. Дом — это не отдых. Дом — это лекарства для матери, счета, которые не ждут, и младший брат, которого нельзя пугать лишний раз. — Я могу… — начал он, но Найк покачал головой. — Нет. Это не обсуждается. За сегодняшний день тебе заплатят. И ещё… — он замялся на секунду. — Это решение не только моё. Леви поднял взгляд и только теперь заметил фигуру в дверном проёме. Вилл. Он стоял чуть в стороне, не заходя в комнату. Рубашка расстёгнута, волосы небрежно уложены, но в нём не было привычной расслабленной самоуверенности. Он смотрел внимательно, слишком внимательно — будто проверял дыхание, цвет кожи, сам факт того, что Леви здесь, живой. Их взгляды встретились, и Леви первым отвёл глаза. — Это… не нужно, — сказал он тихо, скорее в пустоту. — Я могу работать. — Не можешь, — спокойно ответил Найк. — И не будешь. Вилл молчал, но едва заметный кивок подтвердил: решение принято, и обжалованию не подлежит. Леви сжал пальцы в кулак. В груди поднялась знакомая смесь стыда и злости — он не умел принимать заботу, не потому что не нуждался в ней, а потому что не имел права к ней привыкать. Привычка делает слабым, а слабость в его мире стоит слишком дорого. — Я уйду сам, — произнёс он. — Мне не нужна помощь. — Хорошо, — неожиданно ровно сказал Вилл. — Но не сегодня. Леви резко поднял взгляд. В голосе не было приказа, не было давления — только спокойная уверенность человека, который уже всё решил и не видит смысла спорить. И это пугало сильнее всего. Вилл развернулся и вышел первым, словно оставляя Леви пространство и выбор, которого на самом деле уже не существовало. А Леви, сидя на краю кровати, вдруг понял: что-то изменилось. Не в нём самом — в воздухе вокруг, в тишине, в том, как Вилл посмотрел перед тем, как уйти. Что-то сдвинулось с мёртвой точки, и обратного пути уже не было.