Пока ты рядом

Коридор был узким. Свет — холодным. Запах больницы — стерильным, выхолощенным. Он столкнулся с ней почти сразу. Элиара остановилась, не отступая. — Ты рано, — сказала она спокойно. — Дела, — коротко ответил Вилл. Он не отвёл взгляда, даже не моргнул. Элиара смотрела на него — в её синих глазах, помимо усталости, читалось что-то ещё. Знание. Она знала его не первый год. Знала о вечеринках, которые заканчивались под утро, о телах, которые менялись так же часто, как простыни, о том, как легко он брал, не спрашивая, потому что никто и не думал отказывать. — Прежде чем я зайду к нему, мне нужно знать: ты собираешься вмешиваться? — В каком смысле? — насмешка прозвучала тонко. Он прекрасно понимал, о чём она. — В прямом. Если ты решил «помогать» ему феромонами — скажи сейчас. Мне важно понимать, с чем я работаю. Пауза. Вилл выдержал её взгляд — чуть дольше, чем требовалось. — Я ничего не делаю без его согласия. Элиара не ответила сразу. Изучала его, и в этом изучении было что-то, от чего Виллу стало неуютно. Она смотрела не как врач — как человек, который видел его в те времена, когда он сам не помнил имён тех, с кем просыпался. — В ясном состоянии, — добавила она. — Не в кризисе. Не тогда, когда тело принимает решения быстрее головы. Его челюсть едва заметно напряглась. — Тогда слушай внимательно, — продолжила Элиара. — Его система нестабильна. Железа повреждена. Любой обмен феромонами сейчас может либо облегчить состояние… либо закрепить зависимость. Плечи Вилла напряглись. — От меня? — От облегчения, — спокойно уточнила она, но её взгляд стал острее. — Ты ведь знаешь, как это работает, Вилл. Не понаслышке. Он понял, на что она намекает. Без слов, без прямых обвинений — только тень прошлого, которое он давно не ворошил. Оргии, где феромоны смешивались в удушливый коктейль. Партнёры, которых он не запоминал. Тела, которые откликались на его зов бездумно, инстинктивно, как мотыльки на огонь. Он был молод, жаден и не знал меры. И теперь Элиара смотрела на него так, будто спрашивала: ты уверен, что с Леви будет иначе? — Думаешь, я этого не понимаю? — его голос стал ниже, опаснее. — Думаю, понимаешь, — она не дрогнула. — Но тело иногда громче разума. А твоё тело, насколько я помню, привыкло получать то, чего хочет, не оглядываясь на последствия. Тишина повисла между ними — плотная, почти осязаемая. Запах Вилла изменился: глубже, теплее, с тёмной, животной ноткой, которую он не смог подавить. Элиара уловила это мгновенно. — Если для тебя это хоть немного игра — уходи, — сказала она тихо. Он сделал шаг ближе. — И что ты сделаешь? — так же тихо. Она понимала: если он решит — остановить его будет почти невозможно. Но не отступила. — Это не игра, — выдохнул он сквозь зубы. — Тогда не путай его реакцию с согласием. Ты ведь умеешь получать отклик, Вилл. Ты всегда умел. Но с ним это не победа. Это ответственность. Слова попали точно. Его взгляд стал жёстче, в глубине зрачков мелькнуло золото — быстрее, чем он успел это осознать. — И ещё, — добавила она спокойнее. — Тебе стоит подумать о подавителях. Не о стандартной дозе — о максимальной. Такой, чтобы твои феромоны стали не такими подавляющими. Он резко поднял глаза. — Опять? — Да. Я предлагаю тебе дать ему пространство. И себе — паузу. Притупить импульс. Хотя бы на время. Пауза. — Если ты ошибёшься, — сказала она тише, — ты его сломаешь. Не потому что хочешь. А потому что сильнее. — Я не собираюсь ломать его, — глухо ответил Вилл. — Тогда дай мне поговорить с ним первой. Без тебя. Молчание. — Сколько времени? — спросил он. — Столько, чтобы он выбрал сам. Она остановилась у двери и обернулась. В её синих глазах, обрамлённых оранжевыми прядями, читалась та же усталая меланхолия, что и прежде, но теперь к ней примешивалось что-то похожее на предупреждение. — И если решишь войти в это — назад дороги не будет. Ты ведь знаешь, Вилл: то, что начинается с феромонов, редко заканчивается просто. Дверь закрылась. --- Коридор снова опустел. Белые стены. Холодный свет. Тишина. Вилл не двигался. Усмешка скользнула по губам — короткая, злая. Он знал, о чём она говорила. Знал, что его прошлое — это не просто «было и прошло». Это часть его природы, тёмная, голодная, которая никогда не спала по-настоящему. Он вспомнил те ночи: запахи, смешанные в один неразборчивый шум, тела, которые он брал, не спрашивая имён, утреннее опустошение, которое заливалось новой порцией алкоголя или новым партнёром. Тогда ему было всё равно. Сейчас — нет. Было бы так просто не уходить. Открыть дверь, сесть рядом, дать запаху усилиться. Он знал, что произойдёт. Знал, как меняется дыхание Леви, в какой момент пальцы ищут опору, когда тело начинает просить — не словами. Он представил это слишком отчётливо. Не абстрактно — в деталях, от которых перехватывало дыхание. Вот он входит в палату. Леви полулежит на кровати — бледный, с влажными после душа волосами, в тонкой больничной рубашке, которая липнет к коже. Запах омеги ударяет сразу — слабый, горьковатый, но живой. Вилл чувствует, как его собственный аромат густеет, тяжелеет, заполняет комнату. Он подходит ближе. Леви поднимает глаза — в них страх и голод одновременно. Вилл садится на край кровати, тянется к его лицу, проводит пальцами по скуле, по шее, чувствуя, как под кожей бьётся частый пульс. Леви вздрагивает, но не отстраняется. Его дыхание сбивается, губы приоткрываются. Вилл наклоняется и целует — сначала осторожно, потом глубже, требовательнее. Рука скользит по плечу, спускается ниже, сминает ткань рубашки. Леви тихо стонет ему в губы, и этот звук бьёт по нервам острее любого крика. Он опрокидывает Леви на спину, нависает сверху, вжимая в матрас. Коленом разводит бёдра, чувствуя, как тело омеги отзывается дрожью. Запахи смешиваются — его, тёмный и властный, и Леви, слабый, но тянущийся навстречу. Вилл ведёт ладонью по животу, задирает рубашку выше, касается горячей кожи. Леви выгибается, хватается за его плечи, ногти царапают ткань. — Тише, — шепчет Вилл, но его собственный голос срывается на хрип. Он наклоняется к шее, к тому месту, где шрам переходит в ключицу, и прижимается губами. Не кусает — просто дышит, впитывая запах. Леви стонет громче, его бёдра подаются навстречу. Вилл чувствует, как контроль трещит по швам. Ещё немного — и он сорвёт с него остатки одежды, прижмёт к себе, войдёт так глубоко, что Леви забудет собственное имя. Он хочет, чтобы тот кричал. Не от боли — от невозможности сдерживаться. Хочет видеть, как его глаза закатываются, как пальцы комкают простыню, как по телу пробегает крупная дрожь разрядки. Хочет оставить на нём свой запах так глубоко, чтобы никакие подавители не смогли его вытравить. И хочет, чтобы потом, когда всё закончится, Леви не отворачивался. Чтобы смотрел на него — не с благодарностью, не со страхом, а с тихим, ровным пониманием: да, это случилось. И это был выбор. Вилл резко выдохнул, возвращаясь в реальность. Ладонь, упиравшаяся в стену, всё ещё саднила. Внизу живота всё горело, а дыхание было рваным, как после настоящей близости. Внутри стало опасно спокойно. — Нет. Он достал телефон. Пальцы всё ещё были напряжены. Открыл контакт. Написал: «Подавители. Сегодня. Максимальная доза». Пауза. Отправил. Он развернулся и ушёл. Не потому что не хотел войти. А потому что хотел — слишком сильно.