Пока ты рядом

Вилл сидел в кресле. Леви тихо дышал, повернувшись к нему спиной, — ровно, почти спокойно. Это было обманчиво, и Вилл чувствовал это кожей. Он поднялся осторожно, стараясь не разбудить. Мышцы были напряжены, пальцы сжались сами собой. Хорошо, что остановился. Мысль короткая, почти сухая. Но тело с ней не соглашалось. Желание сидело глубже — тёмное, животное, постоянное. Не вспышка, не резкий импульс, а ровный, глубинный гул. Он хотел быть ближе. Хотел видеть, как Леви реагирует, чувствовать ту самую дрожь, что возникает, когда дыхание сбивается от одного присутствия. И да — часть его наслаждалась этим знанием. Не действием, а именно знанием. Он знал, как Леви откликается, как меняется его запах, в какой момент взгляд становится мягче. Эта власть была тонкой, почти незаметной, и именно поэтому — опасной. Контроль держался на грани. Вилл медленно подошёл к двери и обернулся ещё раз. Леви не шевельнулся. Он выглядел слишком хрупким для того, через что прошёл, и слишком доверчивым. Вилл вышел. --- Леви проснулся от лёгкого шороха. Не сразу понял, где находится: белый потолок, приглушённый свет, стерильный, ровный запах. Тело было тяжёлым, но уже не горело изнутри так, как ночью. В голове — глухой туман. Он повернул голову. Кресло рядом с кроватью было пустым. В груди что-то неприятно сжалось — быстро, почти незаметно. Он тут же подавил это ощущение и отвернулся к стене. Так и должно быть. Он не обязан был оставаться. Дверь открылась тихо. — Ты проснулся раньше, чем я ожидала, — прозвучал спокойный голос. Леви вздрогнул и резко повернул голову. Женщина вошла уверенно, без суеты. Высокая, с прямой, мягкой осанкой, в руках — папка с документами. Первым, что бросилось в глаза, были её волосы — густые, волнистые, необычного тёплого оттенка, словно осенняя листва или закатное солнце, смягчённое дымкой. Они были собраны в низкий, небрежный, но аккуратный пучок, из которого выбивались несколько прядей, обрамляя лицо. Глаза — яркие, глубокого синего цвета, как вечернее небо перед наступлением ночи, — смотрели внимательно и спокойно. Но под этим спокойствием угадывалась усталость — не физическая, а та, что копится годами, оседая на дне зрачков тихой, привычной меланхолией. Она словно знала что-то о боли, чего не рассказывают вслух. Запах женщины не давил, не вторгался — ровный, тёплый, почти нейтральный, и всё же Леви почувствовал его кожей. Омега. Напряжение немного отпустило. — Здравствуйте, — сказала она. — Меня зовут Элиара. Она остановилась у кровати, не сокращая дистанцию. Сначала — взгляд: внимательный, оценивающий, без жалости. Леви напрягся. — Я не ваш лечащий врач, — продолжила она. — Я врач и биолог. Работаю с нарушениями феромонных систем. Меня попросили посмотреть ваши анализы. Он молчал. Элиара кивнула, будто этого и ожидала. — Вы можете не отвечать, если не хотите. Но я задам несколько вопросов. Она открыла папку. — Подавители вы принимали регулярно. Иногда — превышая дозу. — …Да, — тихо ответил Леви. — Вы знали, что вам нельзя? Он сжал пальцы. — Знал. — Почему продолжали? Леви усмехнулся уголком губ — коротко, безрадостно. — Потому что иначе… — он запнулся. — Иначе было хуже. Элиара закрыла папку. — Понимаю. В этом слове не было ни холодного профессионализма, ни фальши. Леви почувствовал это сразу — и насторожился ещё сильнее. — Вы доминантный омега, — сказала она. — С повреждённой железой. В вашем случае подавители — не лечение. Это отсрочка. Иногда — форма саморазрушения. Он отвёл взгляд. — У вас редкие течки, — продолжила Элиара. — Это не норма, это компенсация. Организм бережёт себя. Пока может. Леви сжал простыню. — И что дальше? — спросил он глухо. Элиара посмотрела прямо на него, и в её синих глазах мелькнуло что-то, похожее на отражение его собственной боли. — Дальше — либо вы продолжаете выживать, либо начинаете жить. Но второе потребует других решений. Он усмехнулся — уже жёстче. — Например? Она достала визитку и положила на тумбочку. — Например, перестать оставаться с этим один на один. — Я не могу… — начал он. — Можете, — мягко перебила она. — Просто вы привыкли считать, что не имеете на это права. Леви замер. Элиара наклонилась чуть ближе — ровно настолько, чтобы он уловил её запах яснее. Тёплый, почти родной, с едва уловимой горчинкой, как у всех, кто слишком долго носил маску. — Я такая же, как вы, — сказала она тихо. — И я знаю, каково это — когда всё внутри ломается, а мир делает вид, что так и должно быть. Он поднял на неё глаза. — Я помогу вам. Но при одном условии. — Каком? — Вы перестанете уничтожать себя в одиночку. Она выпрямилась. — Подавители — под строгим контролем. Возможны альтернативы. Я посмотрю, что можно сделать. Пауза. — И ещё. Если рядом с вами появится альфа… он должен понимать, на что идёт. Леви побледнел. — Никакого альфы, — резко сказал он. Элиара смотрела на него недолго. В её глазах, помимо усталости, читалось тихое, почти неуловимое понимание — словно она сама когда-то произносила эти же слова. — Тогда вам будет тяжелее, — сказала она честно. — Но выбор — ваш. Она кивнула и направилась к двери. — Я оставила номер. Звоните, если станет хуже. Или страшно. Или если решите, что готовы не только терпеть. Дверь закрылась. --- Леви остался сидеть, глядя на визитку. Впервые за долгое время он чувствовал не пустоту, а возможность. И это пугало почти так же сильно, как боль. Он сидел неподвижно, прислушиваясь к телу. Тёплое, непривычное чувство — доверие, облегчение — медленно расползалось под кожей. Он не до конца понимал, почему это так важно, и именно это настораживало сильнее всего.