Пока ты рядом

Леви собрал вещи и уехал домой. Мама открыла дверь — и побледнела. — Ты себя в зеркало видел? Он улыбнулся осторожно. Усталость всё равно просвечивала сквозь улыбку — под глазами, в линии плеч. — Всё хорошо. Просто много работы. Он показал телефон. Подтверждение оплаты. Она смотрела на экран несколько секунд, будто цифры могли исчезнуть, если моргнуть. — Всё?.. — Всё. Реабилитация оплачена. Брат выдохнул первым. — На сколько? — Полгода. Будем приходить часто к маме. Мама обняла их, заплакала тихо — не от радости, а от того, что впервые за долгое время стало чуть легче дышать. Леви закрыл глаза. Ради этого он и держался. --- После её отъезда квартира стала пустой и тихой. Леви работал, возвращался поздно, почти не ел, засыпал сразу. И каждый день сталкивался с Виллом. Слишком часто, чтобы это было случайностью. Вилл смотрел всегда одинаково: коротко, точно, будто проверял — здесь ли он, настоящий ли. И каждый день всё происходило резко и неизбежно. Ладонь Вилла ложилась на запястье — горячая, твёрдая, без колебаний. Движение быстрое, уверенное, не оставляющее времени на сомнения. Свободный номер, щелчок замка, спина Леви впечатывалась в дверь — и сразу поцелуй. Не мягкий. Не осторожный. Голодный — до дрожи в коленях, до вспышки жара под кожей. Вилл целовал так, будто задыхался без него все эти часы между встречами. Его губы были требовательными, жадными, они впивались, сминали, брали — и в то же время в каждом движении чувствовалась сдерживаемая сила, натянутая до предела. Язык проникал глубоко, сплетаясь с языком Леви в мокром, горячем танце, и от этого кружилась голова, подкашивались ноги. Леви чувствовал вкус Вилла — солёный, с горьковатой ноткой феромонов, от которого по телу разливалось тягучее, почти болезненное возбуждение. Ладони Вилла ложились на талию, сжимали крепко, до лёгкой боли, притягивая ближе, вдавливая в себя. Сквозь тонкую ткань рубашки Леви ощущал жар его тела — обжигающий, требовательный. Пальцы Вилла скользили выше, задирая ткань, касаясь голой кожи, и от каждого прикосновения по позвоночнику пробегала дрожь. Леви выгибался навстречу, сам тянулся, впивался пальцами в ворот его рубашки, царапал шею, плечи — всё, до чего мог дотянуться. Воздуха не хватало. Дыхание сбивалось в рваные, горячие выдохи, которые тонули в новом поцелуе. Губы Вилла срывались на шею — туда, где под кожей бешено бился пульс. Он прикусывал, зализывал, оставлял влажные дорожки, и Леви стонал, не сдерживаясь, запрокидывая голову, подставляясь полностью. В эти моменты Вилл замирал. На секунду. Леви чувствовал, как его прижимают крепче, как по телу альфы проходит крупная дрожь — от напряжения, от борьбы с самим собой. Ладони Вилла замирали на бёдрах, не скользя ниже, хотя пальцы подрагивали от желания вцепиться сильнее. Дыхание становилось тяжёлым, сорванным, почти рычанием. Иногда Вилл утыкался лбом в плечо Леви, резко выдыхал — будто вырывал себя из собственного тела. И отпускал. Всегда отпускал. Отступал на шаг, разжимал пальцы, возвращал дистанцию. Не потому что не хотел. Потому что хотел слишком сильно — до боли в челюсти, до ломоты в каждой мышце. И это сдерживаемое, невыплеснутое желание висело между ними плотной, душной волной, обещая однажды прорваться. --- С Элиарой они переписывались чаще, встречались редко. В этот раз Леви выглядел иначе — менее колючим. Она заметила сразу. — Ты вообще кому-нибудь доверяешь? — спросила она спокойно, когда разговор затих. Леви замер. Он всегда боялся доверять. Боль делала доверие хрупким, как тонкое стекло: тронь не так — и рассыплется. Но сейчас он хотел верить. — Ты боишься, что снова будет больно? — уточнила она. Не «сломает», не «уничтожит» — просто «больно». Леви отвёл взгляд. Он знал, как легко всё ломается: и чувства, и люди. Он уже проходил это. Но с Виллом было иначе. Тот давал выбор. Каждый раз. Даже когда целовал так, что ноги подкашивались, даже когда его тело требовало большего, он останавливался. — Попробуй, — сказала Элиара тихо. — Иногда бывает лучше. Она знала Вилла и понимала: в нём что-то изменилось. И Леви это тоже чувствовал. Не безопасность, не покой, а опасное, тянущее притяжение, в котором его не ломали. Ему оставляли пространство. И он медленно, осторожно делал шаг вперёд сам.