Пока ты рядом

После разговора с Элиарой Леви долго сидел в кафе, глядя в остывающий кофе. Мысли кружились по одному и тому же кругу. Проще было закончить всё сейчас — пока не стало больнее, пока можно отступить без сожалений. Это было бы привычнее. Безопаснее. Так он жил последние годы: не подпускать, не доверять, не надеяться. Но стоило представить, что он больше не почувствует этих поцелуев — жадных, голодных, от которых подкашивались ноги, — не услышит низкий, сдержанный голос, не увидит этот взгляд, прожигающий насквозь… От этой мысли становилось тяжелее, чем от любого страха. Он достал телефон и набрал номер, который никогда не набирал. Гудок. Второй. — Леви? — голос Вилла стал жёстким мгновенно. В нём звенело напряжение, почти паника. — Ты где? — В отеле. Короткая пауза, в которой Вилл, кажется, забыл, как дышать. — Я буду через двадцать минут. Молчание. Леви слышал его частое дыхание, чувствовал, как Вилл готовится к удару. — Леви… что случилось? — Подожди, — тихо перебил он и отключился. Вилл застыл с телефоном в руке. Сердце грохотало где-то в горле. Он уже похоронил всё, что между ними было, за те несколько секунд, пока ждал ответа. Он хочет закончить. Он понял, что я опасен. Что я слишком. Что я сломаю его, как ломал всё, к чему прикасался. Страх скрутил внутренности холодным узлом. Он не знал, что скажет, когда Леви войдёт в дверь, но был уверен: это конец. В кабинете было тихо. Вилл стоял у стола, сжимая край столешницы до побелевших костяшек, когда Леви закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко. — Я не пришёл заканчивать, — сказал Леви. Голос ровный, но пальцы всё равно слегка дрожали. Вилл не двигался. Он уже приготовился услышать «хватит», уже прожил это в голове — как разожмёт руки, как отпустит, как останется один в этом проклятом кабинете. — Тогда зачем ты здесь? — голос стал ниже, осторожнее. Леви сделал шаг, потом ещё. Остановился почти вплотную. — Я хочу попробовать принять то, что между нами, — тихо сказал он. — Я хочу быть с тобой. Сердце Леви билось так громко, что казалось — Вилл его слышит. На секунду в глазах Вилла что-то вспыхнуло. Не облегчение, не радость — опасность, древняя, звериная, которую он так долго держал на цепи. — Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он глухо. Леви сглотнул. — Нет. Но я всё равно хочу. Это стало последней каплей. Вилл шагнул вперёд и резко припечатал его к столу. Не грубо — но так, что дыхание выбило из лёгких. Ладонь легла на талию, сжала крепко, до сладкой боли, пальцы впились в выступающую косточку бедра. — Скажи, если я должен остановиться, — голос стал хриплым, сорванным, грудным. Леви смотрел прямо. — Не должен. И сам притянул его за ворот рубашки. Поцелуй ударил сразу — глубокий, горячий, без паузы, без нежности. Вилл целовал так, будто хотел выпить его целиком, без остатка. Губы были жёсткими, требовательными, они впивались, сминали, забирали. Язык проникал глубоко, сплетаясь в мокром, голодном ритме, скользил по нёбу, по зубам, по внутренней стороне щёк. Леви почувствовал его вкус — соль, феромоны, — и по телу разлился жар, скручивая низ живота тугой, пульсирующей спиралью. Кожа вспыхнула, покрывшись мурашками, соски затвердели, трущиеся о ткань рубашки. Тело Вилла стало плотным, тяжёлым, он вжимал Леви в столешницу, и тот ощутил каждой клеткой, насколько сильно альфа возбуждён. Твёрдая плоть упиралась в бедро, горячая даже сквозь слои одежды, и от этого осознания у Леви перехватило дыхание, а собственное возбуждение стало невыносимым — пульсирующим, требующим выхода. Леви ответил мгновенно. Пальцы впились в спину Вилла, царапая через ткань рубашки, чувствуя, как перекатываются мышцы под его прикосновениями. Он выгнулся навстречу, ловя каждое движение, каждый толчок, вдавливаясь пахом в чужое бедро. Дыхание стало резким, рваным, стоны срывались с губ и тонули в новом поцелуе. Вилл оторвался от его губ и скользнул ниже — к шее, туда, где бешено бился пульс. Губы прошлись по влажной от испарины коже, язык провёл дорожку от ключицы до уха, зубы слегка задели мочку, прикусили. Леви шумно выдохнул, запрокидывая голову, подставляя горло. Вилл целовал, лизал, покусывал — каждый контакт отзывался новой волной дрожи, новым толчком жара внизу живота. Это был уже не разговор. Это было желание — чистое, концентрированное, сжигающее всё на своём пути. Ладонь Вилла скользнула под рубашку Леви — горячая кожа к горячей коже. Пальцы прошлись по рёбрам, считая каждую косточку, поднялись выше, к груди. Большой палец задел сосок — сначала легко, потом с нажимом, прокручивая. Леви вздрогнул всем телом, застонал громче, выгнулся, вжимаясь в ладонь. Вилл повторил движение — медленнее, жёстче, — и Леви почувствовал, как его собственные бёдра сами подаются вперёд, ища трения. Вилл не отстранился. Наоборот — прижался сильнее, вдавливая Леви в столешницу, и тот ощутил, как твёрдая плоть альфы трётся о его собственную через ткань брюк. Стол под ними скрипнул, бумаги с шелестом полетели на пол, но ни один из них не заметил. Вилл поднял голову. Глаза потемнели, зрачки расширились, поглотив золото. Он чувствовал ответ — как Леви хочет, как дрожит под его руками, как подаётся навстречу каждому движению. Это разрушало последние остатки сдержанности. Он подхватил Леви резко, оторвал от стола, развернулся и через секунду бросил на диван у стены. Леви упал на мягкую поверхность, воздух выбило из груди, но Вилл уже оказался сверху, накрывая собой, вдавливая в подушки. Коленом развёл бёдра, устраиваясь между ними, и Леви почувствовал, как его собственное тело раскрывается, принимает эту позу — инстинктивно, без стыда. Поцелуй снова — глубже, жёстче, без продыха. Языки сплетались в мокрой, горячей схватке, зубы сталкивались, дыхание смешивалось. Ладони Вилла скользнули по телу свободно, без прежних остановок. Рубашка Леви полетела на пол, ткань больше не мешала. Вилл провёл ладонями по его обнажённой груди, по животу, по бокам — изучая, присваивая, оставляя после себя жгучие следы. Пальцы сжали талию, приподнимая, заставляя выгнуться, и Леви застонал, чувствуя, как твёрдая плоть Вилла трётся о его собственную — теперь только через тонкую ткань брюк. Леви приподнялся и сам потянулся к ремню Вилла. Медленно, осознанно, с вызовом глядя ему в глаза. Пальцы подрагивали, но он справился с пряжкой, потянул ремень из петель, отбросил в сторону. Вилл перехватил его запястья и прижал к дивану над головой — не для подавления, чтобы убедиться. — Последний раз, — голос стал низким, тяжёлым, вибрирующим. — Ты уверен? — Да. Без колебаний. Без тени сомнения. Этого хватило. Он больше не держал дистанцию. Губы — по шее, по груди, ниже. Язык обвёл сосок, втянул, зубы слегка прикусили. Леви вскрикнул, выгнулся, вжимаясь в его рот. Вилл спускался ниже — по рёбрам, по животу, оставляя влажные дорожки. Пальцы расстегнули брюки Леви, стянули их вместе с бельём, отбросили прочь. Леви остался обнажённым, распахнутым, дрожащим. Вилл на секунду замер, глядя на него — на раскрасневшуюся кожу, на припухшие губы, на возбуждённую плоть, влажную у головки. Этот взгляд был почти осязаемым — жадным, голодным, собственническим. — Красивый, — выдохнул он, и от этого низкого, хриплого голоса у Леви по позвоночнику пробежала новая волна дрожи. Вилл стянул собственную одежду — быстро, резко, не заботясь о том, куда она падает. Леви увидел его полностью: широкие плечи, рельефную грудь, дорожку волос, уходящую вниз, к тяжёлой, возбуждённой плоти. От этого зрелища дыхание перехватило, а собственное возбуждение стало почти болезненным. Вилл опустился на него, прижимаясь всем телом. Кожа к коже. Жар к жару. Их бёдра соприкоснулись, и Леви застонал от ощущения чужой твёрдости, прижавшейся к его собственной. Вилл двинул бёдрами — медленно, с нажимом, создавая трение, — и Леви выгнулся, впиваясь ногтями в его спину. — Хочу тебя, — прошептал Вилл, и это прозвучало как признание, как мольба, как обещание. Он потянулся к тумбочке, достал флакон, смазал пальцы. Леви развёл бёдра шире, приглашая, и Вилл застонал от этой готовности. Первое прикосновение — холодное, скользкое, — и Леви вздрогнул, но не отстранился. Палец вошёл медленно, осторожно, давая привыкнуть. Леви закусил губу, чувствуя, как его тело принимает, раскрывается. Второй палец — глубже, с лёгким растяжением, от которого по телу разлилось тепло. Вилл двигался медленно, внимательно, наблюдая за его лицом, и когда его пальцы задели что-то внутри, Леви вскрикнул, выгнувшись дугой. — Вот так, — выдохнул Вилл, повторяя движение. Он подготовил его тщательно, но не затягивая — оба были на пределе. Когда Вилл убрал пальцы и приставил головку ко входу, Леви замер, чувствуя жар и давление. — Смотри на меня, — сказал Вилл. Леви поднял взгляд и встретился с золотыми глазами, полными не только голода, но и чего-то большего — уязвимости, страха, надежды. Он вошёл — медленно, но неумолимо, заполняя до предела. Леви застонал, чувствуя, как его тело растягивается, принимает, обхватывает. Это было остро, почти болезненно, но боль тут же растворялась в волнах удовольствия. Вилл замер, давая привыкнуть, его лоб прижался ко лбу Леви, дыхание смешалось. — Ты в порядке? — прошептал он. — Да… двигайся. И Вилл двинулся. Сначала медленно, глубоко, выходя почти полностью и снова погружаясь до конца. Каждое движение отзывалось волной жара, растекающейся по телу Леви. Он обхватил Вилла ногами, притягивая ближе, и тот застонал, ускоряясь. Ритм стал быстрее, жёстче, бёдра сталкивались с влажными шлепками, диван скрипел под ними. Леви стонал, не сдерживаясь, его пальцы впивались в плечи Вилла. Вилл приподнялся, меняя угол, и Леви вскрикнул — новое ощущение пронзило его, удовольствие скрутилось в тугой узел внизу живота. Вилл поймал этот ритм, входя снова и снова под тем же углом, и Леви почувствовал, как его тело сжимается вокруг чужой плоти, приближаясь к краю. — Вилл… я сейчас… — Давай, — выдохнул тот, ускоряясь. Леви выгнулся, тело содрогнулось в разрядке, мышцы пульсировали вокруг Вилла, вытягивая из того хриплый стон. Вилл двигался ещё несколько раз — резко, глубоко, — и замер, изливаясь внутрь, уткнувшись лбом в плечо Леви. Они лежали, тяжело дыша, мокрые, сплетённые. Вилл не отстранялся, оставаясь внутри, и Леви чувствовал, как его сердце постепенно замедляется, как жар уступает место истоме. Позже Вилл поднялся, принёс полотенце, обтёр их обоих. Накрыл Леви пледом, сел рядом и долго смотрел. Провёл пальцами по его волосам — едва касаясь — и убрал руку. Остался рядом.