Путь к счастью

Боль была точной. Она не разливалась тупым, всепоглощающим пожаром, а чётко обозначала на карте тела каждую точку входа и выхода. Правое плечо. Левое предплечье. Ниже рёбер с правой стороны. Колющая, выворачивающая, но… знакомо управляемая. Айван всегда умел раскладывать ощущения по полочкам, анализировать их, как данные. Сейчас данные говорили: множественные повреждения, значительная кровопотеря, сильное истощение. И ещё один фактор — непривычно чистая, почти химическая лёгкость в голове. Седативные. Сильные. Он не открыл глаза сразу. Сначала слушал. Не гудел вентилятор Института. Не доносились приглушённые голоса охранников за дверью. Вместо этого — приглушённый гул, доносящийся откуда-то издалека, и тишина в непосредственной близости. Тишина, нарушаемая редкими шагами по твёрдому полу, скрипом двери, перезвоном стекла. Лазарет. Но не их, не тот. Он открыл глаза. Потолок был низким, из грубых бетонных плит, окрашенных в тускло-бежевый цвет. Свет лился из длинной люминесцентной лампы под матовым колпаком. Воздух пах антисептиком, сталью и… пылью. Чужое место. Айван медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, повернул голову на подушке. Комната на несколько коек, большинство пустых. Окно с матовым стеклом. У двери, прислонившись к косяку, стояла фигура. Спина. Знакомый изгиб плеч, даже сквозь грубую ткань чужой куртки. Непослушные лохматые волосы. Тилл. Он стоял неподвижно, смотрел куда-то в коридор, в сторону шума лагеря. И он… напевал. Тихо, себе под нос, почти беззвучно. Это был не мотив песни, не мелодия с арены. Это был простой, навязчивый, бессмысленный оборот из трёх нот, повторяющийся снова и снова. Как заевшая пластинка. Как ритуал, заклинание от тишины, которая таилась внутри. Айван наблюдал за ним несколько секунд, слушая этот бедный, бесконечно повторяющийся звук. В нём не было ни злости, ни вызова, которые он привык слышать от Тилла. Только пустота и настойчивое, механическое заполнение вакуума. Это было хуже, чем крик. Голос Айвана, когда он заговорил, прозвучал как скрип ржавой петли — низко, сипло, лишённо привычной силы, но с неизменной, едва уловимой колкостью. — Дежурный пост сменил? Фигура у двери вздрогнула, словно от удара током. Напев оборвался на полуслове. Тилл резко обернулся. Их взгляды встретились. Айван увидел то, что ожидал, и то, чего не мог предвидеть. Ожидал он шока, растерянности, может, даже остатков ярости. Но не этой… вины. Она лежала на лице Тилла тяжёлым, безобразным слоем, синевой под глазами, напряжённой линией сжатых губ, широко раскрытыми зрачками, в которых читался немой, всепоглощающий вопрос: «Что теперь?» Тилл смотрел на него, как на призрака. Как на невозможное. Как на живую, дышащую ошибку в расчётах вселенной. Он не произнёс ни звука. Казалось, он забыл, как дышать. Его рука непроизвольно дернулась, как будто ища опору, и сжалась в пустом воздухе. Айван наблюдал за этой немой пантомимой, и что-то холодное и тяжёлое сжалось у него внутри. Не боль от ран. Что-то иное. Его жертва, его последний, единственно верный в тех условиях ход — был неправильно прочитан. Он не принёс Тиллу свободу или облегчение. Он принёс ему этот ужас, это чувство долга, эту кашу из эмоций, с которой Тилл явно не знал, что делать. Я хотел убрать себя с его пути, как препятствие, подумалось Айвану с странной, отстранённой ясностью. А вместо этого стал для него якорем. Нелепо. — Что? — наконец выдавил из себя Тилл. Его голос был хриплым шёпотом. — Что ты… Он не закончил. Его взгляд метнулся к белой повязке на плече Айвана, к капельнице, к бледности его кожи. И снова вернулся к его лицу, будто ища в нём разгадку. Айван мог бы сказать многое. Спросить, где они. Уточнить детали спасения. Обсудить стратегическое положение. Но все эти слова казались сейчас пустыми и бессмысленными. Единственное, что имело значение в этой комнате, был этот немой ужас в глазах Тилла. — Я жив, — сказал Айван просто, почти плоским тоном, как констатируя погоду. — Видимо, недостаточно хорошо рассчитал ударную силу турелей. Или твои спасители оказались на удивление оперативны. Он сказал это без эмоций, но в словах висела неозвученная часть: Ты должен был остаться один. Победителем. Свободным от меня. Почему ты выглядишь так, будто я тебя предал? Тилл сглотнул. Он сделал шаг назад, к двери, словно физически не мог выдержать тяжести этого взгляда, этой констатации факта. — Молчи, — прошипел он, но в его шипении не было прежней силы, только паническое желание заглушить этот разговор, отложить его на потом, на никогда. — Просто… молчи. Экономь силы. Он бросил на Айвана последний взгляд — взгляд загнанного зверя, — резко развернулся и почти выбежал из палаты, оставив за собой только пустой дверной проём и запах пыли, всколыхнувшейся от его бегства. Айван остался один. Звук шагов Тилла быстро затих в коридоре. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой. Она была звонкой от недосказанного. Айван медленно перевёл взгляд на потолок. Боль в ранах пульсировала в такт сердцебиению. Он думал не о спасении, не о новом месте, не о будущем. Он думал о том, как три простые ноты, повторяемые как мантра, звучали гораздо страшнее любой песни ненависти с арены. И о том, что его самый продуманный поступок в жизни обернулся полным, абсолютным провалом. Он не освободил Тилла. Он приковал его к себе ещё крепче. И теперь ему, Айвану, придётся это исправлять. Как — он пока не знал. Но он уже чувствовал в себе знакомое, холодное, неумолимое желание. Желание разобрать эту проблему на части, понять её и решить. Даже если этой «проблемой» был весь безумный, эмоциональный хаос по имени Тилл. И даже если решением окажется что-то, для чего у него до сих пор не было названия.