Путь к счастью

Воздух здесь был другим. Он был тяжелым, спертым, пах пылью, металлом и чем-то горьковатым — совсем не стерильной прохладой Института. И он был громким. Не грохотом сцены или рёвом толпы, а гулом множества голосов, лязгом железа, приглушенными шагами по бетону. Эти звуки не складывались в мелодию. Они были хаосом, и Тилл не знал, как в нем существовать. Его поместили в длинный барак. Ряд одинаковых коек, тумбочки, серые одеяла. Ему указали на одну из них. Он сел. И сидел. Руки лежали на коленях, пальцы время от времени слегка подрагивали. Перед глазами стояло одно и то же: белый пол, алое пятно, короткий розовый хвост, склоняющийся над… Он сжал веки, но картинка не исчезала. Он был цел. Совершенно, издевательски цел. Ни царапины. Его тело не несло на себе следов битвы. Вся битва была у него внутри — тихая, оглушающая, состоящая из одного непрерывного вопроса: «Зачем?» Зачем Айван это сделал? Зачем он нарушил правила? Зачем они оказались здесь? Дверь барака скрипнула. Тилл не поднял головы. Шаги приблизились, остановились перед ним. На краю зрения возникли потертые сапоги, а затем на соседнюю койку опустилась легкая металлическая миска с чем-то дымящимся и кружка. — Ешь. Шок должен пройти, — сказал голос. Женский. Знакомый и одновременно — нет. Тилл медленно поднял взгляд. Мизи сидела напротив, на соседней кровати. В полосе света от высокого зарешеченного окна её короткие розовые волосы казались почти пепельными. Лицо было чистым от копоти, но на нём лежала печать усталости — та, что не смывается водой. Она смотрела на него не так, как тогда, на арене. Теперь в её взгляде была не командирская резкость, а что-то другое. Что-то похожее на понимание. И на жалость, которую он ненавидел. — Ты… — его собственный голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Как? Она вздохнула, коротко, и откинула прядь волос. Движение было привычным, но форма его изменилась — резче, экономнее. — После пятого раунда. Оказалось, в охране были… свои люди. Была команда на выдёргивание. Вытащили. — Она говорила просто, как о чём-то обыденном, но Тилл слышал напряжение в каждом слове. — Здесь… проще дышать. По-другому, но проще. Она помолчала, её взгляд скользнул по его рукам, сжатым в бессильных кулаках. — Он жив. Врачи борются. Она не сказала «Айван». Просто «он». Как о неизбежном факте, о части этого нового, сбивающего с толку уравнения. Тилл не нашёл, что ответить. Жив. Слово казалось бессмысленным и чудовищным одновременно. Что значит «жив», когда ты видел, как несколько пуль насквозь прошивают тело? Когда ты видел, как свет гаснет в глазах? «Жив» — это на какое-то время отсроченный приговор? Или новая, более изощрённая пытка — для них обоих? Мизи словно прочла его мысли. Она слегка наклонилась вперёд. — Они сделали всё, что могли. У него… сильная воля к жизни. Или что-то её заменяющее. — В её голосе прозвучал едва уловимый оттенок чего-то, что могло бы быть уважением. Или просто констатацией странного факта. — Тебе надо прийти в себя, Тилл. Здесь свои правила. Нужно работать, или учиться, или… найти, куда приложить руки. Иначе сам съешь себя изнутри. Она встала. Постояла мгновение, словно собираясь что-то добавить, но лишь кивнула и вышла, оставив его наедине с миской остывающей похлёбки и гудящей тишиной. Он не притронулся к еде. Вместо этого он поднялся и вышел из барака. Ноги сами понесли его по узким проходам между зданиями из ржавого металла и потрескавшегося бетона. Лагерь кишел жизнью. Люди чинили технику, разгружали ящики, спорили у стенда с картами. Никто не обращал на него особого внимания — ещё один спасённый, ещё одна растерянная тень. Он был невидимкой, и это было единственным облегчением. Он забрёл к низкому, приземистому зданию с красным крестом на двери. Лазарет. Оттуда пахло антисептиком и стерильной безнадёжностью. Тилл остановился в десяти шагах от входа, прислонился к холодной стене какого-то склада и замер. Он не мог зайти. Боялся того, что увидит. Боялся пустой койки. Боялся койки занятой ещё больше. К нему подошёл пожилой мужчина в замасленном комбинезоне, оглядел его с ног до головы и, не задавая лишних вопросов, сунул в руки потрёпанный блокнот и горсть карандашей разной мягкости. — Вижу, руки не сломал, — буркнул он. — Не можешь толком работать — займи голову и руки. Рисуй. Черкай. Чтоб не скулил без дела. Мужчина ушёл. Тилл смотрел на подарок, потом снова на дверь лазарета. Он развернулся и медленно побрёл назад, к своему бараку, сжимая в руке карандаши, словно якорь. Вечером, когда барак наполнился другими обитателями — такими же молчаливыми или, наоборот, излишне болтливыми от стресса, — Тилл сел на свою койку, отгородившись от мира согнутой спиной. Он открыл блокнот на первой странице. Белый лист смотрел на него упрёком. Таким же белым, как пол арены. Он прижал кончик карандаша к бумаге и повёл линию. Она получилась дрожащей, ломаной. Он провёл ещё одну. И ещё. Вскоре страница покрылась хаотичной сеткой чёрных штрихов, клубками, спиралями. Он давил на карандаш так сильно, что грифель ломался, оставляя вмятины на бумаге. Он рисовал не образы, а сам шум в голове. Потом, когда рука устала, линии стали плавнее. Из клубков штрихов проступил силуэт. Падающий. Руки раскинуты, голова запрокинута. Бесформенное пятно на груди. Тилл швырнул карандаш. Он перевернул страницу, дыша часто и прерывисто. Новая страница. Новое начало. Он начал снова. Медленно, с трудом, но уже с какой-то целью. Из-под его руки проступило лицо. Длинные, струящиеся волосы. Большие, доверчивые глаза. Улыбка, которая, как ему теперь казалось, никогда не была по-настоящему счастливой. Мизи. Та, которую он помнил. Та, о которой тосковал в кромешной тьме Института, как о единственном источнике света. Он смотрел на рисунок, и в груди щемило знакомой, вызубренной болью. Но что-то было не так. Черты лица казались плоскими, как на открытке. Идеализированными и… мёртвыми. Стиснув зубы, он взял другой карандаш — более твёрдый, с острым концом. И поверх старого рисунка, пересекая нежные линии, он начал наводить новые. Укорачивая волосы до резкой, чёткой линии у подбородка. Делая взгляд прищуренным, сосредоточенным, с тенью усталости у внешних уголков глаз. Выпрямляя линию плеч, делая её твёрдой, готовой нести тяжесть. Он не стирал старое. Он накладывал новое поверх. И на странице проступал странный, двойной образ: призрак прошлого и контур настоящего. Не стирая, а перекрывая. Ища в этом хаосе линий правду, которую не мог уловить умом. Он не знал, сколько времени просидел так. Только когда в бараке погас свет, оставив лишь тусклое дежурное освещение у выхода, он оторвался. Со страницы смотрели на него два лица в одном. И он всё так же не понимал, какое из них было реальным. И какое из них больнее было потерять. Блокнот он спрятал под тумбочку. Лёг на койку, уставившись в темноту под верхней полкой. Гул в ушах не стихал. К нему теперь добавился новый звук — тихий, навязчивый, ещё не оформившийся в мотив. Просто нота. Одна. Бесконечно повторяющаяся. Он закрыл глаза, но за веками по-прежнему было ярко-белое пятно. И в его центре — тёмно-алая лужа, растущая и растущая, пока не поглотит всё.