Офонаревшие

Зубы с силой, на грани боли, впились в плотную ткань мундира и скрытую под ней плоть чужого плеча. Это был не игривый укус и не страстный след — это была глубокая, почти животная отметина, будто Иллуга действительно намеревался откусить этот кусок, отделить его от целого, чтобы остановить самого себя. Чтобы заглушить те стоны, что рвались из его горла и грозили выдать их с головой. Он сам виноват в возникшей ситуации, как ни крути, потому теперь старался выкручиваться своими силами. За дверью — старшина, его отец, один из многоуважаемых ратников. Перед ним его коллега, его первая (и надеется последняя) любовь, его самое главное счастье, в то же время самое главное наказание. Иллуга в полной мере осознал, какими могут быть феи, они же альвы. Это Кирилл Чудомирович оставался спокоен в любом хаосе, его слова всегда были остры и точны, как отточенный клинок, а уважение он излучал ко всему живому, что двигалось само; ну а то, что не двигалось, он приводил в движение своей несгибаемой волей. Но Флинс Чудомирович… Флинс был другой стороной одной медали, темной, загадочной и куда более опасной. Эта сущность может долго пребывать в спокойствии, принимая любые шутки, может громко молчать, может подчинить любого одним лишь взглядом, а потом, в один прекрасный момент, сорваться. Иллуга, в своем ослеплении и дерзости, решил испытать эту грань на себе. Целую неделю он, как тень, ходил за Флинсом окольными путями коридоров Пирамиды, оставляя неосторожные прикосновения на нем в любых доступных местах, прижимал к стенам Пирамиды, когда их коллеги ратники могли быть буквально за углом. А в моменты особой, щекочущей нервы скуки, он наклонялся и выдыхал тихий, никому не слышный, но оттого еще более интимный стон прямо в ухо Кириллу, не видя того, как напрягается идеальная линия его челюсти. Последней точкой стало то, как Иллуга прижал светоносца к двери в своем же доме, хитро улыбнулся, грустным голосом поведав о том, как же он устал держать себя в руках. И, словно ставя точку в этом маленьком спектакле, он провел подушечкой большого пальца по чужим губам — губам, которые всегда были растянуты в дежурной улыбке. Вздохнул мечтательно, театрально. И решил, что с него хватит. Все равно никакой реакции. Никакого отклика в этом ледяном, неприступном море. Почти сразу, в течение одного удара собственного бешено колотящегося сердца, Иллуга осознал всю чудовищность своей ошибки. Реакция была. Мгновенная, сокрушительная, лишенная всяких полутонов. Его разум прояснился с болезненной резкостью в тот самый миг, когда собственное тело, лишенное воли, было с силой прижато к стене в прихожей. Не успев осознать, он почувствовал, как его подняли , отрывая от пола, после чего бедрами усадили на несчастную тумбочку, которая уже сто лет (правда ли что лет..?) стоит в доме парня как экспонат. — Флинс, нас ждут...— напоминает ратник, взмахивая указательным пальцем в сторону двери. Его запястье было перехвачено в мгновение ока. Кирилл отвел поднятую руку, но не оттолкнул. Нет. Он плавно, почти нежно потянул ее, заставив обнять его за шею, запрокидывая кисть Иллуги себе за затылок. Жест был одновременно и объятием, и захватом — Теперь неважно,— его шепот был горячим, влажным и обжигающе тихим, он проникал прямо в губы Иллуги, перекрывая все доводы, все мысли, весь остальной мир. Одна рука Кирилла, сильная и уверенная, плотно обхватила талию Иллуги, впиваясь пальцами в ткань мундира, и потянула на себя. Потянула так, что парень, сидевший на тумбе, съехал с нее, его ноги, меж которых были зажаты ноги Флинса, теперь едва касались пальцами холодного пола. Он повис в этом железном захвате, лишенный опоры, полностью зависимый от того, кто его держал. Вторая рука Флинса устроилась на его шее. Ладонь, все еще облаченная в тонкую, но прочную кожаную перчатку, обхватила ее. Пальцы поднялись выше, вплетаясь в пепельные пряди. Кирилл вжимал его губы в свои, размыкая их языком. Он вошел без спроса, как хозяин, возвращающийся в свои владения. Прошелся по внутренней поверхности зубов, по небу, вызывая непроизвольную дрожь, потом нашел его собственный язык и обездвижил его — просто силой, весом, абсолютной уверенностью. Иллуга издал звук, нечто среднее между стоном и хрипом, который был тут же поглощен, проглочен, украден этим поцелуем. Вторая рука Кирилла, про которую он уже успел забыть, выполняла поползновения в сторону его штанов. Пальцы скользнули под ткань, двинулись ниже, останавливаясь на кромке трусов. Иллуга что-то вопросительно промычал, едва не взвизгнув, когда ладонь прошла дальше, останавливаясь на ягодицах. В штанах было ужас как неудобно, но то, как пальцы Флинса прошлись по коже его задницы вызвало дрожь. Мычание стало чуть громче, когда пальцы скользнули меж половинок, аккуратно проводя по анусу. Сухо и неудобно, Иллуга даже не сомневается, что его не станут готовить прямо так. Даже если он и довел Кирилла, тот ни за что не причинит настоящие неудобства. Так и случилось — пальцы лишь намекнули на свое присутствие, прежде чем легко пропали из штанов. Иллуга, пусть у него и были закрыты глаза, ясно услышал знакомое шебуршание и звонкий звук стекла. Раздался едва слышный хлопок, прежде чем в нос ударил знакомый запах инеевого цветка. Рука исчезла из волос, пропала вслед за второй, и Иллуга услышал звук растекающегося по пальцам масла. Он таки оторвался от поцелуя, глубже глотая воздух, которого катастрофически перестало хватать. Кирилл не настаивал, давая ему лёгкую передышку, однако ратник точно чувствовал, как та самая вторая рука уже лежала у него на штанах с целью стянуть. Он чуть приподнялся с тумбочки, так, чтобы можно было стянуть нижнюю одежду, после чего ощутил чуть согретые пальцы на коже в том самом масле. Иллуга ещё глубже вдохнул, вскинул подбородок и вернулся к родным прохладным губам, чувствуя, как пальцы скользят меж ягодиц. Пальцы двигались методично и неторопливо. Один, облитый скользкой прохладой, осторожно, но настойчиво надавил на напряженное мышечное кольцо. Иллуга вздрогнул всем телом, его губы оторвались от губ Кирилла с тихим, влажным звуком. Он снова сделал глубокий, дрожащий вдох, упираясь лбом в плечо Флинса. — Спокойно, молодой господин,— голос Кирилла прозвучал прямо у его уха, низко и глухо, но уже без той леденящей ярости.— Прошу вас, расслабьтесь, вы же так хороши во всем. Легче сказать, чем сделать. Каждый нерв в теле Иллуги кричал о вторжении, о неловкости, о том, что они могут быть услышаны в любой момент, но пальцы Кирилла не останавливались. Они продолжали свое неторопливое, размеренное движение, растягивая, готовя, постепенно увеличивая нажим. Слабая боль была — непривычная, заставляющая мышцы живота непроизвольно сжиматься от собственного удовольствия, которое Кирилл ему приносил одним своим присутствием. Влажный поцелуй в висок, пока вторая рука вновь скользнула в волосы. — Вот так,— шептал Кирилл, и его голос вибрировал у самого уха.— Вы так хорошо справляетесь, молодой господин Иллуга, я в восхищении. Так открывается под таким неразумным мной... — Завались...— в ответ шепчет ратник, прикусывая сгиб пальца. Он дышал, сбивчиво и прерывисто, пытаясь подстроиться под чужой темп. Боль отступала, уступая место странному, давящему, но уже не такому болезненному чувству наполненности. Когда Иллуга почти привык к размеренным движениям пальцев, они исчезли. На секунду воцарилась пугающая пустота, и ратник невольно издал жалобный звук, цепляясь за плечи Флинса. Но тут же он почувствовал нечто большее. Тупой, горячий, податливый нажим в том же самом месте. Кирилл не спешил. Он входил микродвижениями, давая тканям привыкнуть, растянуться, принять его. Иллуга зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли искры. Это было... много. Очень много. Он тихо застонал, сжимая пальцами чужую одежду. Иллуга замер, его тело напряглось струной. Воздух застрял в легких. Он чувствовал каждую прожилку, каждый мускул, каждое биение пульса внутри себя. Это было всепоглощающе. Флинс вошёл до конца, замер, давая привыкнуть. Пальцы пригладили растрёпанные пряди, в некоторых местах наоборот спутывая между собой. Затем Кирилл начал двигаться. Медленно, почти лениво, вымеряя каждый сантиметр. Иллуга уже начал терять ощущение времени, места, начал забывать о двери и о том, что за ней, начал погружаться в этот плотный, сладкий туман… И тут за дверью явственно, громко и недовольно прозвучал голос его отца, Никиты: — Иллуга! Ты там вообще есть? Или тебя ветром унесло? Парень шикает, его тело снова напрягается, а голова резко поворачивается к двери. Он не помнит, задернул ли ее на щеколду, но проверять прямо сейчас было смерти подобно. Тогда то ратник и услышал смешок, тихий, едва заметный, будто бы для него одного. Руки Кирилла оставили его волосы, опустились ниже, к самым бёдрам, обхватывая их. Резкий толчок, от которого Иллуга прокатился по тумбочке. Он неосознанно крепче вжался в своего парня, поднимая взгляд полный ужаса. "Настолько довел?!" Вопросы и не были нужны — Иллуга изводил его неделю своими выходками, за что теперь и будет расплачиваться, видимо. Медленные, убаюкивающие движения сменились резкими, мощными, безжалостными толчками. Прежняя нежность испарилась, как дым. Теперь это был порыв, ураган, направленный на то, чтобы сломать, уничтожить самообладание. Каждое движение было прицельным, глубоким, выбивающим дух. Иллуга вскрикнул — высоко, невольно, и тут же вжался зубами в чужое плечо. Флинса это не смутило, он позволил прятаться в самом себе, пока ускорялся, менял угол, находил такие точки внутри, от которых темнело в глазах и подкашивались ноги. Стоны, дикие, животные, рвались из горла Иллуги, несмотря на все усилия. Слезы текли по его щекам от переизбытка ощущений, от стыда, от страха быть услышанным отцом, от невыносимого, стремительного нарастания чего-то в самой глубине. Ему это пиздец как нравилось. — Молодой господин, ваши стоны не делают ситуацию спокойнее,— раздался вкрадчивый шепот у самого уха, и Иллуга с садистским удовольствием отметил, как дрогнул голос Флинса. Ратник сильнее сжал мышцы ануса, вслушиваясь в тихое аханье, широко улыбаясь. Проигрывать он не собирался. Однако и Кириллу будто бы победа не нужна — ему было важно показать, что бывает с теми, кто выводит других из себя. Не то чтобы это поможет, скорее наоборот. Резкое движение бедер Кирилла потеряло намек на четкий ритм. Он словно споткнулся внутри него, и в этот миг голос, который всегда был эталоном контроля, сорвался в тихом, надломленном, совершенно невольном стоне. Это был не расчетливый шепот, а сдавленный, хриплый выдох прямо в самое ухо Иллуги — звук плотины, которая не выдержала и рухнула под напором недельного напряжения, насмешек и теперь — неистовой, отчаянной близости. Этот звук стал для Иллуги спусковым крючком. Его собственное тело, уже балансировавшее на самом краю, отозвалось мгновенной, оглушительной волной. Судорога прошла от самых пяток до макушки, выгибая спину, и он кончил с приглушённым плечом стоном. Сознание на миг уплыло в белую, слепящую пустоту. Он почти не почувствовал, как Кирилл, с еще одним тихим, уже глухим рычанием, выскользнул из него. В следующую секунду горячая, липкая волна выплеснулась ему между бедер, на внутреннюю поверхность напряженных мышц, еще подрагивающих от судорог. Это последнее, грубое и интимное, прикосновение заставило Иллугу снова мелко задрожать. Тишина стала слишком комфортной роскошью. Голос Никиты звучал уже где-то совсем далеко, на радость самого Иллуги. Он же выдохнул скопившийся от напряжения воздух. — Ого...— единственное, что ратник смог выдавить из себя со смешком, опуская руки.— По мне будто вездеход проехался на несколько раз. Кирилл оказался совсем вплотную, его руки скользнули по влажной от пота спине, после чего прижали к себе. — Молодой господин изволит не комментировать?— усмехается Флинс, утыкаясь носом в место между шеей и плечом, аккуратно лизнув следы пота на нем. — Феи живут с накопительным эффектом,— кратко смеётся Иллуга, обнимая того за шею.— Но ещё раз ты начнёшь такое вытворять, когда мой старик за дверью, я отправлю тебя объясняться с ним же. — Могу вам пообещать то же самое,— соглашается Флинс, понимая, что они ещё ни раз будут такое вытворять друг с другом.