Догнать иллюзию

      Эту пекарню Ландо нашел случайно – в первый же год после переезда в Монако, когда еще не знал, куда девать утро без тренировок. С тех пор она стала чем-то вроде якоря: неизменная, теплая, пахнущая сдобой и кофе. Он заходил сюда всегда в одно и то же время, брал почти одно и то же и уходил, не задерживаясь. Команда однажды вскользь упомянула, что Пиастри тоже облюбовал это место – но они никогда не пересекались. Монако маленькое, распорядок дня у обоих плотный, а случайность – штука капризная.       До сегодняшнего утра.       Знакомый сладкий аромат выпечки встретил его у самого порога. Сейчас это привычное место приятно заземляло, обещая желанный покой и легкость в предстоящем дне.       Норрис быстро пробежался взглядом по витрине. Улыбнулся девушке за кассой – та, разумеется, его узнала, но старательно делала вид, что в его появлении нет ничего особенного. Один из посетителей. Просто один из сотни, что сегодня побывают перед ней. В Монако это была норма: каждый встречный – либо чемпион, либо миллиардер, либо человек с обложки. Выделиться попросту невозможно. И именно это странным образом освобождало – хотелось расправить плечи. Даже прячась за темными стеклами очков и кепкой без лишних логотипов, он чувствовал: те, кто понимает, все равно считают. Они сами носят такую же.       Быстро озвучив заказ, Ландо запнулся лишь на секунду, когда дошла очередь до напитка. Месяц без гонок – не повод нарушать диету. Уже в первые выходные мая предстояло опуститься в кокпит и бороться: за команду, за себя, за те идеалы, которых он хотел бы придерживаться. Но что-то внутри настойчиво твердило: маленькое отступление не смертельно. Только в нем был бы сокрыт его неподдельный способ тосковать по одному человеку, которого он стоически сторонился после Японии, – множа в голове варианты извинений за то, о чем напарник даже не подозревал.       – Какао, пожалуйста, – наконец выдавил Норрис, и девушка кивнула с понимающей улыбкой.       Он занял столик у окна, откуда открывался вид на узкую улочку, залитую утренним солнцем. Пока ждал заказ, перебирал в голове аргументы в оправдание этой слабости. Просто напиток. Просто какао. Ничего личного.       Когда чашка с густым шоколадным напитком оказалась перед ним, Ландо на мгновение задержал дыхание. Пар поднимался тонкой струйкой, неся знакомый сладкий аромат. Он поднес чашку к губам, закрыл глаза и сделал первый глоток.       Теплота разлилась по горлу – мягкая, почти бархатистая. И в этот самый момент тень упала на его столик.       Ландо открыл глаза.       Оскар стоял прямо перед ним. Настоящий – не призрак воображения, не отголосок памяти. Бумажный стаканчик в руке, простая черная футболка, взъерошенные после пробежки волосы. Взгляд держал ровно, почти без интонации, но усталость все же была – тихая, спрятанная в уголках глаз.       – Я присяду? – скорее для порядка уточнил Пиастри, уже отодвигая стул.       Норрис лишь машинально кивнул. Австралиец опустился напротив, устроил свой кофе и зацепился взглядом за чашку перед напарником.       – Какао? – скорее констатировал Оскар, и в его голосе смешались легкое удивление и смешливое одобрение.       – Да, – коротко ответил Ландо, чувствуя, как легкий румянец коснулся щек. Сейчас он был словно ребенок, пойманный за воровством конфет. – Просто... захотелось.       Пиастри кивнул, сделал глоток своего кофе. Несколько секунд тянулось молчание, наполненное шумом пекарни – звоном посуды, приглушенными голосами, шипением кофемашины.       – Как тренировки? – начал австралиец, заходя с нейтральной территории. – Ты же оставался на лишний день в Уокинге...       – Да. – Британец чуть приободрился. – Хотел попробовать еще одну альтернативную стратегию. В Майями будет много обновлений, хочется взять от них максимум.       – После финала прошлого года от мыслей об американских трассах холодок по коже, – припомнил Пиастри, внимательно наблюдая за реакцией напарника.       – Надеюсь, на этот раз обойдемся без этого, – попытался хохотнуть Ландо, но звук вышел надломленным и выдал его с головой. Чего точно не хотелось сейчас – так это вспоминать о той пучине, что чуть не поглотила его в Лас-Вегасе.       – Извини, – тут же сообразил Оскар, стараясь свернуть к чему-то более будничному. – Так что насчет тестов новых элементов?       После этого беседа потекла в более спокойном русле. О предстоящем графике, о партнерских съемках, о пакетах обновлений. Все как обычно. Все как должно быть между напарниками. Но под поверхностью профессионального диалога скрывалось что-то невысказанное – тяжелое, как камень, непоправимо тянущий ко дну.       Пиастри допил кофе, прокрутил стаканчик в руках и поднял на Ландо заострившийся взгляд.       – Эти недели, конечно, нельзя назвать полноценным отпуском, но даже для такого режима ты выглядишь слишком уставшим, – осторожно проговорил австралиец.       – Все в порядке, просто не выспался, – Норрис почувствовал, как желудок скручивается в тугой узел. – Стараюсь держать концентрацию на работе.       – Работа... – повторил Оскар, и в его голосе слышался расчетливый скептицизм. – В МТСе на прошлой неделе ты тоже был очень сосредоточен на работе, когда я пытался поговорить.       Британец опустил взгляд в чашку с недопитым какао. От одного вида этой коричневой жидкости на языке теперь зарождалась горечь.       – Я не... – наконец попытался начать он, растягивая каждый звук.       – Не пытался меня избегать? – перебил эту паузу Пиастри. Тон оставался почти непроницаемым, но не угрожающим – и именно поэтому было только тяжелее. – Лан, мы напарники. Если что-то не так, об этом просто стоит сказать вслух.       – Да, напарники, – бездумно повторил Ландо. – Я просто... у меня...       Он обессиленно замолчал. Как ни хотел, сил закончить эту фразу не было. Особенно сейчас, особенно после всего произошедшего.       «У меня иллюзии с тобой. И в них такое, чего в реальности с тобой никогда не будет. И я чувствую за это столько стыда, что не могу прямо смотреть тебе в глаза», – услужливо подсказал внутренний голос.       От этой предельной честности с самим собой Норриса передернуло. Оскар чувствовал, что внутри напарника разгорается нешуточный конфликт, но по-прежнему не понимал его первоисточника. Поэтому все, что ему оставалось, – мерить британца сочувствующим, почти теплым взглядом, который говорил то, чего нельзя было произнести вслух: «Я рядом. Ты можешь положиться на меня».       – Со мной что-то не так? – наконец решился предположить Пиастри. – Или я делаю что-то не так? Прошу, скажи...       – Нет, Оскар. – Ландо вскинул голову, и все его мысли разбились об тоскливую темноту глаз напротив. – Ты самый лучший напарник, которого я мог бы пожелать. Просто... мне нужно разобраться в кое-каких вещах.       Австралиец кивнул – но было заметно, что этот ответ не устроил его в полной мере. Судя по всему, сейчас было еще не время.       Он поднялся, отодвигая стул, и его взгляд напоследок скользнул к чашке, в которую буквально вцепились пальцы британца.       Пиастри сделал шаг. Потом обернулся – словно вспомнил что-то или передумал уходить. Посмотрел на Ландо чуть дольше, чем требовала вежливость.       – Береги себя, Лан.       Не «увидимся». Не «удачи». Именно это – и Норрис не знал, были ли это просто слова или что-то большее. Стеклянная дверь закрылась за Оскаром мягко и бесшумно, а он смотрел вслед его силуэту, пока тот не растворился в утреннем свете за стеклом.       Потом опустил взгляд на чашку.       Какао было уже холодным. Ландо так и не допил его – да и не мог бы объяснить, зачем вообще заказал. Не потому что хотел какао. Он вообще не особенно его любил. Это он понимал с той самой секунды, когда слово само сорвалось с языка у кассы – и все равно не остановил себя. Просто иногда легче сделать вид, что это случайность, чем признать, что тянешься к тому, что в нем вдруг оказывается неожиданно мягким.       Он посидел еще немного – не потому что не хотел уходить, а потому что не знал, куда именно возвращается. Потом все-таки встал. Выйдя на улицу, Норрис окинул все вокруг особенно долгим взглядом. После этой короткой встречи душа начала рваться наружу, искать какого-то необъятного простора, чтобы вместилось в нем все то, чему не нашлось места внутри одного человека. И вдалеке, между недостаточно близко стоящими домами, было кое-что подходящее. Такое голубое, словно небо, но на земле.       Ноги сами понесли его к воде. Несколько поворотов – и вот причал: яхты по обе стороны мерно покачиваются на волне, капитаны снуют при деле. День выдался на удивление хорошим – не купальным, весенняя жара на берегу Лигурийского моря еще не пришла, но теплым, мягким, без лишних обещаний.       Ландо прикрыл глаза, вслушиваясь в будничную суету вокруг и в размеренный плеск моря, разбивающегося о берег прямо перед ним. Это убаюкивало, мягко увлекая и предлагая замереть здесь навсегда.       Ветер налетел внезапно – сорвал кепку с головы и унес. Британец даже не попытался ее поймать. Просто смотрел, как она кружится, падает, ложится темным пятном на воду – и течение медленно забирает ее прочь. Он смотрел, пока она не стала точкой. Пока не исчезла совсем. Море брало свое. И сейчас оно выбрало забрать частичку его.       Постояв еще немного, он все-таки решил, что пора возвращаться домой.       Прихожая встретила его неровными рядами кроссовок и командным худи, которое предпочитало быть всегда под рукой. Знакомое, понятное, кричаще яркое. За ним легко скрывалось и разочарование, и подлинная радость – его личный доспех от всего мира.       Бездумно, почти задевая углы, Норрис добрел до комнаты и просто упал лицом в кровать. Безумно утомительное утро. Месяц. Год. Все это было слишком большим и неподъемным. В прошлом году он думал лишь о грядущем триумфе, отгоняя мысли о том, что будет дальше. Главное – забраться на вершину. А если после этого с нее придется прыгнуть – это будет потом.       Потом наступило.       Какой-то животный звук замер у него посреди горла – и тут же растворился в подушке. Ландо плакал – и это было не то, к чему он привык. Не слезы облегчения, не благодарность судьбе за то, что худшее осталось позади и мечты оказались настоящими. Что-то другое поднималось изнутри – темное, незваное, – и он не мог понять, где оно началось.       Страх он знал. Отчаяние – тоже. Но это ощущение, будто что-то вспарывает его изнутри методично и без спешки, было новым. Он думал об Оскаре – и тут же обрывал мысль. Рассказать значило заставить его беспокоиться. А это было невыносимее любого разрыва, любого холодного молчания с той стороны.       Поэтому Норрис молчал. И убеждал себя, что так правильно. Пока нет слов – нет и чего-то непоправимого. Пока не названо – можно притвориться, что не такое огромное. Что почти терпимо. Что, может быть, пройдет само.       Сейчас он очень старался в это верить.       Меж тем в тонких лучах света, пробивавшихся между неплотно задернутыми шторами, словно из витавших пылинок начал материализоваться образ. Он невесомо расположился рядом с британцем на кровати и, посмотрев на него с неподдельным сожалением, позволил себе впервые осторожно коснуться его спины. И пока тело Ландо сотрясалось в надрывных рыданиях, иллюзия оставалась рядом – легонько поглаживая, не требуя ничего. Даже если ее не замечали. Даже если это ничего сейчас не значило.