Догнать иллюзию

      По губам Оскара пробежала абсолютно дьявольская улыбка. Ландо, распластавшись на смятой постели, удерживал в зубах футболку, сжав челюсти, и быстро двигал рукой вверх-вниз по набухшему члену.       Экран телефона, лежащего где-то среди смятых простыней, загорелся. На нем высветилось короткое сообщение: «Спасибо, ты тоже сегодня хорошо себя проявил. Не хочешь заглянуть ко мне?».       Но Норрис этого не видел.       Протяжный, истомный стон разбился о белоснежные отельные стены…       Часом ранее       Полулежа на кровати, Ландо медленно пролистывал фотографии на ноутбуке. Его медиа-команда попросила отобрать те, которые ему больше понравились, чтобы согласовать выкладку поста на будущей неделе. Это было даже весело – смотреть, какие варианты они предлагали. Но рука сама собой тянулась к его личному архиву. Туда, где лежали снимки, которые он успел сделать за несколько дней пребывания в Токио. Утром, днем, вечером. Этот город яркий в любое время суток. Завораживающий своей неповторимой энергией и ни с чем не сравнимой атмосферой.       В этих толпах был шанс затеряться, стать одним из тысяч, а не одним из двух. Тем, на кого вечно хотят сделать ставку, но в последний момент не выбирают. Здесь стать «не выбранным» было даже не горько, а скорее правильно. Ведь он снова провалился. 5-е место. Лишь 5-е место для действующего чемпиона мира – непростительно низко. Но ведь кто-то другой был на чаше этих весов. Тот, кто наконец ярко улыбался с подиума еще пару часов назад. И, пожалуй, эта улыбка стоила всех завтрашних порицаний в СМИ.       Сладостно прокручивая этот момент, британец монотонно продолжал нажимать на клавишу, в полглаза наблюдая за меняющимися фотографиями на экране. Сейчас казалось, что замершая жизнь на этих картинках ничего не стоит, ведь на них нет самого важного человека. Холодного и закрытого. Но все равно не нарушающего давних традиций.       Ландо вспомнил, как крепкие руки напарника скользнули по его корпусу, поддерживая после того пугающего урагана, с которым он столкнулся в Шанхае. И он прекрасно знал, что тогда в отеле Оскар ушел еще не скоро. Ведь давно научился делать вид, что спит, лишь бы понаблюдать за своим напарником, который каким-то образом преображался, когда понимал, что Норрис угомонился.       Британец бережно сохранил в своей душе тот момент, когда австралиец нерешительно замер возле его кровати. Да, он все-таки не остался тогда. Но уходил так пронзительно неспешно. Мог ли он просто бояться потревожить покой своего напарника? Безусловно. Потому что, даже возведя вокруг себя стены, Пиастри все равно умел оставаться участливым в особо сложные моменты. Но, кажется, это все равно говорило громче любых слов. По крайней мере, Ландо старательно хотел себя в этом убеждать.       Рука сама собой тянется за телефоном. Он быстро пролистывает список контактов. Так хочет отвлечься от этих попыток завернуться в тепло, порожденное его старательными самоубеждениями, что там, в Шанхае, что-то незримо переломилось. Это так тщетно и глупо. Норрис вновь открывает закрепленный диалог. Возле аватарки серый значок – «не в сети».       Надо что-то написать. Извиниться. Поблагодарить. Попросить…       «Или хотя бы просто поздравить?» – подсказывает внутренний голос. Да, точно. Пожелать хорошего вечера и напомнить, что это только первый подиум в этом сезоне. Первый и наверняка не последний.       Но как это будет восприниматься в чате, где последним сообщением все еще висит адрес того злополучного клуба? Безусловно, они обменивались сообщениями за эти дни, но это было в командном чате. А здесь… Здесь только то, что имеет смысл именно для них.       И все же сегодня, пожалуй, достаточно веский повод. Пальцы британца быстро запорхали над клавиатурой. Набрал, перечитал, поморщился. Слишком помпезно. Стер и набрал снова. Слишком отстраненно. Вновь под переделку. Утомительно, но надо было собраться. Написать что-то искреннее, но без лишнего давления. Подумав еще пару минут, перечитал третий вариант и шумно выдохнул, нажимая «отправить».       Телефон в сторону, все-таки он не влюбленный подросток, который нервозно будет ждать ответа, проверяя уведомления каждые тридцать секунд. Или по крайней мере хотя бы не так часто. Раз в три минуты будет в самый раз.       Стараясь не думать об этом, Ландо вновь погрузился в ноутбук, решив посмотреть еще более ранние архивы с фотографиями.       Прошлые Гран-при. Командные фотосеты. Немного дурацких смазанных снимков с телефона, на которых ему просто хотелось запечатлеть то, что по-настоящему стоило внимания, но тогда точно было не до камеры.       Он вновь пытается вернуться к отбору фотографий для публикации. Пролистывает кадр за кадром и вдруг его взгляд ловит странную перемену. Словно на фотографиях появляется то, чего изначально никогда не было. Сначала британец не понимает, что конкретно не так. Будто тени стали неестественными или кто-то добавил в цветокоррекции оранжевый подтон. И он судорожно начинает мотать снимки. Нажимает в очередной раз и замирает.       На экране была фотография, которую он точно видит впервые.       Они оба – он и Оскар – стоят под подиумом. Плечом к плечу. Австралиец в одной руке держал новый трофей, а второй обнимал его за талию, прижимая к себе. Голова Ландо лежала у него на плече, глаза прикрыты, на лице – расслабленная, почти счастливая улыбка.       Снимок был сделан так, словно кто-то третий запечатлел их в этот момент близости.       Но такого момента не было.       Сердце екнуло. Норрис сглотнул, отстраняясь от экрана. Пальцы дрожали, когда он закрывал папку. Наверное, просто случайность. Сбой. Может, файл поврежден или перепутан с чужим.       Он захлопнул ноутбук резким движением. Откинулся на подушки, прикрыв глаза ладонью.       В номере было тихо. Слишком тихо.       – Красивая фотография, – произнес чей-то голос рядом.       Ландо вздрогнул и резко сел. Оскар стоял у окна, опершись плечом о раму, скрестив руки на груди. Свет от уличного фонаря жалостливо пробивался, очерчивая его силуэт мягким сиянием. Он смотрел на британца спокойно, с легкой полуулыбкой.       По всему телу пробегает леденящая волна ужаса. Снова. Только не снова. Надо было ухватиться за реальность, и Ландо стремглав хватает телефон с тумбочки. Стремясь переключиться на разговор с Оскаром, в котором он уверен. И когда он видит возле имени контакта зеленый значок, Норрис уже готов издать победное восклицание. Сообщение доставлено и прочитано. Он практически впивается в корпус смартфона, словно это его последний спасательный круг.       Но меж тем в груди начинает зарождаться мольба: «Ответь. Ответь хоть что-нибудь». Но вместо этого зеленый огонек вновь сменяется серым. Телефон выскальзывает из рук раньше, чем британец успевает это остановить. Удар об пол – громкий и неловкий. Он подбирает его, проверяет экран машинально, видит трещину на углу и расползающуюся паутинку мелких сколов. Падение с такой небольшой высоты не заканчивается таким результатом. У кого угодно другого. Кроме Ландо. Фатальная случайность.       – Что. Тебе. Черт возьми. Надо, – из груди вырывается практически рык, когда Норрис сдается и переводит взгляд на образ.       Он уже не сомневается в том, что это именно галлюцинация. Ему больше не надо в этом убеждаться. Он знает наверняка.       Иллюзорный Оскар лишь наклоняет голову. Он уже переместился в кресло, сидя расслабленно, почти равнодушно. И это кажется таким подлинным. Никакого ответного выпада, просто тихое выжидание, пока Ландо прогорит в захлестнувших его эмоциях и успокоится сам собой.       Это бьет практически наотмашь. Оказывается, британец успел привыкнуть к тому, что у них нескончаемая конфронтация.       – Зачем ты здесь? – повторяет он, и в голосе уже затих рык и разлилась какая-то безнадежная усталость. – Что тебе надо на этот раз?       – Разве это важно? – вопросом на вопрос ответил фантом. – Ты же хотел, чтобы я пришел.       – Я не… – Ландо сглотнул, пытаясь собрать мысли в кучу.       – Точнее, нет, безусловно, ты хочешь, чтобы вместо меня был он. Но ты слабак, которому проще запереться в мире грез, – абсолютно будничным тоном констатировал образ.       Иллюзия поднимается со своего места и плавной походкой приближается к Норрису, изучая его с тем же спокойным вниманием, которое всегда сводило британца с ума.       – Это неправильно, – пробормотал Ландо, но голос звучал неуверенно даже для него самого.       – Что именно? – Фантом опустился рядом, его рука легла на простыню рядом с бедром Ландо. – То, что я здесь? Или то, что ты на самом деле рад этому?       Норрис не ответил. Не мог.       Оскар протянул руку и медленно провел пальцами по его щеке. Прикосновение было теплым. Осязаемым. Невозможным.       – Я не могу… – начал Ландо, но слова застряли в горле.       – Можешь, – прошептала иллюзия, наклоняясь ближе, губы почти касались уха британца. – Я же не настоящий, помнишь? Значит, это ни к чему тебя не обязывает.       Дыхание сбилось. Мир сузился до этого момента – до тепла чужого тела, до шепота, от которого по коже бежали мурашки.       – Ты не настоящий, – повторил Ландо, но это прозвучало не как утверждение, а как мольба. Как попытка убедить себя.       – Нет, – согласился Оскар, и в его голосе прозвучала странная, почти печальная нежность, а пальцем он аккуратно скользнул по подбородку Ландо. – Но разве это делает то, что ты чувствуешь, менее реальным?       И Норрис хотел бы сморщиться, отпрянуть, убежать как можно дальше. Но от своей собственной головы не убежать. Он усвоил этот урок еще в прошлом году. Остается либо научиться преодолевать самого себя, либо…либо сдаться. И, кажется, сегодня второй вариант звучит как никогда заманчиво. Ведь тот человек, ради которого он готов был бы сопротивляться, даже не удосужил его ответом.       Голова британца повисла все равно что в петле. Он уткнулся щекой в руку, которая все это время продолжала придерживать его за подбородок.       – Хороший мальчик, – тут же отозвался фантом, после чего добавил уже шепотом. – Даже жаль, что ты умеешь любить и его настоящего…       Ландо не ответил. Просто закрыл глаза. И это молчание образ считал точнее любых слов – медленно убирая руку с подбородка, но не отходя. Пальцы вновь скользят по щеке, по шее. Норрис чувствовал, что должен что-то сказать, остановить это, но слова вязнут где-то на полпути. Потому что настоящий Оскар сейчас не в сети. Потому что экран телефона остается непроницаемо темным. Потому что сопротивляться собственной голове – это самая изматывающая работа на свете, и сегодня у него просто не осталось на это сил.       Тишина в комнате становится гуще. Давит на грудь, заставляет вдыхать чаще, потому что начинает не хватать воздуха, пульс разгоняется. Он рядом, даже если ненастоящий. Главное, что расстояния не существует. Хотя бы здесь. В этот короткий миг.       И Ландо ненавидит влияние, которое это оказывает на него. Ненавидит, что мозг отказывается проводить грань между реальным и иллюзорным. Тело – тем более.       – Ты так долго этого хотел, – прошептал Оскар, губы двигались у самого уха Ландо. – Почему ты не позволяешь себе просто взять это?       – Потому что… – Дыхание сбилось. – Потому что это невозможно.       – Но я здесь. Разве этого недостаточно? – после короткой паузы. – Посмотри на меня.       И он поддается. Точка невозврата оставлена далеко позади. Сейчас ему это действительно нужно. Даже если это ошибка. Даже если это всегда было ошибкой – смотреть прямо в глаза, отринув последнее напоминание о том, что это лишь мираж. Ведь глаза были правильными. Темными. Словно радужка стала того же цвета, что и зрачок. И взгляд был исполнен внимательности. Не изучающей, не оценивающей, а живой.       – Вот так, – в голосе скользит одобрение, легкое, не обязательное. И от этого по телу британца словно проносится импульс.       Пальцы иллюзии наконец соскользнули по шее к ключицам, но не ниже. Оскар отступил. Ландо дернулся следом.       – Я не могу. Ты знаешь, – опускаясь обратно в кресло, подчеркнул фантом.       Норрис знал. Он держал это в голове даже сейчас. Это было заложено в природу того, чем являлся этот образ перед ним. Он мог говорить сумасшедшие вещи голосом Оскара, смотреть вот так, что кровь в жилах начинала закипать, касаться, но едва, словно холодок пробегал по коже в этих местах, оставляя после себя почти ожоги. Но у всего был предел. И то, что сейчас нужно было Ландо, находилось далеко за этим пределом.       Он выдохнул сквозь зубы, и сорвавшееся с губ было самым искренним, что он говорил за этот вечер:       – Не оставляй меня. Мне нужен хотя бы этот голос.       – Я не исчезну, но ты должен быть честным с собой до конца, – Оскар чуть наклонил голову.       Британца пробило этим низким тоном с хрипотцой, которая появлялась у настоящего Оскара только поздно вечером.       – Ты же чувствуешь, как это тепло начинает тебя ломать. Не сопротивляйся, – с едва уловимым нажимом проговорил фантом.       Норрис знал, о чем он, чувствовал, как стало неуютно от реакции собственного тела уже какое-то время. Как предательски натянулась ткань шорт.       – Следуй за моим голосом. Отпусти себя, – продолжал подталкивать образ.       И эта фраза была подобна легкому толчку, Ландо откинулся на подушки, прикрывая глаза.       – Вот так. Что ты чувствуешь?       – Жар, – короткий ответ соскользнул с едва приоткрытых губ Норриса.       – Где он ощущается ярче?       – Там…внизу, – неуверенно признался Ландо.       – Да, молодец. Сосредоточься на этом ощущении.       Рука британца сама скользнула к животу, под футболку, к неровно вздымающейся груди, а потом потянулась вниз, к резинке шорт.       Его пальцы дрожали, когда он потянул их вниз. Ткань медленно сползала, обнажая бедра, а затем и набухший член, напряженный от желания, которое он так долго подавлял.       – Не торопись, – мягко сказал фантом.       Норрис чувствовал, как сердце колотится в груди, как кровь пульсирует в висках. Это было унизительно – подчиняться собственному воображению. Но сейчас это ощущалось каким-то запретным освобождением, которого он так страждал и боялся одновременно.       – Ты такой потрясающий. В этой наготе не только физической, но и душевной.       Пальцы Ландо дрожали, когда он обхватил свой член. Прикосновение было почти болезненным от напряжения, которое копилось в нем все это время. Воздух в комнате казался густым, насыщенным его собственным стыдом и желанием.       – Медленнее, – голос иллюзии стал жестче.       И британец последовал этому, практически не отдавая себе отчета. Очередное движение выбило из него сдавленный стон, и он прикусил щеку, чтобы быть тише.       – Не стоит сдерживаться, – слова Оскара были столь пронзительными, что Норрис ощущал их словно прикосновения. – Я здесь только для тебя.       Ландо зажмурился, пытаясь представить, что это настоящий Оскар сидит сейчас перед ним. Что темные глаза наблюдают за каждым его движением, что он сорвется к нему, коснется губами шеи, торса, рук...       Но нет. Всего этого не было. Только голос. Только образ.       Он ускорил движения, пытаясь заглушить мысль о том, насколько это жалко – мастурбировать под руководством собственной галлюцинации. Но тело не слушало разума. Оно отвечало на каждый мягкий приказ, на каждое одобряющее замечание.       – Ты такой красивый. Такой податливый. Мой. Только мой.       От этого по спине Ландо пробежала волна исступления. Но он все равно не хотел сдаваться полностью и свободной рукой быстро подтянул футболку к шее, зубами впиваясь в самый ее край.       Этот фантом слишком хорошо играл на том, что было ему надо. И это пугало. Пугало и завораживало одновременно.       – Продолжай, – подтолкнул Оскар, не став противиться недавним действиям.       Ландо ускорил темп, движения становились все более поспешными и рваными. Это было пучиной отчаяния, в которую он несся на огромной скорости, и не оставалось ничего, кроме как наслаждаться этим мгновением полета, прежде чем он расшибется о реальность.       – Вот так, – прошелестело так близко, словно образ навис над ним и выдохнул эти слова ему в лицо. – Отдайся мне полностью…       Ландо резко распахнул глаза. Иллюзия находилась на прежнем месте, и по губам, которые принадлежали Оскару, пробежала абсолютно дьявольская улыбка. Этот раунд был за миром грез, и они оба это знали. Но Норрис, распластавшийся на смятой постели, удерживал в зубах футболку, крепко сжав челюсти, и продолжал быстро проводить рукой вверх-вниз по набухшему члену.       И в этот момент экран телефона, лежащего где-то среди смятых простыней, загорелся. На нем высветилось короткое сообщение: «Спасибо, ты тоже сегодня хорошо себя проявил. Не хочешь заглянуть ко мне?».       Но британец сейчас об этом даже не подозревал. Он был в шаге от завершения, ему нужно было лишь…       – Кончи для меня. Покажи, как горячо ты готов его возжелать!       Ткань выскользнула изо рта Ландо, и протяжный, истомный стон разбился о белоснежные отельные стены…