Догнать иллюзию

      Оскару показалось, что он только вылез из болида в Монако, моргнул – и его тут же засунули в самолет до Испании. Двойники бездушно утомительны.       Но, к удивлению, это сейчас не вызывало такого большого отторжения, как прежде. Потому что за прошедший месяц он понял и принял одну важную вещь: во что бы то ни стало надо разгадать тайну Ландо, которая словно окружила его путами безмолвия в этом сезоне. И самое важное для этого – находиться как можно чаще с объектом своих исследований. Не потому, что это было чем-то бесконечно важным, а потому что больше всего на свете Пиастри не любил нелогичные вещи. И, может быть, самую малость недолюбливал Карлоса… Такого яркого испанца, чей характер так хорошо сочетался с энергией его напарника. Такого самоуверенного пилота Вильямс, который прежде был рядом с Норрисом, когда Оскар еще наблюдал за ним через экран телефона. Такого беззастенчивого, что позволял себе класть руки на плечи британца прямо посреди паддока в Монако. И, наверное, о последнем австралиец и не узнал бы, если бы не вышел перевести дыхание перед второй практикой в прошедшую пятницу. Но что, в целом, это решает. Он просто завидовал этой свободе Карлоса. Свободе, которую он никогда не мог себе позволить.       Раздумывая над этим, его взгляд самопроизвольно скользнул к напарнику, который всецело был погружен в свой телефон, буквально растекшись по креслу. Кудри на макушке чуть взъерошены, усы, которые он опять начал отращивать, и проступающая под загорелой кожей вена на напряженной руке.       «Интересно, когда у него следующий самостоятельный рекламный контракт?» – мысль скользнула сама собой, и Оскар чуть нахмурился, поймав ее за хвост. Какое ему вообще должно быть дело до этого… Да, фотографии выйдут, наверное, как и всегда, отличными. Ландо будет сиять и восхищать миллионы своих фанатов, которые напишут кучу восторженных комментариев. Может быть, и ему стоит написать один – это же обязательно окажется в топе. Все будут понимать, чье мнение относительно Норриса здесь приоритетное.       Пиастри в последний момент остановил себя от желания тряхнуть головой, прогоняя странные навязчивые мысли. Сам не замечая того, что Ландо уже какое-то время поглядывает в его сторону, чуть приподняв бровь и тихо посмеиваясь.       – Оск, ты чего? – поняв, что напарник вернулся в реальность, тут же спросил он.       – Задумался о предстоящем уикенде просто, – ложь сорвалась с языка слишком быстро и легко.       – По твоему выражению лица могу сказать только одно – не верю, – продолжил потешаться Норрис.       – Я тебе тоже часто не верю в последнее время, но это же ничего не меняет.       Пауза получилась на секунду длиннее, чем должна была бы. Оскар услышал собственные слова как будто с небольшим запозданием – и сразу понял, что это прозвучало не так, совсем не так, как он хотел. Точнее, он вообще не хотел этого говорить.       – Ландо, я не…       – Нет, все нормально, – британец уже погрузился обратно в телефон, и его голос прозвучал ровно. Слишком ровно.       Оскар открыл рот и закрыл его снова. Объяснить – что именно? Что он имел в виду что-то другое? Но что именно – он и сам не знал. Вот в чем проблема.       Остаток перелета прошел в тишине. А когда дверь самолета распахнулась, в лицо ударил опаляющий жар – и Пиастри почему-то подумал, что уикенд будет труднее, чем он рассчитывал. И, возможно, проблема будет совсем не в трассе.       Но стоило им оказаться в паддоке, Ландо словно забыл о неудобном диалоге и просто стал собой: шумным, улыбчивым и невыносимо липучим. Это было до странного легко с его стороны. Оскар не мог понять, радоваться этому или нет. Та фраза в самолете, которая сорвалась помимо воли, застряла в нем осколком – ждала, пока он найдет для нее место. А Норрис, судя по всему, уже нашел для нее ничто.       Находиться в болиде на трассе Барселоны было все равно что нырнуть в жерло вулкана, и самое ужасное – даже этот Гран-при не был самым жарким в их календаре. Поэтому пора было привыкать к ощущению, что тело словно иссыхает, а пот норовит застлать глаза. Но от этого каждый раз, когда надо было выныривать из кокпита, это ощущалось как новое рождение, а если кто-то из механиков протягивал охлаждающий жилет, буквально источавший мороз, можно было растаять от блаженства.       В таком настрое прилетела пятница. Оскар оставался вполне доволен найденными настройками и работой, которую проделала его половина гаража. А возвращаясь в отель, самозабвенно нежился в холодном душе, шум которого неизменно возвращал его к тем минутам на катере в Монако.       Он помнил, как каждый луч закатного солнца аккуратно отражался в зеленовато-голубых глазах его напарника. Помнил слишком хорошо – ведь привычка быть внимательным к деталям была его естественной частью и не покидала даже за пределами трассы. Только в тот момент на катере во взгляде Ландо было что-то большее. Что-то, что Пиастри не умел классифицировать. Он привык к тому, как британец смотрит на публику, на камеры, на Карлоса. Но тогда Ландо смотрел на него – и в этом взгляде не было ничего из перечисленного. Ни игры, ни дистанции. Словно он увидел его по-другому… по-настоящему.       Именно это воспоминание отчего-то окрашивалось тревогой. Не сам момент – то, что он в нем почувствовал в ответ. Пока австралиец не мог назвать это точнее, поэтому аккуратно сложил в «личное дело» по своему расследованию. Туда же, где лежала фраза из самолета, которую он так и не объяснил.       График на субботу был тривиален и четко рассчитан по минутам. Первая практика – отлично: на быстрой попытке Оскар показал второе время, отстав от Рассела на две десятых. Явно не квалификационный отрыв, но многообещающий, учитывая, что все остальные отставали еще больше. Дальше надо было выйти на фанстейдж вместе с пилотами Кадиллак. Немного поотвечать на вопросы фанатов, немного поулыбаться. Но это не «его трасса», так что скорее всего надо будет просто стоять рядом с Ландо, который заберет все внимание на себя и будет блистать, как свежевычищенная монета.       В целом все шло по сценарию, который в своем воображении составил Пиастри, ровно до момента, как он услышал от одной из фанаток злополучное имя «Карлос» – и улыбка вновь расцвела на губах напарника.       – На самом деле, на днях мы с Карлосом разговаривали и пришли к выводу, что однажды в Формуле-1 у нас будет воссоединение «Карландо», – посмеиваясь ответил Норрис. – Через несколько лет. Может, через пять-шесть…       Оскар старался удерживать каждый мускул на своем лице в исходном положении, но в горле появился горьковатый привкус, и он сглотнул, теряя контроль. На секунду. Всего на мгновение. В его глазах проскользнули пренебрежение и возмущение. Но он уже знал цену этой оплошности – камеры сотен фанатов снимали их с разных углов. Это заметят. Это обсудят.       Но вдруг его отпустило. Может быть, так даже к лучшему? Может быть, Ландо, который не заметил этого сейчас, увидит потом в обсуждениях фанатов. Слишком много места Карлос стал занимать рядом с ним.       А ведь сам Оскар еще пару месяцев назад сказал: «Мы действительно собираемся состариться вместе». Он выбирал его. Да, Ландо был его единственным напарником в высшей лиге. Но он мог лукавить в этом вопросе – узнавать, как может быть с другими, он и не хотел. С британцем было удобно, даже при всем его непостоянстве и сумасбродности. Пиастри привык к этому.       В конце концов, австралийцу не дали остаться незамеченным – нашелся вопрос и для него, так что пришлось покинуть пределы своих размышлений и вернуться к происходящему на сцене. И уже подбирая наиболее аккуратную формулировку для ответа, он заметил, как на него смотрит напарник. Словно и не говорил ни про какого Карлоса минуту назад. Очень радушно и почти восхищенно. Что же, да, Норрис если и отходчив, то отходчив во всем. Сказал – и тут же забыл. Это заставило Оскара на мгновение усмехнуться.       

***

      Ландо уикенд казался настолько жарким и насыщенным, что он валился с ног, как только переступал порог своего отельного номера. Никаких иллюзий. Никаких снов. Никакого самокопания. Это ощущалось почти блаженным.       Если бы не Оскар, который, казалось, периодами готов достать лупу, а то и микроскоп, чтобы рассмотреть его в деталях. Конечно, такое пристальное внимание с его стороны скорее претило, но все же временами заставляло тревожиться. Потому что Пиастри от аккуратных вопросов начал переходить к активным действиям. Активным по меркам Оскара, конечно же. И от всей этой атмосферы Ландо казалось, что он просто хочет сорваться и отключить мозг совсем. А когда такие моменты происходят, он становится самым любвеобильным человеком на свете. И это было определенной стадией напряжения. Потому что последние месяцы он стоически не мог расслабиться в банальном, физическом смысле. А тут Оскар, который готов залезть на него, вскрыть ему череп и посмотреть, какие мысли крутятся в голове британца. А Ландо хотелось бы, чтобы австралиец лез на него совсем в другом порыве.       От последней мысли Ландо горестно застонал и перевернулся. Надо поспать. Просто поспать.       Но в голове была каша из злополучного момента на катере в Монако, странного вопроса во время перелета – ведь Оскар что-то имел в виду, что-то конкретное, и его «ничего не меняет» повисло неразрещенным, – пристальных взглядов, которыми полнились дни с прилета в Барселону, и того выражения лица, которое Ландо не должен был видеть во время фанстейджа, но видел.       Британец подозревал, что Оскару не очень симпатизирует Карлос, но в этот раз тот словно и не пытался этого скрыть, а совсем наоборот. Потом еще квалифицировался только седьмым, хотя на всех практиках буквально подчинял трассу. У него стопроцентно был отличный настрой и идеально выверенные настройки. Да, Скудерия и серебряные стрелы прибавили, но Пиастри уступил даже обоим быкам.       Ландо нахмурился, не веря тому, к каким неожиданным выводам приходил. Неужели именно он испортил настроение своему напарнику. И чем? Глупыми словами про Карландо. Нет, это было настоящим бредом сумасшедшего. А с другой стороны – кем он был в этом сезоне со своими галлюцинациями. В первый раз он решил, что это будет его поблажкой по отношению к самому себе. И от всей этой ситуации на губах появилась улыбка. Он задел мистера Пиастри словами про Карлоса. Какая глупость. Но приятная.       Он наконец погрузился во тьму.       Воскресная гонка преподнесла Норрису пару приятных сюрпризов, главным из которых, безусловно, стал подиум – да еще и с тремя британскими флагами за спиной. Как позже заметил Рассел: «Первый за последние 60 лет». В целом это ощущалось как луч света в царстве затмения последних уикендов. И стоять на подиуме, даже на самой нижней ступени, было безумно приятно.       Он прошелся по собравшейся внизу толпе, и его взгляд зацепился за того, кто находился чуть поодаль от остальной команды, но был ее неизменной частью – в том же ярко-рыжем цвете. Оскар. Он смотрел пристально, почти обжигающе прямо. Поняв, что его заметили, он чуть кивнул, и на губах расцвела многозначительная улыбка. У Ландо перехватило дыхание. Весь мир сузился до одного человека там, вдалеке. Пиастри поднял руки и аккуратно хлопнул. Один раз. Второй. Третий. Но затем прикоснулся средним и безымянным пальцами к губам. Задержав на пару секунд, скользнул к подбородку и шее. По спине британца пробежали мурашки. Так открыто и показательно вести себя в толпе было за гранью безумия. Но в то же время так восхитительно.       Только вместо того, чтобы поддаться на эту провокацию, Ландо чуть поспешно отвел взгляд.       Просто очередная провокация от иллюзии... Ведь Оскар на пятом месте. Он уже в пресс-центре, где камеры, микрофоны и взвешенные слова. Аккуратный, сосредоточенный, правильный. Не тот, что стоял под подиумом и делал жесты, от которых перехватывает дыхание.       Последние ноты гимна растаяли в воздухе. Норрису протянули заслуженный трофей, который он почти тут же отставил в сторону, подхватывая увесистую бутылку шампанского. Только взгляд скользнул к тому месту. Никого. Конечно. Но он все равно оказался этим обескуражен настолько, что не ударил бутылкой об пол, как делал обычно, а просто встряхнул ее, направляя фонтан в сторону Льюиса и Джорджа.       Улыбаться. Просто улыбаться. И оставить немного на дне, чтобы потом пригубить одним глотком, остужая вспыхнувшее сердце.