Мизерикордия

Имена из тетради Снейпа прокручивались в голове Гермионы бесконечной лентой, вытесняя пункты устава и министерские инструкции. Если приложить усилия и выстроить аргументацию на прецедентах пятидесятилетней давности, составить ходатайство об отзыве запрета на профессиональную деятельность для Киллиана станет делом техники. Чистая юридическая эквилибристика. Но главной проблемой было время. Ей нужен был веский повод, чтобы исчезнуть из Департамента правопорядка в середине дня. Кроули ждал новостей о том, что она откопала в Тупике Прядильщиков, а ей как воздух нужны были сведения по делу Варда. Она чувствовала себя вором, который пытается вынести из Министерства не золото, а крупицы правды. Гермиона так глубоко ушла в планирование своего «побега», что, войдя в кабинет, едва не снесла пухлую женщину в съехавшей набок шляпке, которая в ужасе пятилась от стола Моргана... — У меня нет времени, мистер Эпштейн, ваши шуточки потерпят! — рык Говарда Моргана вырвал Гермиону из размышлений о Кроули. Шеф следственного отдела выглядел так, будто провел ночь в обнимку с дементором. Его перо яростно вколачивало точки в пергамент, едва не прорывая его насквозь. — Какие шуточки?! — взвизгнул Эпштейн (Гермиона только сейчас поняла, что это мужчина в крайне нелепом сюртуке). — В доме невозможно жить! У меня трое детей! — А у меня семья из четырёх мертвецов в Уэльсе, чуете разницу? — Морган наконец вскинул взгляд, и его глаза, налитые кровью от недосыпа, заставили посетителя поперхнуться воздухом. Заметив Грейнджер, Говард выдохнул с таким облегчением, будто увидел ангела милосердия. — О, Грейнджер! Вот вам и следователь. Она молодая, нахрапистая, разберется в вашем бардаке. В этот момент в кабинет вплыл Джонатан Мур. В одной его руке была зажата картонная коробка, от которой шел умопомрачительный аромат свежей выпечки, а во второй — надкушенный эклер, с которого на безупречно чистую мантию грозила упасть капля заварного крема. — И ты, Джонатан, тоже пойдешь, — отрезал Морган, указывая на Мура обломком пера. — Составишь компанию Грейнджер. Мур подавился. Закашлялся, смешно раздувая щеки, и принялся судорожно стряхивать прилипшие крошки с груди. — Мне ещё отчеты писать, Говард! Давай без этих выкрутасов, до конца месяца десять дней, у меня завал... — Я сказал — пойдешь с Грейнджер! Морган схватил плащ и значок со стола и вылетел из кабинета с такой скоростью, что поднятый им вихрь сорвал пару листков с бумагами. — Какого черта он такой дерганый? — проворчал Мур, когда они аппарировали в Книтон. — Пенсионный возраст повысили? Не зная, что ответить, Гермиона на ходу преобразовала мантию в лёгкий непромокаемый плащ. Её раздражало, что этот вызов рушит её планы на Лютный, но работа была работой. Книтон, облачённый в золото и багрянец, окутал их пронизывающей осенней сыростью. Местом действия стал обычный дом на окраине, один из тех, что маглы называют «уютными семейными гнездышками». Джонатан Мур наконец решился спросить у мужчины, шедшего впереди: — Мистер Эпштейн, вы всё же уточните, в чем срочность? Мы, вообще-то, следственный отдел, а не служба дезинсекции. — Проще увидеть, чем объяснять, — мрачно отозвался хозяин, подводя их к калитке. Гермиона и Мур переглянулись. По лужайке, лениво перекатываясь с боку на бок, ползали садовые эльфы. Они были пьяны в драбадан. Один из них, икая, пытался выкопать траншею столовой ложкой, двое других вяло перебрасывались комками грязи. — Пока выглядит не так уж и страшно, — осторожно заметила Гермиона. Но стоило Эпштейну распахнуть дверь в гостиную, как она замерла. Одна из стен была выломана, словно по ней ударили тараном, а по осыпавшейся штукатурке, плавно колышась, были развешаны разноцветные... — Что это за хрень? — с искренним отвращением спросил Мур, кончиком палочки указывая на один из предметов. В тот момент Гермиона ощутила, как краска заливает её лицо. — Это дил... Игрушки для взрослых, Джонатан. Магловские. Мур нахмурился, вглядываясь в «игрушку»: — Зачем маглам такие страшные палицы? Они ими сражаются? Она предпочла проигнорировать вопрос. На полу виднелись следы чего-то огромного и коричневого. Запах в комнате стоял соответствующий. — Что здесь произошло, мистер Эпштейн? — Утром я обнаружил здесь слона! — сорвался на крик хозяин. — Настоящего африканского слона! И следы его... сытого присутствия! Гору дымящегося дерьма и пролом в стене! А неделю назад на заднем дворе тролль совокуплялся с какой-то гадиной... Клянусь, это был василиск или келпи! Детей пришлось увезти к брату в Ноттингем! Эпштейн рванул дверь в ванную. — Видите?! Увернувшись от пролетающих по воздуху тарелок, они заглянули внутрь. В ванной, уютно устроив хвост на бортике и пуская пузыри во сне, мирно спала русалка. Рядом на кафеле валялась пустая бутылка из-под коллекционного рома. Стараясь не смотреть на чешуйчатый хвост, свесившийся с края ванны, Гермиона придвинулась к Мура и шепнула на ухо: — Знаешь, в мой первый день в отделе я наткнулась на папку со свидетельствами о... — она запнулась, подбирая слова, — о межвидовых утехах троллей и василисков. Я была уверена, что это бредни городских сумасшедших или чья-то глупая шутка. Мур, не отрывая взгляда от спящей русалки, задумчиво почесал затылок кончиком палочки. — Порой грань между бредом и реальностью бывает тоньше, чем бюджет нашего отдела, — он повернулся к хозяину дома. — И давно она так... дрейфует? — К ней у меня меньше всего претензий, — проворчал Эпштейн, с грохотом закрывая дверь в ванную, словно боясь, что русалка может проснуться и потребовать ещё рома. Мур понимающе хмыкнул, проводив дверь взглядом, в котором читалась странная мужская солидарность. Они двинулись дальше по коридору. Из кухни доносилось дружное, довольное похрюкивание — судя по звукам, там обосновалось не меньше десятка свиней, которые явно чувствовали себя хозяевами положения. Над головами следователей, пискляво хохоча, пронеслось облако синих пикси, обстреливая их кусочками подсохшего пудинга. Увернувшись от очередной «атаки», они наконец вышли на задний двор. Всё пространство было завалено горами мусорных мешков, словно какой-то безумный великан решил снести сюда отходы со всей округи. Посреди этого зловонного лабиринта стоял небольшой каменный фонтан, в чашу которого, пошатываясь, мочилась парочка осоловевших лепреконов. Судя по их счастливым лицам, золото в конце радуги их больше не интересовало. — И давно это началось? — Гермиона решительно выхватила блокнот, стараясь абстрагироваться от запаха. Перо быстро залетало по бумаге, фиксируя масштаб бедствия. — Вы вызывали Группу зачистки случайного волшебства? Эпштейн, с омерзением отпихнув в сторону пакет, из которого подозрительно пахло тухлой рыбой, понуро опустился на край перевернутой садовой скамьи. — Вызывал. Они каждый день приезжают, как на работу. А что толку? Палочками помашут, мусор исчезнет, русалку в озеро оттащат... А на следующее утро — новая напасть. То слоны, то тюлени на крыше. Услышав слаженный пьяный хор, Гермиона подняла глаза от записей. Лепреконы, выстроившись в подобие шеренги у фонтана, затянули, помахивая бутылками: *«В кабачок к нам приходила с ордером, а не за пивом,* *Одна девка из авроров жезл магический искала.* *Мы собрались всей ватагой, чтобы сделать всё красиво,* *Подсобить в нелёгком деле, чтоб она не тосковала.* *Мы достали свои жезлы и пристроили их лихо —* *Она сразу подобрела, на мгновение притихла!»* Мур, багровея, вскинул палочку. Выпущенное им заклинание пролетело сквозь пляшущих лепреконов, не причинив им вреда. Те лишь синхронно отскочили в сторону, не сбившись с ритма, и завели финальный аккорд: *«Министерская шалава так орала, так стонала,* *До утра потом молила напихать волшебных палок!»* Когда засранцы закончили свой похабный хит и принялись шумно отхлёбывать из горлышек, Гермиона, даже не моргнув, снова опустила взгляд в блокнот. — И всё-таки, мистер Эпштейн, — как ни в чём не бывало повторила она, — как давно это началось? И сколько лет вы владеете этим домом? — Больше десяти лет назад купил, — Эпштейн обвёл безнадёжным взглядом свои владения. — Это было лучшее приобретение в моей жизни. Тихое место, виды — загляденье. За всё время ни одной крысы, ни одного крота. Сорняки не росли, зато всё остальное пёрло как на дрожжах. Он шмыгнул носом, пнув пустой пакет из-под чипсов, который тут же попытался укусить его за ботинок. — Пару недель назад меня повысили, у жены дела в чайной лавке в гору пошли... Решили, в общем, шикануть. Облагородить задний двор. Выкорчевали старую ежевику, спилили сухой вяз, снесли развалюху-сарай на задворках. Только поставили фонтан и беседку, как началось вот это... Мур, всё это время хранивший мрачное молчание, внезапно переступил с ноги на ногу и коротко бросил: — Грейнджер, я в туалет. Скоро буду. Гермиона лишь кивнула, провожая его взглядом, и снова повернулась к хозяину. — Мистер Эпштейн, эти... фокусы происходят только у вас, или соседи тоже жалуются? — Только здесь! — взвизгнул тот, едва не плача. — Это проклятие, я уверен! Завистники наслали. В отделе прессы есть одна, Хэзер Маккарти, вечно на меня смотрит так, будто я ей галлеонов должен. Вредная баба, точно она... Договорить он не успел. Из дома донёсся яростный вопль Мура, грохот разбитой керамики и звуки тяжелой борьбы. Гермиона, мгновенно выхватив палочку, на всех парах влетела внутрь. Картина, представшая перед ней в ванной, заставила бы покраснеть даже бывалого аврора. Посреди разгромленного санузла стоял Мур с расстегнутыми штанами. Под его левым глазом на глазах наливался сочный фиолетовый бланш. У его ног, в глубоком нокауте, лежал водяной чёрт. Пальцы на перепончатой лапе существа были вывернуты под неестественным углом. — Эта тварь... — Мур тяжело дышал, пытаясь совладать с ширинкой, — кинулась на меня прямо из унитаза! ИЗ УНИТАЗА! Он сплюнул на пол рядом с тяжело сопящим уродцем и с видом оскорблённого достоинства повернулся к выходу, на ходу застёгивая ремень. — Ты как хочешь, Грейнджер, а я пошёл опрашивать соседей. Толку от нас здесь ноль. Того и гляди оставят без самого ценного. Когда спина Мура скрылась за дверью, Гермиона решила не терять времени и осмотреть второй этаж. Едва она ступила на первую ступеньку, как дом содрогнулся от омерзительного визга. Звук был настолько пронзительным и резким, что Гермионе мгновенно вспомнилось золотое яйцо, которое Гарри когда-то пытался вскрыть в гостиной Гриффиндора — то тонущее в воде рыдание, то переходящее в ультразвуковой скрежет. — Да иду я, иду! — устало и раздражённо проворчал Эпштейн, даже не вздрогнув. Он поплёлся в сторону кухни, бормоча под нос: — Где-то там должен был остаться бурбон... Потерпи, дорогая, сейчас принесу. Решив, что хозяин сам как-нибудь разберется с похмельной истерикой русалки, Гермиона поднялась наверх. Вторая дверь слева оказалась детской. Комната буквально кишела слизнями — жирными, склизкими тварями размером с упитанную домашнюю кошку. Они лениво переползали через разбросанные игрушки, оставляя за собой едкий флуоресцентный след. Гермиона захлопнула дверь, с трудом подавив рвотный позыв. В следующей комнате было тише, но не спокойнее. Прямо на полу, в кругу, сидели трое полупрозрачных призраков. Они сосредоточенно двигали указатель по доске Уиджа, время от времени негромко споря о результатах. Громко кашлянув, Гермиона решила привлечь к себе внимание. Призраки неохотно подняли на неё пустые глазницы. — Как давно и откуда вы здесь появились? — спросила она, стараясь придать голосу министерскую твердость. — Всего пару дней как, — проскрежетал беззубый дух, одетый в лохмотья викторианской эпохи. — Бетти сказала, место шикарное. Запущенное. Всем на него наплевать, никто не гонит. Живи — не хочу. Она зацепилась за имя. — Бетти? Кто это? Призраки переглянулись, по комнате прошел легкий холодок. — Бет — хозяйка этого места, — ответил второй дух, помоложе. — Она нас и пригласила. Сказала, теперь здесь можно всё. — Где я могу её найти? — Она последнее время всё у реки ошивается, — махнул прозрачной рукой старик. — В ивах гуляет, слушает птиц. Если надо, могу проводить. В компании болтливого призрака, который всю дорогу со смаком описывал, как в викторианскую эпоху его медленно и методично раскатал паровой каток, Гермиона дошла до тенистого берега. Здесь, среди плакучих ив, чьи ветви лениво чертили узоры на темной воде, зависнув в полуметре от земли, парила девочка. На вид ей было не больше двенадцати. Она казалась плотной, почти живой, не пропускающей лучей солнечного света. Угрюмое личико, по-детски оттопыренные уши и обрывок пеньковой петли на шее, который за триста лет превратился в подобие грязного воротника. — А ты еще что за курица? — прошипела она, резко оборачиваясь. Гермиона едва успела пригнуться: ком липкой речной грязи пролетел над её головой и с влажным шлепком врезался в ствол ивы. Она медленно выпрямилась, подняв пустые ладони. — Я пришла поговорить, Элизабет. Призраки в доме сказали, что ты — настоящая хозяйка этой земли. — Я была ей! — голос девочки сорвался на визг, от которого по воде пошла рябь, а из камышей с паническим кряканьем рванула стая уток. — Пока этот старый олух не уничтожил мой дом! — Как именно он его уничтожил? — тихо спросила Гермиона, делая осторожный шаг вперед. — Я — Элизабет Броклбэнк! — Девочка приземлилась на траву и принялась мерять берег яростными шагами, мотая растрепанной косой. — На том вязе я целый месяц провисела, пока меня не нашли, а после прожила в нем больше трех сотен лет. Никому не мешала! Цветочки выращивала, мышей гоняла, слушала, как река поет… А он пригнал рабочих. Выкорчевал мой вяз, снес сарай, выдрал всю ежевику! А теперь что? Теперь пусть этот боров сам почувствует, каково это — остаться без крова! Я ему еще стадо кентавров пришлю перед крыльцом попастись, клянусь своей петлей! Пока Элизабет со злостью запускала «блинчики» в реку, Гермиона наблюдала за её резкими, ломаными движениями. Ей вспомнился Пивз — интересно, он тоже был когда-то убит неподалеку от замка и теперь просто защищает то, что считает своим? Мысли о Лютном переулке отозвались тупой болью в висках. Ей нужно было к Кроули. Ей нужны были зацепки по Варду, любая возможная информация, которую он мог предоставить. Тратить остаток дня на обиженного полтергейста было непозволительной роскошью. — Элизабет, — позвала она, и в её голосе прорезались нотки, которыми она когда-то наводила порядок в гостиной Гриффиндора. — Если Эпштейн извинится… и построит тебе новый дом из досок того самого вяза, ты оставишь его семью в покое? Девочка замерла, не донеся руку с очередным камнем до воды. Она медленно повернула голову. В её пустых, подернутых дымкой глазах мелькнула надежда, тщательно замаскированная под недоверие. Элизабет снова отвернулась к реке, но её плечи, до этого напряженные и острые, наконец опустились. Она больше не выглядела как мстительный дух, скорее — как потерянный ребёнок, которому пообещали новую игрушку взамен сломанной. Гермиона молча кивнула, принимая условия договора. Она развернулась и пошла обратно по хрустящей гравийной дорожке, чувствуя, как липкий туман Книтона тянет свои щупальца к подолу её плаща. На мгновение ей показалось, что ивы шепчут ей вслед слова благодарности, но она лишь крепче сжала палочку в кармане. Ей нужно было выбраться из этой пасторальной идиллии как можно скорее. У дверей дома, прислонившись к покосившемуся косяку, нервно курил Мур. Сизый дым его дешевых папирос странно диссонировал с ароматом влажной хвои и речной воды. Заметив Гермиону в сопровождении призрачного ребенка, Джонатан поперхнулся и недовольно поднял бровь, готовясь отпустить очередную колкость, но Грейнджер лишь коротко качнула головой, призывая его к молчанию. Внутри они застали картину, достойную кисти безумного художника. Эпштейн сидел на краю ванной, его сюртук был залит чем-то липким, а сам он заботливо придерживал спутанные волосы русалки, которую окончательно развезло от выпитого бурбона. Завидев хозяина в таком ничтожном состоянии, Элизабет ехидно хихикнула и, подлетев вплотную, показала ему синий язык. Не теряя времени, Гермиона вкратце обрисовала условия «мирового соглашения». Эпштейн, казалось, не слышал половины слов, но когда речь зашла о возможности нормальной жизни, он буквально сполз на колени прямо в склизкую лужу. — Прости меня, Бетти! — взмолился он, сцепив руки так крепко, что побелели костяшки. Элизабет фыркнула и с силой пнула пустую бутылку из-под рома. Та с противным дребезгом покатилась по кафелю, разбрызгивая остатки спиртного. — Раньше надо было думать! — её голос дрогнул, но она тут же упрямо поджала губы, стараясь сохранить гневную маску. Полтергейсты питаются страхом и хаосом, но сейчас Элизабет казалась просто обиженным ребенком. Эпштейн не поднимал глаз. Его плечи содрогнулись, и Гермиона заметила, как по морщинистой, заросшей щетиной щеке скользнула слеза. Она задержалась на мгновение и упала на грязный пол, смешиваясь с пылью и пролитым бурбоном. Девочка замерла. Взгляд её скользнул по сгорбленной фигуре, по трясущимся рукам и жалкому виду человека, который был готов на всё, лишь бы вернуть тишину. Что-то в этой картине — может, абсолютная безысходность, а может, пугающая искренность — заставило её опустить руку, которую она уже подняла для броска мочалки. — Всё сделаю! И вяз посажу, и домик справлю — лучший в Книтоне! — голос Эпштейна сорвался на хриплый шёпот. — Только уведи их всех... Пожалуйста. Элизабет медленно, почти не касаясь пола, подплыла ближе. В воздухе вокруг неё ощутимо похолодало. На мгновение Гермионе показалось, что девчонка всё же ударит его, выплеснув три столетия злости. Но вместо этого Бет тихо, почти застенчиво спросила: — А ежевику? Самую колючую? Чтобы ягоды были как чернила? — Конечно, — он поднял на неё глаза. В них больше не было ни раздражения, ни брезгливости — только бесконечная усталость и мольба. — Всё, как ты скажешь, Элизабет. Девочка смущённо улыбнулась. Впервые за триста лет кто-то в этом месте не просто пытался её изгнать или не замечать, а признал её право на этот клочок земли. Она неловко провела полупрозрачной рукой по потрёпанному подолу платья, словно стесняясь собственной внезапной мягкости. — Ладно... — она шмыгнула курносым носом и отвернулась, но тут же бросила через плечо: — Но если обманешь — верну всё обратно. И слона, и русалку, и этих... — она махнула рукой в сторону сада, откуда всё ещё доносилось пьяное икание. — Понял, хрыч? — Не обману, — Эпштейн вытер лицо рукавом грязного сюртука и попытался встать, но ноги подвели его, и он снова опустился на край ванны. — Клянусь. Элизабет кивнула, глубоко вдохнула, словно набирая в несуществующие легкие весь воздух этого дома, и резко топнула ногой по кафелю. По стенам прошла мощная вибрация, от которой зазвенели уцелевшие стёкла, а зеркало над раковиной пошло мелкой сеткой трещин. — ВСЕ ВОН! — рявкнула она, и в этом крике было столько силы, что Гермиона невольно схватилась за дверной косяк. Дальнейшее напоминало эвакуацию при пожаре. Гномы, подхватив свои нехитрые пожитки, потянулись к дороге. Свиньи с визгом вылетали из кухни, а пикси облаком выпорхнули в разбитое окно. Последними территорию покидали лепреконы: они угрюмо сопели, таща на плечах тушку спящей русалки, чьи ласты смешно волочились по садовой дорожке. Гермиона и Мур вышли на крыльцо. Книтон снова стал прежним — тихим и невыносимо скучным. Лишь развороченная гномами лужайка напоминала о недавнем хаосе, но даже она под ровным слоем осевшего тумана начала казаться просто неудачным ландшафтным экспериментом. — Я слишком стар для этого дерьма, Грейнджер, — проворчал Мур, осторожно ощупывая основательный бланш под глазом. — В следующий раз, если Морган пошлет нас на «бытовуху», я лучше подам в отставку. Она смотрела на эти комья сырой земли, чувствуя, как адреналин окончательно покидает тело, оставляя лишь сосущую пустоту внутри. — И что теперь? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Что будем делать? — Будем жрать, грустить и строчить рапорт, Грейнджер, — хмуро отозвался он. — Именно в этом порядке. Раздался резкий хлопок, похожий на выстрел, и в то же мгновение вихрь воздуха подбросил над крыльцом охапку желто-багряных листьев. Несколько секунд они кружились в пустом пространстве, где только что стояли маги, а затем медленно, один за другим, опустились на покорёженную землю.