Мизерикордия

      Субботнее утро началось не с благодатного запаха овсянки, а с бешеного скрежета когтей по паркету. Живоглот, безошибочно считывая нервозность хозяйки, мерился скоростью с собственным хвостом. Рыжий мех то и дело мелькал на кухонном столе, опасно огибая банку с притиркой для обуви.       На плите свистел чайник, перекрывая гул мыслей. Полураздетая, в одних джинсах и домашней майке, Гермиона металась между конфорками и обеденным столом. Оставив в покое тугой ремешок часов, который никак не желал застегиваться на влажном запястье, она схватилась за термос. Руки дрожали; струйка кипящего кофе сорвалась мимо горлышка, расплываясь темным пятном по заголовкам свежей газеты.       — Проклятье, — прошипела она, не столько из-за кофе, сколько из-за потерянных секунд.       — Гермиона? Ты чего, время только восемь.       В кухонном проеме возник Рон — помятый, растрепанный, словно только что сошедший с борта тонущего корабля сновидений. На бледной щеке еще алел след от подушки, а глаза слезились от резкого утреннего солнца.       Она не ответила, лихорадочно запихивая в безразмерную сумку сэндвичи, завернутые в пергамент. Бумага шуршала, Живоглот шипел, кофе дымился.       — Рон, — она обернулась, на лбу выступила испарина, — ты не видел мои трекинговые ботинки? Те, лесные, высокие, со шнуровкой. Я точно помню, что оставляла их в коридоре.       Всё ещё не проснувшись, Рон тяжело опустился на стул. Рука сама потянулась к турке, и он перелил остатки густого кофе в свою кружку, даже не заботясь о сахаре.       — Какие ботинки? — Сонный взгляд был прикован к сборам, больше напоминающим подготовку к партизанской вылазке.       — Ну, со шнуровкой! Для походов! — она нетерпеливо притопнула босой ногой. — У меня портал через сорок минут!       — Да в кладовке они, за старым чемоданом… — Глоток кофе заставил его вздрогнуть. Рука с кружкой замерла на полпути. — Погоди. Какие порталы? Мы же собирались сегодня в Нору. Мама весь вечер вчера говорила, что запечет ту утку с яблоками, которую ты любишь. Ты забыла?       Движение замерло. Натянутые, как струны, плечи вдруг безвольно опали. Взгляд Гермионы бессильно скользнул по запакованной еде, по заспанному лицу мужа и Живоглоту, который наконец-то свернулся клубком у её ног.       — Ох… Рон. Я забыла. Совсем.       — Опять в отделе аврал? — Кружка со стуком опустилась на стол. В голосе Рона прорезалось то самое беспокойство, которое за последние недели стало привычным фоном их завтраков. — Снова этот твой Морган?       — Всё закрутилось слишком быстро. Появился след. Нужно в Шотландию, на север, буквально на пару часов. К вечеру вернусь, обещаю.       Сонливость с Рона смыло волной осознания. Он резко выпрямился, подавшись вперед, и в этом жесте было слишком много собственнической тревоги — той самой, которую он еще не научился усмирять.       — Северная Шотландия? Ты на операцию собралась? Одна? Гермиона, это работа не для стажеров! Когда ты уже перестанешь играть в аврора и перейдешь в свой отдел регуляции популяций? Ты же бредила правами эльфов, а не беготней по скалам.       Отвечать было опасно — правда застряла в горле сухим комом. Имя Мура, его циничные замечания и «смазливая рожа», которую Рон поминал при каждом удобном случае, сейчас казались чем-то из параллельной реальности, которой не было места на этой залитой солнцем кухне. Признаться, что за спиной начальства она ввязывается в авантюру с человеком, которого он органически не переваривал, значило разрушить их хрупкое субботнее перемирие.       — Это просто опрос свидетеля, Рон. Безопасный, скучный опрос на свежем воздухе. А направление о переводе так и не прислали.       Схватив из кладовки пару тяжелых ботинок, она поспешила к выходу. Нужно было исчезнуть прежде, чем в глазах Рона появится догадка, которую не удастся перекрыть никакой ложью. Последним, что Гермиона увидела перед уходом, была фигура Рона, застывшая в полосе солнечного света с кружкой в руке — образ из какой-то другой, мирной и невозможной жизни. Она рванула ручку двери, и звук захлопывающегося замка слился с сухим щелчком портала.

* * *

      Мир вывернулся наизнанку. Солнечное тепло кухни мгновенно сменилось ледяным хлыстом ветра, а запах свежего кофе — удушливой вонью гниющих водорослей. Реальность Лондона лопнула, как мыльный пузырь.       Она пошатнулась, когда подошвы тяжелых ботинок встретились с мокрым, скользким камнем Сент-Килды. Здесь, на краю земли, солнце не светило — оно лишь едва пробивалось сквозь свинцовое месиво облаков.       Джонатан Мур уже был там. Он сидел на обломке скалы у подножия покосившегося каменного креста — темная, неподвижная фигура на фоне беснующегося океана. Пальто полоскалось на ветру, а взгляд был устремлен куда-то за горизонт, где серая вода сливалась с серым небом. Он выглядел так, словно просидел здесь вечность.       Часть 2 (Полная и без сокращений)       — Ты опоздала, Грейнджер, — произнес он, не оборачиваясь. Голос его, низкий и хриплый, с трудом пробивался сквозь завывание ветра. — Решила понежиться в утро выходного? Или Уизли запер тебя в чулане, чтобы ты не совершала глупостей?       Гермиона поправила сумку на плече, чувствуя, как лондонское тепло окончательно выветривается из-под куртки, сменяясь пронзительной шотландской сыростью.       — Были заминки. С чего начнем?       — С того, что ты достанешь палочку. — Он наконец повернул к ней голову. Взгляд был тяжелым, лишенным всякого сочувствия. — Мы здесь не для того, чтобы изучать лишайники на камнях. Я проверил периметр: Бауман заперся в одном из дальних клетов. Но он там не один. И те, кто его стерегут, явно не собираются предлагать нам чай.       Короткий обжигающий глоток из термоса — скорее для того, чтобы унять дрожь в пальцах, чем для вкуса, — и Мур рывком поднялся с камня.       Узкая козья тропа петляла между «клетами» — приземистыми каменными хижинами, в которых когда-то островитяне хранили торф и сушеную птицу. Сент-Килда казалась вымершей сотни лет назад, но в ушах всё еще звенело предупреждение Мура: «Он там не один».       Ветер завывал в щелях сухой кладки, и этот звук, надрывный и тонкий, до боли напоминал человеческий стон. Пальцы в кармане куртки судорожно сжали палочку — полированное дерево ощущалось единственной надежной вещью в этом царстве хаоса.       — Если Бауман просто артефактор, зачем ему охрана? — Шепот утонул в грохоте прибоя, но Мур, шедший впереди, даже не сбавил шаг. Его ботинки безошибочно находили опору на скользких камнях. Казалось, он не выбирал дорогу, а просто позволял рельефу вести себя.       — Артефакторы бывают разные, Грейнджер. Одни чинят самопишущие перья, другие латают порталы для переброски тонн контрабандного зелья. Бауман как раз из тех, кто делает технику невидимой для министерских радаров. Слишком ценный ресурс, чтобы бросать его без присмотра.       Впереди мелькнула темная фигура — Мур резко осел, буквально ввинчиваясь в серый ландшафт. Пришлось затормозить, едва не влетев ему в спину.       — Смотри, — короткий кивок указал вниз, к лощине.       Там, у подножия обрыва, притаилось длинное строение, почти неотличимое от скалы. Но на свежем дерне перед входом чернели глубокие, рваные следы — тяжелая мужская обувь явно не принадлежала дряхлому старику. Внимание привлек еще один штрих: на плоском камне у двери белела обглоданная кость. Свежая, с пятнами еще не подсохшего мяса.       — Птицы так не едят, — холод пробрался под куртку, и дело было вовсе не в шотландском климате.       — Птицы — нет. — Палочка Мура легла в ладонь с негромким щелчком. — А вот боевые псы, которых уэльсцы любят брать на передержку, — вполне.       В его глазах, до этого тусклых и пустых, внезапно зажегся тот самый недобрый азарт, что бывает у загонщиков, почуявших зверя.       — Сейчас проверим, насколько быстро ты ставишь щиты, Грейнджер.       Дверь клета вылетела наружу, сорванная с петель мощным заклинанием. Из темноты хижины, словно пушечные ядра, выкатились две огромные серые тени. Это были псы — нескладные, покрытые шрамами волкодавы с налитыми кровью глазами. Первый пес, почти не касаясь лапами земли, бросился в сторону Гермионы.       — Ступефай! — выкрикнула она, вскидывая палочку. Красный луч ударил зверя в грудь, но тот лишь споткнулся и, издав яростный хрип, снова прыгнул. Шкура пса тускло блеснула — на нее явно были наложены чары частичного поглощения магии.       — Не трать силы, бей по ногам! — рявкнул Мур. Его палочка описала короткую дугу, и второй пес, летевший на него, внезапно заскулил, когда камни под его лапами превратились в острые колья.       Но это была лишь прелюдия. Из дверного проема выскочили двое. Никаких мантий — грубые кожаные куртки, тяжелые сапоги и лица, перечеркнутые боевым гримом. Уэльсцы.       Один сразу ушел перекатом за каменную кладку, а второй, вскинив палочку, выпустил серию коротких, злых вспышек. Это не были проклятия, которыми учат в Хогвартсе. Это были «режущие», летевшие так часто, что воздух засвистел.       Гермиона едва успела вскинуть Протего. Щит содрогался от ударов, перед глазами всё плыло от вспышек. Псы кружили рядом, не давая ей прицелиться в людей. Стоило ей опустить щит хотя бы на секунду, чтобы атаковать наемника, как волкодав кидался к ее горлу.       — Они прикрываются ими! — поняла она, чувствуя, как паника сжимает грудную клетку. — Мур, они используют собак как щит!       Наемник за камнем высунулся всего на мгновение, и в сторону Мура полетело что-то грязно-желтое. Мур едва успел выставить блок, и заклинание срикошетило в скалу, мгновенно превратив гранит в едкую труху.       Здесь не было правил. Не было чести. Была только эффективность и голая, злая магия. Гермиона видела, как очередной Ступефай просто соскользнул с загривка пса, не причинив тому вреда. Волкодав уже пружинил для прыжка, обнажив желтые клыки, а наемник за камнем довольно скалился, готовя следующее проклятие.       Времени на раздумья не осталось. Если она не убьет сейчас, её саму размажут по этим скалам. Мир вокруг словно замедлился. Вместо того чтобы целиться в пса, Гермиона опустила палочку ниже.       — Акцио! — выкрикнула она, но направила чары не на зверя, а на острый обломок скалы за его спиной.       Гранитный валун размером с хорошую тыкву сорвался с места, ускоряясь с пугающей силой. Собака в прыжке была абсолютно беспомощна. Глухой, влажный удар перекрыл даже шум прибоя. Камень впечатался псу в затылок, вминая кости внутрь. Голова животного превратилась в бесформенное кровавое крошево еще до того, как тело коснулось земли.       Брызги ударили Гермионе в лицо, стекая по щекам. Глаза её оставались сухими и жесткими. Мур, собиравшийся выставить очередной щит, на долю секунды замер. Его брови взлетели вверх, а взгляд скользнул от изуродованной туши к напарнице. Удивление в его глазах тут же сменилось мрачным одобрением.       — Красиво, Грейнджер. Усвоил, — бросил он.       Его палочка больше не выпускала искры. Коротким взмахом он вырвал из земли кусок старой каменной кладки и, придав ему ускорение мощным импульсом, запустил его в сторону наемника. Тот, ожидая магической дуэли, выставил Протего, но щит, рассчитанный на энергию, просто лопнул под весом летящей глыбы. Послышался хруст ломающихся ребер и сдавленный крик. Физика победила метафизику.       — Второй слева! — рявкнул Мур.       Гермиона кивнула, хотя сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот пробьёт рёбра. Она прицелилась в наёмника, но тот уже уходил перекатом. Щит вспыхнул как раз вовремя — режущее заклинание просвистело в сантиметре от её плеча. Кровь на щеке уже начала подсыхать, стягивая кожу, но Гермиона этого не чувствовала. Мир сузился до кончика палочки.       Боковым зрением она уловила движение слева: со стороны обрыва бесшумной тенью скользил третий. Мур его не видел, полностью поглощенный дуэлью. Уэльсец уже заносил палочку для удара в спину. Развернувшись всем корпусом, Гермиона вложила в движение всю накопившуюся ярость.       — Депульсо!       Мощная невидимая волна ударила наемника в грудь. Выронив палочку, он с коротким криком исчез за краем скалы. Тишину острова на мгновение разорвал звук удара тела о камни далеко внизу, поглощенный ревом прибоя.       Ответом ей послужили две яркие вспышки со стороны хижины. Нырнув в сторону, Гермиона перекатилась через острые камни и рухнула за массивный валун. Сверху посыпалась гранитная крошка. Мур держался, но магия противника была вязкой, тяжелой, она буквально вдавливала его в землю. Гермиона видела, как тяжело ему дается каждый блок. Она набрала в легкие побольше холодного воздуха и закричала:       — АВРОРЫ! К ОРУЖИЮ! ОКРУЖАЙТЕ ИХ!       Эффект был мгновенным. Колдун на долю секунды замер, инстинктивно ища глазами красные мантии. Этого мгновения Муру хватило. Его Ступефай прошил воздух, врезавшись наемнику точно в солнечное сплетение. Маг рухнул навзничь. Наступила тишина. Мур медленно опустил палочку.       — «Авроры», Грейнджер? — он криво усмехнулся, вытирая пот со лба. — Дешево. Но, черт возьми, эффективно. Идем. Посмотрим, ради чего мы тут устроили этот камнепад.       Дыхание вырывалось из груди рваными толчками. К поверженным врагам они двинулись не сговариваясь.       — Инкарцеро! — Короткий вскрик, и магические путы стянули тело наемника у порога. Сомнений в том, что он мертв, не было: гранитный обломок не оставил шансов. Но палочка в руке Гермионы двигалась сама собой.       С другой стороны раздался треск — Мур затягивал веревки на оглушенном колдуне.       — Уэльсцы? — Рукав куртки прошелся по щеке, размазывая кровь. Гермиона посмотрела на Мура. — Мы здесь не из-за контрабандистов. Ты всё еще думаешь, что Монтегю — «бесполезная точка на карте»?       Мур промолчал. Грубая татуировка на руке наемника — переплетенные шипы валлийских банд — не оставляла места для споров.       — Идем, Грейнджер. Раз уж мы здесь.       Внутри встретил запах старой кожи, пыли и тот самый горько-сладкий аромат, что сопровождает варку «пыльцы фей». В полумраке дрожала человеческая фигура. Бауман замер с высоко поднятыми руками. Церемоний не последовало. Резкий рывок — и старик оказался развернут спиной, а его запястья захлестнула магическая нить.       Обмякший старик глядел на них как на безумцев. Привалившись к холодному косяку, Гермиона чувствовала, как адреналин выветривается, оставляя в душе только озноб и удушливый запах дешевого дурмана.       Мур не дал старику опомниться — допрос начался раньше, чем тот успел перевести дух. Пока Джонатан вколачивал вопросы в съёжившегося Баумана, Гермиона медленно двинулась вглубь хижины.       Внимание привлек странный агрегат в центре стола. Среди закопченной меди и дешевой керамики перегонный куб из чистого сапфирового стекла выглядел как ювелирное изделие в сточной канаве. Вдоль стенок мерцали выгравированные рунные контуры, едва заметно вибрируя.       — Ваша работа? — Гермиона коснулась пальцем холодного стекла.       Бауман коротко, почти горделиво кивнул.       — Сапфировое стекло держит температуру лучше любого металла. Пару ускоряющих контуров по кругу — и производительность выросла втрое. Уэльсцы любят объемы.       — А Вард? — Голос Мура хлестнул по ушам, заставив старика вздрогнуть. — Как давно ты спелся с ним, Бауман?       Гневный, почти оскорбленный взгляд из-под толстых линз стал ответом.       — Я что, похож на самоубийцу? Кто в здравом уме захочет иметь дело с этим психом?!       — А кристаллы? Откуда они?       — Раньше брал у Финна Бирна, — Бауман шмыгнул носом, — но как только Бирна замели, пришлось искать другие выходы. Сейчас поставщик из Ливерпуля. Чисто, анонимно, никакой мокрухи.       Гермиона тем временем продолжала осмотр. Среди обрывков пергамента и пролитых зелий пальцы нащупали что-то твердое. Латунная сфера казалась тяжелее, чем должна быть. Пальцы скользнули по резьбе — линии были выгравированы с математической точностью, словно каждая бороздка имела смысл. Когда Гермиона поднесла её ближе, металл едва заметно вибрировал, отзываясь на её магию. На мгновение ей показалось, что внутри сферы бьётся чужое сердце — тихое, но неумолимое.       — А это что такое, мистер Бауман?       Старик покосился на сферу в её руке с явной неприязнью, словно на надоевшую болячку.       — «Кукушка». Крайт просил сделать реплику, но что там внутри наворотил ирландец — черт ногу сломит. Я только корпус подправил.       — Ирландец? — Мур мгновенно оказался рядом, его интерес к наркоторговцам испарился.       — Кроули, — Бауман сплюнул на земляной пол. — Эта вещица — способ обхода высшей магической защиты. Кроули делал такие еще до конца войны. Я в таком не разбираюсь, это вообще не мой профиль.       Мур брезгливо окинул взглядом завалы в лаборатории. Ректификационные колонны, запасы сапфирового стекла и килограммы полуготовой «пыльцы» — всё это теперь принадлежало отделу по борьбе с незаконным оборотом зелий.       — Готов пойти на сделку, — заискивающий шепот Баумана прервался, когда сильная рука Мура рывком подняла его на ноги. — Выдам всю цепочку, сдам каждого, кто...       — Да куда ты денешься, — отрезал Мур, не удостоив мастера даже взглядом. — Теперь ты головная боль О'Нилла и Моргана. Пусть разбираются с твоими «ускоряющими контурами». Есть дела поважнее.       Латунная «кукушка» скользнула в карман куртки. Пальцы наткнулись на холодный, испещренный резьбой металл — чужой грязный бизнес перестал интересовать Гермиону в ту секунду, когда прозвучало имя Кроули. В мыслях, перекрывая гул адреналина, уже выстраивалась новая карта. Ипсвич. Там, в тени Сайлент-стрит, плелись нити, ведущие к Варду. Теперь в руках был инструмент — созданная ирландцем сфера, способная взломать защиту, которой мог обложиться Монтегю.       — Грейнджер, берешь старика. Я потащу этого. — Короткий кивок указал на связанного охранника, который уже начал мычать сквозь путы.       Локоть Баумана под пальцами казался почти невесомым; от мастера разило страхом. В сторону обрыва, где скрылся третий наемник, Гермиона старалась не смотреть. Рефлексия накроет позже — в душе, под горячей водой или в разговоре с Роном. Сейчас в голове пульсировали лишь три точки на радаре: Ипсвич. Монтегю. Кроули.       — На счет три. К гостевому входу Министерства.       Мир Сент-Килды — выбеленный солью купол, рев океана и крики чаек — вздрогнул и сжался. Хлопок трансгрессии вырвал их из шотландской глуши, унося прочь прямо к телефонной будке, залитой тусклым лондонским светом.

* * *

      Скрип дверей телефонной будки нарушил гулкую тишину Атриума. После тесноты лифта в лицо ударил запах извести и сырой штукатурки. Гермиона вышла первой, удерживая Баумана за предплечье. Мастер шаркал подошвами по полу, почти не поднимая глаз.       Министерство задыхалось в строительной пыли. Атриум еще сотрясали звуки ремонта: вдоль стен тянулись леса, золоченая лепнина пряталась под серой мешковиной. На этом фоне Морган, застывший у сухого фонтана, казался единственным незыблемым объектом.       Когда взгляд зацепился за фигуру Баумана, желваки на скулах Говарда дрогнули. Это был хищный, торжествующий азарт человека, сорвавшего банк вопреки запретам.       — Палочки. Регистрация, — заученно прохрипел охранник, но Морган уже шел навстречу, на ходу доставая министерский пропуск.       — Отставить регистрацию, — бросок карточки на стойку оборвал дежурного на полуслове. — Группа «Аврорат-7», задержание по особому распоряжению.       Шеф остановился в паре шагов. Острый, оценивающий взгляд скользнул по окровавленной куртке Гермионы, по разбитому лицу наемника и, наконец, впился в Баумана.       — Адам Бауман, — имя прозвучло почти с лаской, хотя в голосе лязгнула сталь. — Рад, что решили сменить климат Сент-Килды на наши подвалы. Сопротивление? — короткий вопрос предназначался Муру.       — Псы и двое уэльсцев, — Джонатан небрежно стер сажу со лба. — В сорок восемь часов уложились. Как и договаривались.       Морган едва заметно кивнул. В этом жесте было больше одобрения, чем в любой официальной благодарности.       — Грейнджер, вы в порядке? — тон смягчился на долю секунды, стоило заметить след крови на щеке. — Вид... боевой.       — Всё хорошо, сэр. Бауман готов к допросу.       Морган обернулся к подоспевшим аврорам-стажерам. Колин Макфолл и Хьюго Эмерсон застыли по стойке «смирно». На их чистых лицах читалась смесь испуга и благоговения.       — Макфолл, Эмерсон, забирайте их, — голос Моргана хлестнул по ушам стажеров. — Спецблок «Б», полная изоляция до моего прихода. Никаких контактов с руководством без моей подписи. Выполнять.       Стажеры подхватили задержанных. Когда процессия скрылась в сторону лифтов, Морган повернулся к подчиненным.       — Идите в отдел. У вас пятнадцать минут, чтобы смыть с себя Шотландию и набросать черновик. Писать так: «В ходе патрулирования Ист-Энда был замечен подозреваемый...». Легализуем это через мои уличные облавы. — Его взгляд на мгновение опустился ниже, задержавшись на левом кармане куртки Гермионы. Тяжелая латунь заметно оттягивала тонкую ткань. — И избавьтесь от балласта, Грейнджер, — негромко добавил он. — Мне не нужны неучтенные вещдоки, которые всплывут в обход моего протокола. Жду в кабинете через полчаса.       Провожая взглядом его спину, Гермиона чувствовала, как маска спокойствия начинает трескаться. В ушах нарастал гул.

* * *

      Стоило золоченым решеткам лифта сомкнуться, как тишина внутри кабины ударила под дых. Замкнутое пространство, зеркала, отражающие её собственное лицо с пятнами чужой крови — это стало последней каплей. Стены лифта начали неумолимо сжиматься.       Гермиона смотрела на свои руки. На коже засохла бурая корка. Чужая кровь. Грязь. Ей вдруг показалось, что под ногтями осталась каменная крошка от того валуна.       Хруст. В ушах снова раздался тот звук. Влажный хруст, с которым гранит вминает череп живого существа в землю. А следом — свист ветра и фигура человека, летящая в серую бездну.       — Грейнджер... — голос Мура донесся словно сквозь толщу воды.       Двери лифта разъехались на втором уровне. Гермиона сделала шаг, и мир накренился. Воздух в легких закончился. Она метнулась к стене, её просто скрутило пополам, выжимая сухой, лающий кашель.       — Гермиона!       Она сползла по стене, царапая штукатурку ногтями. Палочка выскользнула из кармана и откатилась к стене.       — Убери... — прохрипела она. — Убери это с меня! Я не могу отмыть!       — Грейнджер, смотри на меня!       Мур рухнул перед ней на колени. Он не стал церемониться — сгреб её в охапку, жестко вжимая в себя, чтобы остановить тряску.       — Я убила его... — шепот сорвался в вой. — Я убила! Я слышала, как он ударился! Джонни, я слышала!       Её прорвало. Это была истерика. Гермиона билась в его руках, вжимаясь лицом в грубый свитер, кусая губы до крови, лишь бы заглушить звук хрустящих костей в голове.       — Тише! Дыши! — Мур держал её крепко. Одной рукой он вжимал её голову в свое плечо, другой — с силой гладил по спине. — Ты здесь. Ты со мной.       — Я чудовище... — она давилась рыданиями. — Он упал... Я толкнула его... Господи, Джонни, я убийца...       — Ты живая! — рявкнул он ей в макушку. — Ты живая, слышишь меня?! Тот ублюдок сжег бы нас и пошел пить пиво! Ты не чудовище, Гермиона. Ты оперативник, который отказался сдохнуть! Посмотри на меня!       Она подняла опухшее лицо.       — Если бы ты не ударила, мы бы там и остались. Оба. Ты спасла мне жизнь. Понимаешь?       — Но я...       — Заткнись, — он произнес это мягко, стирая слезу с её подбородка. — Этот грех — на двоих. Поняла? Мы делим его пополам. Ты не одна в этой яме.       Гермиона замерла, судорожно хватая ртом воздух. Она обессиленно привалилась к нему, чувствуя, как колотится его сердце. Запах табака, моря и пота стал единственным якорем.       — Джонатан... — прошептала она.       — Я здесь. Я держу.       Он дал ей еще минуту, пока её дыхание не выровнялось. Затем Мур медленно отстранился, поднял её палочку и вложил ей в ладонь.       — Это твой инструмент, Грейнджер. Не бойся его. Иди в душ. Смой всё. У тебя десять минут.       — Я не смогу...       — Сможешь. Ты встанешь под воду, смоешь кровь, мы напишем этот чертов рапорт и пойдем в «Котел». Тебе нужно убить память об этом дне. А мне нужен друг, который будет молча пить рядом. Отказ не принимается.       Обжигающие струи воды — то ледяные, то почти кипящие — хлестали по плечам, но разницы не чувствовалось. В министерских душевых пахло хлоркой и старой медью. Мочалка скребла кожу до пунцовых пятен, пытаясь содрать невидимый слой грязи, пропитавший, казалось, даже костный мозг. Перед глазами всё еще стояла картинка: тело, летящее в туман, и звук, который невозможно развидеть.       Позже был кабинет. Гул вентиляции в тринадцатом отделе казался оглушительным. Перо скрипело по пергаменту, выводя ровные, бездушные строчки. Канцеляризмы отлично подходили для того, чтобы спрятать за ними смерть. «Нейтрализация угрозы», «сопротивление при задержании», «применение принудительных чар в условиях ограниченной видимости». Бумага не краснела, в отличие от лица, горевшего после душа.       «В 10:15 объект Бауман был взят под стражу...»       Момент, когда Морган забирал рапорт, стерся из памяти. Выход из Министерства тоже прошел в тумане: мимо сновали курьеры с кипами бумаг, кто-то обсуждал обеденное меню в буфете, а за окнами-иллюзиями сияло яркое, фальшивое солнце. Жизнь огромного улья продолжалась, не заметив исчезновения двух человек на далеком северном утесе.       Реальность вернулась вместе с запахом жареного лука и тяжелого эля.       — Сядь, Грейнджер.       Ладонь Мура легла на плечо, заставляя опуститься на жесткую скамью. «Дырявый котел» в середине дня был полон. Шум голосов, звон тарелок и топот прохожих за дверью на Косую аллею создавали плотный, удушливый кокон. Щербатый дубовый стол под пальцами ощущался на удивление реальным. Перед глазами возникла стопка. Двойная порция огневиски, в которой дрожало отражение дневного света из пыльного окна.       — Пей.       Руки больше не тряслись. Наступила пугающая, мертвая статика. Пальцы обхватили холодное стекло.       — Совершенно не помню, как мы сюда пришли, — собственный голос показался чужим, словно доносился из соседнего зала.       — Защитная реакция, — Мур опрокинул свою порцию, даже не поморщившись. — Мозг выставил блоки. Пей, Грейнджер. Нужно, чтобы щиты упали сейчас, а не когда ты вернешься домой.       Первый глоток жидкого огня обжег горло, выбивая слезу. Внутри начало медленно, дюйм за дюймом, размораживаться.       — Хорошо... — выдох вырвался вместе с паром.       — Еще бы, — Джонатан прищурился, разглядывая её сквозь табачный дым, тянувшийся от соседнего столика. — Знаешь, что в этом самое паршивое? Через пару часов ты пойдешь домой. Может, заскочишь в лавку за продуктами. И вдруг поймешь, что мир не рухнул. Ты убила, а солнце всё равно в зените. И вот это по-настоящему страшно. К этому нельзя привыкнуть, Гермиона. С этим просто учатся соседствовать. Мы сделали работу. Грязную, дерьмовую работу, которую за нас не сделал бы никто. Завтра будет новый рапорт, новые подонки и, возможно, новые трупы. Но сегодня... сегодня просто пей.       Солнечный луч, пробившийся сквозь мутное стекло «Дырявого котла», медленно переполз с щербатого края стола на пустую стопку. Время потеряло плотность, растягиваясь в липкую ленту между первой порцией и пятой. Несмотря на выпитое, внутри сохранялась пугающая, ледяная ясность, в то время как мир вокруг Джонатана Мура окончательно поплыл.       Пальцы напарника, испачканные жиром и табаком, судорожно вцепились в воротник пальто. Попытка попасть в рукав обернулась нелепым сражением с подкладкой: ткань хлопала по воздуху, воротник съехал набок, а сам Мур опасно кренился влево, едва удерживая равновесие.       — Куда ты собрался? — вопрос прозвучал буднично, почти бесцветно.       — К Аманде… Не важн… — язык слушался плохо, превращая слова в вязкую кашу.       Совет не соваться к женщине в таком виде — грязным, пропахшим солью, кровью и дешевым спиртом — заставил его замереть окончательно. Слышно было, как в прокуренном воздухе паба со скрипом проворачиваются шестеренки его сознания, переваривая воззвание к здравому смыслу. Наконец последовал неуклюжий, слишком размашистый кивок.       — Сыму… Апарт… Апартаменты у Тома. Бывай… номер три.       Пошатываясь и задевая плечом пустые стулья, Джонатан двинулся к стойке. Монета со звоном ударилась о дерево, Том привычно мазнул взглядом по потрёпанному детективу, и через минуту тяжелые, неритмичные шаги затихли на лестнице, ведущей к жилым номерам.

* * *

      Шаги Мура затихли на лестнице, и Гермиона осталась одна среди шума «Дырявого котла». Огневиски внутри неё больше не грело — оно превратилось в холодное, ядовитое озеро, в котором тонули звуки паба. Яркий дневной свет на выходе ударил по глазам, заставляя зажмуриться. Лондон гудел: мимо спешили клерки, в воздухе висел шум транспорта и крики разносчиков газет. Это был обычный вторник для миллионов людей, и этот будничный ритм казался форменным издевательством. Ноги, повинуясь какому-то автономному инстинкту, несли вовсе не к дому, где ждали покой и безопасность. Путь лежал мимо нарядных витрин, вглубь Косой аллеи, туда, где проулки сужались, а вывески покрывались слоем копоти.       Лютный переулок встретил привычной сыростью и тишиной, которая не имела ничего общего с покоем. Впереди, зажатая между лавкой сомнительных ингредиентов и заброшенным складом, виднелась тяжелая дверь с облупившейся краской. «Котел и тигель».       Тяжелый молоток двери отозвался глухим эхом в глубине мастерской. Секундное ожидание, скрежет засовов — и на пороге возник Кроули. На нем была только серая, взмокшая от пота майка и рабочие брюки. Кожа, испачканная не то густой смазкой, не то каким-то тягучим темным зельем, блестела в тусклом свете уличных фонарей. Хмурый взгляд скользнул по лицу Гермионы, прежде чем ладонь Киллиана сомкнулась на её плече, затягивая внутрь.       — Вбей уже себе в голову, Грейнджер: значок в карман, капюшон на глаза, — прорычал он, захлопывая дверь и щелкая замками. — Мне лишние вопросы от соседей не нужны. Если ко мне повадится шастать Департамент правопорядка, моя репутация испарится быстрее, чем догорит эта чертова самокрутка.       Внутри мастерской было душно и жарко. Запах канифоли, старого железа и сушеных трав обволакивал, и здесь, в тепле, выпитое в «Дырявом котле» огневиски наконец настигло её окончательно. Ноги стали ватными, а очертания стеллажей поплыли. Заметив её состояние, Кроули не стал задавать вопросов. Сильная рука подхватила под локоть, усаживая на высокий табурет у прилавка. Киллиан отошел к плите, зашуршал каким-то крафтовым пакетом и начал варить кофе. Густой аромат зерен стал пробиваться сквозь технические запахи цеха.       — Так стыдишься общения с представителем закона, Кроули? — голос Гермионы прозвучал тише, чем хотелось бы, а язык предательски заплетался.       — Болезная... — Киллиан обернулся, усмехнувшись. В уголке его рта появилась самокрутка. Он чиркнул спичкой, глубоко затянулся и выпустил облако едкого дыма в потолок.       — Что за повод для праздника? Бирн сдал всю клиентуру, и ты решила отметить? А ко мне зашла лично сказать «спасибо»? Наверное, принесла записи Снейпа?       — Кроу... Киллиан, — она запнулась, глядя на свои руки, которые в свете его ламп казались пугающе чистыми. — Ты убивал людей?       Ухмылка мгновенно сползла с его лица. Взгляд Киллиана стал тяжелым, колючим. Он медленно выложил сигарету на край пепельницы и несколько секунд молча смотрел на неё, прежде чем поставить перед ней кружку с дымящимся черным кофе. Короткий кивок стал ответом.       — И как потом... Как ты это пережил? — Гермиона обхватила кружку ладонями, пытаясь согреться.       — Надрался в хлам, — Киллиан оперся ладонями о прилавок, нависая над ней. — Смотался в Корк и ввязался в драку с грузчиками в доках. Отделали меня знатно, сломали пару ребер и выбили зубы. Вся дурь разом из головы ушла. Боль — отличный способ перестать думать о том, что сделал.       — А потом? Как с этим потом... жить?       Она обвела рукой помещение, на мгновение забыв, что все стеллажи закрыты плотной серой тканью, скрывающей его творения. Тяжесть латунной сферы в кармане куртки стала невыносимой, но сейчас, под пристальным взглядом Кроули, она казалась почти невесомой по сравнению с грузом, осевшим в легких. Киллиан проследил за её жестом, задержал взгляд на закрытых стеллажах и вдруг, словно приняв какое-то решение, нырнул под прилавок.       На щербатое дерево легла шкатулка. С виду — обычный темный орех, побитый временем и древоточцами, но когда пальцы мастера коснулись скрытого механизма, воздух в мастерской дрогнул. Щелчок — и пространство вокруг прилавка начало меняться.       Мелодия распустилась в душном воздухе серебряным туманом. Это был шепот сотен крошечных хрустальных струн, сплетающихся в кокон, отсекающий шум Лютного и гул министерских коридоров. Крышка медленно поднялась, и изнутри брызнул мягкий, пульсирующий свет, похожий на сияние звезд в безветренную ночь. На крошечной круглой сцене, вырезанной из цельного куска лунного камня, появилась балерина. Фарфоровые ножки коснулись поверхности, и под ними зацвели призрачные, светящиеся цветы, распускающиеся и увядающие в такт музыке. С каждым её пируэтом из шкатулки вылетала пыльца — крошечные золотистые искры, которые закружились вокруг Гермионы, создавая иллюзию летнего сада.       Запахло ночным жасмином и дождем.       Гермиона завороженно смотрела на это хрупкое торжество жизни. Исчез хруст костей, смыло образ падающего в бездну тела, растворился запах морской соли и смерти. Осталась только эта маленькая фигурка, чей танец был воплощением абсолютного порядка в хаосе. Тень от её рук ложилась на лицо Гермионы, лаская кожу, словно невидимое утешение. Музыка заполняла трещины в её сознании, заливая их теплым, жидким золотом, пока в голове не воцарилась блаженная, звенящая тишина. В этот момент в мире не было ни Шотландии, ни крови под ногтями. Только свет, балерина и бесконечный, застывший миг красоты.       Киллиан не отводил от неё глаз. Опираясь на прилавок, он курил, позволяя дыму самокрутки смешиваться с магической пыльцой. В его взгляде, обычно колючем и настороженном, проступило что-то несвойственное — тихая, едва заметная улыбка. Он смотрел на Гермиону, чье лицо в отсветах лунного камня казалось очищенным от министерской копоти, и в этой улыбке было столько искреннего понимания. Молчаливое признание того, что иногда даже самому разбитому человеку нужно просто увидеть что-то прекрасное, чтобы не рассыпаться в прах.

* * *

      Когда последние ноты растаяли, балерина склонилась в глубоком реверансе и плавно опустилась в лунный камень, становясь неподвижной деталью механизма. Цветы погасли. Искры в воздухе осыпались на прилавок серой пылью.       — Занимайся любимым делом и живи дальше, — голос Киллиана донесся откуда-то издалека, возвращая её в реальность мастерской. Улыбка исчезла, сменившись привычной маской усталости. — Других способов не изобрели.       — А кошмары? — она подняла на него глаза, в которых всё еще мерцали остатки той дивной магии. — Тебя не мучают кошмары?       Киллиан посмотрел на неё с горькой, почти нежной усмешкой, в которой сквозило бесконечное одиночество.       — Я — «амнемоник», Грейнджер, — напомнил он, стряхивая пепел. — Мне с шестнадцати лет не снятся никакие сны. Ни хорошие, ни плохие. Пустота — это, пожалуй, единственная плата за агонию в полнолуние.

* * *

      Гермиона медленно опустила кружку на прилавок. Тепло кофе и магия шкатулки немного уняли дрожь, но тяжесть в кармане теперь казалась раскаленным углем. Пальцы нырнули в ткань и сомкнулись на холодном металле. Когда она вытянула руку и раскрыла ладонь, на ней тускло блеснула латунная сфера. В свете магических ламп мастерской «кукушка» выглядела почти безобидно — просто сложная игрушка, покрытая вязью тонких, едва различимых пазов.       — Сегодня утром мы взяли Адама Баумана на Сент-Килде, — голос Гермионы окреп, хотя в нем всё еще слышалось эхо пережитого ужаса. — У него при себе была эта вещица.       И хоть он не шелохнулся, но взгляд мгновенно изменился. Тихая улыбка исчезла, уступив место предельной, хищной концентрации. Кроули не нужно было брать сферу в руки, чтобы узнать её. Дым от самокрутки стелился серым саваном по прилавку.       — Бауман, значит... — Киллиан наконец вытащил самокрутку изо рта и затушил её о край пепельницы, не сводя глаз с ладони Гермионы. — Старый лис все-таки попался.       Холод металла постепенно впитывал жар кожи, но артефакт оставался безжизненным.       — Мне пришлось сегодня убить человека, — слова упали между ними, тяжелые и серые, как камни Сент-Килды. — И пса. Огромного волкодава, который едва не перегрыз горло Муру. Поэтому мне очень хотелось бы знать, как это работает?       — Проведи пальцем по разделительной линии и активируй руны, — хрипло велел он.       Подушечка пальца Гермионы несколько раз безуспешно прошлась по узкому желобку, разделявшему полусферы. Латунь не откликалась, руны прятались в тени пазов, словно издеваясь над её беспомощностью. Она тихо выругалась под нос — раздражение и остатки алкоголя мешали сосредоточиться. Бровь Кроули едва заметно поползла вверх. Не говоря ни слова, он шагнул вплотную, сокращая дистанцию до опасного минимума, и накрыл её ладонь с «кукушкой» своей тяжелой рукой.       На шее Гермионы мгновенно встали волоски. Кожа Киллиана была горячей, мозолистой и сухой, пахнущей смолой, табаком и кофе. Сердце в груди глухо пропустило удар, когда он уверенно повел её палец по линии, направляя движение. Его нажатие было точным и властным, но когда три скрытые руны под этим напором вспыхнули ядовитым фиолетовым сиянием, никто из них не пошевелился.       Внутри сферы застрекотал механизм, но в наступившей тишине мастерской этот звук казался оглушительным. Гермиона чувствовала кожей его тяжелое, неровное дыхание — он не смотрел на артефакт. Он смотрел на её профиль, на капельку пота, скатившуюся от виска к скуле. Она же, боясь поднять глаза, видела только его пальцы, крепко сжимающие её ладонь. Стало ясно, что Киллиан держит её руку гораздо дольше, чем того требовала демонстрация. Воздух между ними, и без того перегретый плитой, сделался невыносимо плотным, липким, пропитанным не только магией, но и тем первобытным притяжением, от которого у обоих сводило челюсти. Казалось, если сейчас кто-то из них сделает вдох чуть глубже, эта невидимая нить натянется и лопнет, потянув их друг к другу.       Хватка Киллиана резко разомкнулась, словно он порезался о её пальцы. Он отступил на шаг, почти споткнувшись о собственный табурет, и Гермиона заметила, как на его напряженной шее судорожно дернулся кадык.       — Подносишь к двери, замку или сейфу, — заговорил он слишком быстро, направляясь к плитке. Голос его охрип, стал на октаву ниже. — «Кукушка» привораживает половинки охранного плетения. Игла считывает структуру чар и вписывает тебя в протокол как владельца. Хватит на один вход и один выход. Потом кристалл внутри выгорает, придется менять.       Кроули замер у огня, спиной к ней, судорожно вцепившись пальцами в край столешницы так, что побелела кожа. Его лопатки под тонкой майкой были напряжены, как взведенные пружины.       — Убирай её, Грейнджер. И уходи. Кофе допей и проваливай. Тебе нужно проспаться, а у меня работы невпроворот.       Тяжелая дверь захлопнулась, оставив Киллиана в звенящей тишине мастерской. Пальцы продолжали сжимать край столешницы до тех пор, пока старое дерево не ответило жалобным скрипом.       Взгляд медленно опустился на собственную ладонь — ту самую, которой он только что направлял её пальцы по холодному корпусу «кукушки». На коже всё еще тлел призрачный фиолетовый след активированных рун, а в неподвижном воздухе между стеллажами завис запах её тела, перемешанный с едким привкусом дешевого огневиски. Шкатулка с балериной, мгновение назад бывшая чудом, теперь казалась лишь грудой мертвого дерева и фарфора.       Она пришла не за ответами. И даже не за артефактом. Грейнджер искала единственное зеркало, в котором её новая, испачканная кровью душа не выглядела бы уродством.       Тяжелый выдох вырвался из груди, и плечи, обычно напряженные до предела, наконец опали. Киллиан слишком хорошо знал этот взгляд — взгляд человека, который отчаянно хочет что-то забыть, но понимает, что даже самая темная магия здесь бессильна.       — Глупая ты, Грейнджер, — тихий голос сорвался в пустоту мастерской, и в этой фразе было столько же нежности, сколько и тихой обреченности.