Мизерикордия

      Трепет в груди был почти девичьим — неуместным, глупым и совершенно не вяжущимся с её статной фигурой. Две недели. Целая вечность, если мерить её одиночеством в пустой постели над малиновой вывеской.       ​Она шла по министерским коридорам, и подол её дорогой мантии из тончайшей шерсти скользил по каменным плитам. Ингрид старалась дышать неглубоко, будто опасаясь испачкать лёгкие здешней стерильностью, которая бывает только в местах, где лицемерие возведено в ранг закона.       ​— О, мисс Андерсон! Какая приятная встреча в этих серых стенах.       ​Голос был паточно-сладким, знакомым до тошноты. Дерек, заместитель министра по международным связям, возник из бокового ответвления коридора. Костюм от Твилфитт и Таттинг, идеальная улыбка с частоколом белых зубов, и эти глаза — влажные, как у сытой пиявки.       В животе Ингрид свернулось что-то холодное и грязное.       ​— Господин заместитель министра, — она склонила голову в легком, почтительном поклоне, маскируя вспыхнувшее внутри отвращение.       ​— Вы сегодня сияете, — он подошел ближе, бесцеремонно нарушая границы. В руках он держал свежий номер «Ежедневного пророка». — Взгляните. Выпуск за девятнадцатое октября. Заголовки просто поют.       ​Ингрид опустила взгляд на передовицу: «Новая эра: Европейская ассоциация магических сообществ выходит на новый уровень торговых отношений...».       ​— Это большой успех для Британии, — Дерек ухмыльнулся, и в его взгляде промелькнуло нечто хозяйское. — И должен сказать, не в малой степени благодаря вашему содействию. Делегаты были в восторге от вашего заведения. «Вейла и нимфа» умеет создавать атмосферу, в которой подписи на контрактах ставятся сами собой.       ​Он чуть понизил голос, и в нем прорезалась сталь:       — Приятно знать, что в Лютном есть места, где понимают важность... государственной политики.       ​Дерек коснулся полей своей шляпы и, не дожидаясь ответа, растворился в одном из коридоров, оставив Ингрид наедине с осознанием того, что её заведение считают лишь смазкой для шестеренок Министерства. Она сжала газету так, что свежая бумага жалобно хрустнул под пальцами.       ​Выйдя из Министерства, она почти бежала. Тупик переулка встретил её привычной тишиной. Остановившись у двери, она поправила выбившийся золотистый локон и, достав из сумочки ключ, провернула замок.       ​Здесь всё было привычным. Утопающие в тенях стеллажи мастерской «Котёл и тигель» были заполнены рядами волшебных вещей: от резных досок магических шахмат до зачарованных чемоданов, которые, казалось, тихо дышали в темноте. Она прошла мимо прилавка, не задерживаясь. Её цель была ниже.       ​Из щели под дверью, ведущей в мастерскую, пробивался теплый свет. Слышалась тихая музыка — какой-то старый джазовый мотив, и мужской голос, чуть хрипловатый, подпевал песне немного невпопад. Это всегда вызывало у неё улыбку. Спуск по крутой лестнице был бесшумным. Она подошла со спины к мужчине, склонившемуся над верстаком, и мягко закрыла его глаза ладонями в перчатках винного цвета.       ​— Киллиан, — прошептала она ему в самое ухо.       ​— Да, Сатана... — он не вздрогнул, лишь замер на мгновение, а потом медленно обернулся, высвобождаясь из её рук. — Всегда путаю ваши голоса.       Увернувшись от подзатыльника, он с напускным ужасом скрестил перед собой гаечные ключи.       — Именем сюрстрёмминга и акавита! Изыди!       От брошенной в голову подушки, он увернуться не успел. Ингрид прислонилась к холодной каменной стене, рассматривая плод его трудов — не известного назначения магический цилиндр с движущимися вокруг оси кольцами.       — Я уж думал, ты уже укатила в Тромсё. Элис сказала, ты едешь на свадьбу кузена... Но десять дней, что можно делать десять дней? Два дня пьянства уже недостаточно?       Сунув в зубы недокуренную самокрутку, он затянул одно из медных креплений.       — Охота и сауна, будет много гостей, — она подошла ближе и положила руки ему на плечи, тихонько разминая окаменевшие под рубашкой мышцы. Киллиан прикрыл глаза, сдаваясь этой нехитрой ласке и позволяя себе короткую передышку.       ​— Как твои смутные перспективы с возвращением лицензий? Наша маленькая ищейка всё еще кормит тебя надеждами?       ​Взмахнув палочкой, Киллиан перенес медный чайник на каминный крюк. Старое железо обиженно звякнуло. Он отрицательно мотнул головой, не отрываясь от работы.       ​— От неё никаких вестей. Зато приходил Родди Полсон.       ​Ингрид, уже достав из подвесного шкафчика щербатые кружки и заварник, замерла.       ​— И чего хотел этот оборванец?       ​— Слёзно молил сделать «запасную» палочку. — Кроули усмехнулся, вытирая руки ветошью. — Ты же в курсе, что он недавнего времени работает на Шарка. Даже имя у него теперь серьезное. Попросил звать его «Шило». Представляешь? Шило... Что это вообще значит?       ​Уткнувшаяся в плечо Киллиана, Ингрид зашлась в низком бархатном смехе.       — Он идиот, — выдавила она сквозь слёзы. — Мои девочки в шутку прозвали его так еще весной. Бедный дурачок решил, что это признание его «убийственных» талантов в искусстве любви. Но речь шла исключительно о толщине... Не бери в голову, Киллиан.       ​Он коротко хохотнул, снимая чайник с огня. Густой пар взвился вверх и окутал лицо, мягко размывая резкие черты. Смех угас так же быстро, как и вспыхнул. Ингрид тяжело опустилась на стул — так опускаются люди, у которых внезапно подкосились ноги. Этот звук заставил Киллиана обернуться.       ​Её правая рука дрожала. Механический протез мелко вибрировал — сухое, выработавшееся масло заставляло металл биться о металл с едва слышным, противным скрежетом.       ​Привычным движением отложив инструменты, Киллиан взял её ладони в свои мозолистые, пропитанные запахом машинного масла.       ​— Что случилось, Ингри?       ​Пауза затянулась. Слышно было только, как уютно ворчит камин.       ​— Она заходила ко мне. Пару недель назад.       ​Пальцы Кроули замерли на стопорном винте запястья.       ​— Грейнджер? Зачем?       ​— Искала Монтегю.       ​Медленно, с привычной точностью он начал откручивать винт. Вязкая капля масла упала в сочленение, и скрип, терзавший Ингрид последние часы, наконец прекратился. Рука заработала плавно.       ​— И ты ей помогла? — спросил он, не поднимая глаз.       ​— Да.       ​— Почему?       ​Не отрывая взгляда от пылающих поленьев, Ингрид тихо произнесла:       ​— Потому что она может вернуть лицензии. А я... могу дать тебе только разве что скидку на шлюх.       ​Кроули крепко сжал её плечо.       ​— Ингри...       ​— Она думает, что ты трахаешь меня трижды в неделю, — перебила она его. Голос её был ровным, но в нем лязгнула сталь. — И я не стала её переубеждать.       ​Тишина в мастерской стала абсолютной. Киллиан медленно опустился на колени перед ней, глядя в её лицо снизу вверх.       ​— Но почему?       ​Она усмехнулась — горько, одними уголками губ, глядя куда-то сквозь него.       ​— Просто не стала.       ​«Потому что я хочу, чтобы хоть кто-то в этом проклятом городе думал, что я всё ещё желанна. Чтобы эта министерская девочка верила, будто женщина с уродливыми культями может стоить того, чтобы к ней возвращались снова и снова», — эти слова рвались наружу, ей хотелось прокричать их ему в лицо, но Ингрид Андерсон не могла позволить себе такую слабость. Не перед ним. Не сейчас.       Она лишь плотнее сомкнула живые пальцы на его запястье, чувствуя тепло его кожи, которое было дороже любых слов.       ​Закончив внизу, они прибрали рабочее место и поднялись в спальню на втором этаже. В крохотной каморке едва хватало пространства для кровати, шкафа и старого сундука. При тусклом свете масляной лампы женщина опустилась на кровать. Задрав юбки, она привычным, лишенным стыда жестом отстегнула протез ноги. Кроули бережно принял его и положил на сундук; следом туда же легла искусственная рука.       ​Наполнив металлический тазик с помощью «Агуаменти», Киллиан коротким пассом подогрел воду. Пока он методично протирал обрубок ноги, Ингрид, глядя в потолок, негромко спросила:       ​— Что ты будешь делать, если с лицензиями ничего не выйдет?       ​Вытерев кожу насухо, он зачерпнул пальцами густую, пахнущую травами звездчатую мазь и принялся массировать культю.       ​— Вернусь домой, — ответил он, не поднимая головы. — Построю пару парников на Тоу-Хед и начну выращивать какую-нибудь дефицитную дрянь на продажу.       ​Взлохматив его жесткие волосы живой ладонью, Ингрид негромко рассмеялась.       ​— Один из лучших артефакторов Королевства среди грядок и драконьего навоза в ирландской перди... Это даже звучит как анекдот.       ​Перейдя к изуродованному плечу, он ухмыльнулся, на мгновение блеснув глазами в полумраке.       ​— Завидовать нехорошо, Ингри. Могу и тебе купить пару сапог, будешь месить навоз вместе со мной на пару. Полоть грядки без заклинаний и проклинать судьбу.       ​Потушив лампу, Киллиан лег рядом. Он обнял её и почти сразу провалился в тяжелый, мертвецкий сон человека, который слишком долго бодрствовал.       ​Слушая его мерное, тихое дыхание, Ингрид думала о том, смогла бы она вот так просто бросить всё и уехать за ним. И в темноте она однозначно сказала себе «да». Если бы он позвал — она бы не раздумывала ни секунды.       ​Осторожно взяв его руку, она перенесла её с талии выше, на грудь. Зная, что спит он как убитый, Ингрид закрыла глаза.       Вот так. Вот именно так его рука лежала бы, если бы она была его женщиной. Не изувеченной подругой, не сестрой по оружию, не обузой, которую он латает из чувства вины. А той, к которой он прижимается по собственному желанию.       Опустив свои пальцы между бедер, она замерла. Его ладонь была тяжелой и горячей на её груди — единственной неискалеченной части тела, которую она ещё могла ему предложить. В темноте можно было представить, что он не спит. Что эта рука лежит здесь осознанно. Что когда она застонет сквозь сжатые зубы, он услышит и прижмется к ней теснее.       Волна накрыла её быстро — слишком быстро, потому что фантазия была слишком сладкой, чтобы её растягивать. Ингрид замерла, чувствуя, как слёзы текут по вискам в волосы. Его дыхание не изменилось. Он даже не шевельнулся.       Хорошо. Так даже лучше.       ​Это тепло было последним, что она помнила, прежде чем сознание окончательно растворилось в сладкой и влажной дремоте. Но магия покоя в этом доме никогда не длилась долго.       ​Луч солнца, упавший на веки, и резкое, надрывное карканье ворон заставили её открыть глаза. За спиной было пусто. Вместо Киллиана — лишь глубокий залом на подушке и смятое одеяло, хранившее остатки его тепла. Неторопливо, почти медитативно, Ингрид начала ритуал: один за другим пристегивались искусственные части. Глухо щелкали замки, металл привычно холодил кожу, и с каждым креплением она по крупицам возвращала себе статус «полноценного» человека.       ​Приведя себя в порядок, она спустилась на кухню. В тишине дома отчетливо пахло уютом: на столе ждал горячий кофейник и тарелка вафель с брусничным джемом. Ингрид сделала глоток, но вместо тепла ощутила лишь нарастающее разочарование. Она ждала встречи, а наткнулась на одиночество.       ​Взгляд случайно упал на календарь. Число, обведенное черным, заставило сердце пропустить удар. Вафля, так и не донесенная до рта, бессильно упала обратно в тарелку.       ​— Черт... Я забыла. Двадцатое октября.       ​Спешка выгнала её из дома. Горсть летучего пороха на ладони, изумрудный всполох в камине мастерской и сорвавшийся с губ адрес: «Тоу-Хед, дом Кроули».       ​Ирландия встретила её промозглым, злым ветром. Пройдя сквозь запущенную гостиную, пахнущую пылью и морской солью, Ингрид вышла на берег. Воздух здесь был другим — густым, влажным, бьющим в лицо. Она поднималась по узкой тропинке к вершине обрыва, где старый тис, согнутый годами штормов, впился корнями в край земли. Она увидела его спину — неподвижную, серую на фоне свинцового неба — и молча прижалась к его плечу.       ​— Прости, я совсем забыла, Килл...       ​— Пустяки, — отозвался он, не оборачиваясь. Голос его тонул в грохоте прибоя. — Ты не обязана была приходить.       ​На ближайшем суку висели три венка, сплетенных из вереска. Сняв их, он протянул один ей. Вместе они опустились на колени, укладывая плетеную траву на холодные камни. Мох почти поглотил имена: Мейв, Киан, Персефона.       ​Ингрид смотрела на последнюю дату. Тысяча девятьсот восемьдесят восьмой. Семнадцать лет. Столько было Персефоне, когда магия, которую она не могла удержать, превратила этот обрыв в бойню. Она помнила ту светлую девочку с Когтеврана, которая слышала мысли брата и видела мир его глазами. Она помнила его рассказ: как он не добежал всего три метра, как воздух перед ним превратился в раскаленное стекло, когда вспышка нестабильного ядра разорвала плоть и реальность. Осколки костей сестры навсегда остались в его плече — в той «окаменевшей» мышце, которую Ингрид массировала вчера вечером.       ​Закрепив венки коротким пассом палочки, Кроули медленно поднял руку над головой.       ​— Фросс Финд-влах! — хрипло выдохнул он.       ​Мир вокруг внезапно изменился. С бесцветного неба посыпались белые лепестки. Они падали густо, бесшумно, точно хлопья неземного снега, закручиваясь в неистовом танце. Ветер подхватывал их, швырял в сторону моря, но лепестки всё летели, заполняя собой пустоту. Двое людей на краю обрыва стояли в центре этой рукотворной вьюги — один, пытающийся починить свой мир, и другая, собранная им по кусочкам.

* * *

      К десяти утра кончики пальцев стали серыми от пыли, а в горле застрял сухой бумажный привкус, который не мог перебить даже остывший кофе. Поиски превратились в затяжную осаду. На длинном дубовом столе, под тусклым светом магических ламп, высились стопки журналов: реестры патентов, списки недвижимости, бесконечные отчеты о перемещениях через каминную сеть.       Выбившаяся из пучка прядь настойчиво лезла в глаза. Гермиона раздраженно смахнула её тыльной стороной ладони, в десятый раз открывая тонкую, почти прозрачную папку в безликой серой обложке.       «Торн Элиас: 1961 г.р. Хогвартс, Слизерин, выпуск 1979».       Дальше шел обрыв. Ровный, пугающий край пропасти, за которым не было ничего. В списках призыва времен Первой войны фамилия не значилась. Среди амнистированных после падения Волан-де-Морта — тоже. Человек словно испарился в восемнадцать лет, не оставив после себя ни налоговых квитанций, ни штрафов за неосторожную аппарацию, ни единого упоминания в ведомостях Гринготтса.       — Не сходится, — её шепот прозвучал в тишине архива слишком громко, почти кощунственно.       Взгляд впился в пустую графу «Место жительства». Казалось, если смотреть достаточно долго, буквы проступят сами собой, но бумага оставалась девственно чистой.       — Что именно не сходится? Твоя вера в безупречность нашей бюрократии?       У стеллажа с надписью «Резервные копии» возникла массивная тень. Мур стоял, прислонившись плечом к полкам. В полумраке его кожаный плащ казался черным провалом. Наблюдая за тем, с какой яростью Гермиона перелистывает пустые страницы, он лишь криво усмехнулся.       — Это невозможно, Джонатан. Посмотри сам, — папка с сухим шелестом проехалась по столу в его сторону. — Ни одной записи за последние двадцать лет. Элиас Торн — это статистическая погрешность, призрак.       Тяжелые шаги гулко отозвались под сводами. Мур подошел ближе. Его пальцы привычно потянулись к карману за сигаретами, но он вовремя вспомнил про пожарные чары и лишь до хруста сцепил руки за спиной.       — Призраки не забирают кристаллы у Монтегю, — голос Мура стал ниже, обретая опасную хрипотцу. — И призраки не ведут дела с Вардом. Я проверил реестры браков и смертей. Думал, может, он сменил фамилию. Но Торнов в Британии — по пальцам пересчитать, и почти все они уже в земле. Наш Элиас — последний. И он чист. Настолько, что это воняет хорошей зачисткой из Отдела Тайн. Или очень большими деньгами.       Холодок, не имеющий отношения к сквознякам подземелий, пробрался под мантию Гермионы.       — Ты хочешь сказать, информацию удалили намеренно?       — Я хочу сказать, что если нужно спрятать дерево, его прячут в лесу. А тут нет ничего, кроме имени. И самое удивительное... Мне отказали в доступе к делу «Огрызка». Перевели под гриф секретно.       Наклонившись над столом, Мур заглянул ей прямо в глаза. В его взгляде не было иронии. Только холодный расчет.       — Наши лопаты упёрлись в бетон не просто так. Мы копнули не под нелегального артефактора и даже не под Варда. Мы задели тех, кто зарылся значительно глубже.       Гермиона хлопнула папкой по столу и обхватила голову руками. Резкий звук разнесся по залу, заставив пыль взметнуться в воздух.       — Моргану это не понравится.       Вчерашняя решимость после визита в Ипсвич сменилась липким предчувствием большой беды. Если Торна нет в бумагах, значит, искать его придется там, где бумагам не верят — в памяти тех, кто помнит Слизерин образца семьдесят девятого года.       Время в Министерстве имело скверное свойство: оно либо неслось вскачь, либо застывало киселем в бесконечных коридорах. Вторая неделя поисков превратилась в цикл из пустых архивных запросов и остывшего кофе. Раздражение копилось под кожей, как статическое электричество.       Поездка в Азкабан на третий день обернулась для Мура лишь потерей времени. Он вернулся злым, принеся с собой запах дешевого табака и тюремной сырости. Судя по его лицу, старые сидельцы, которым за лишнюю порцию газет было нечего терять, хранили гробовое молчание. Ни старая гвардия Макнейра, ни мелкая шпана из Лютного никогда не слышали об Элиасе Торне. Человек-невидимка оставался для всех либо святым, либо настолько ничтожным, что его имя не стоило даже плевка на пол.       Методичный разбор архивных завалов стал для Гермионы единственным способом не сойти с ума. Чтобы окончательно не срастись с министерским креслом, она вновь отправилась в Тупик Прядильщиков.       Дом Снейпа встретил её привычной запущеностью. Заглянувший на полчаса Гарри выглядел измотанным; он привалился к дверному косяку, со скукой наблюдая за тем, как она сортирует книги.       — Делай с библиотекой всё, что сочтешь нужным, Гермиона. Я доверяю твоему чутью.       Когда за другом захлопнулась дверь, комната погрузилась в полное одиночество. Пальцы медленно перебирали фолианты. В самом углу, зажатая между тяжелыми томами по ЗОТИ, обнаружилась пара невзрачных книг без названий на корешках. На первой же странице Гермиона увидела рукописные заметки по сложной артефакторике и теории вероятностей — редкое, почти запретное знание.       Образ «правильной» Гермионы, которая обязательно заполнила бы формуляр на передачу государственного имущества, возник в голове лишь на мгновение. Он был бледным и неживым. Без тени сомнения она скользнула книгами в бездонный карман мантии. Просто для ознакомления. Просто потому, что в этом доме она оставалась единственной, кто мог оценить их ценность.       Недоговорённости с Роном, убийство, угрозы Бирну — всё это ложилось на дно её совести ровным слоем ила, который казалось больше не вызывал мути.       Двенадцатый день бесплодной возни с Торном начался с отчетливого привкуса поражения. В кабинете Управления правопорядка стало тесно от невысказанных слов. Мур угрюмо изучал карту Лондона на стене, которая оставалась девственно чистой.       Дверь открылась без стука, впуская Говарда Моргана. В его позе, в том, как он медленно прошел к столу, читалось спокойное, почти хирургическое любопытство. Он положил перед Гермионой запечатанный конверт с официальным гербом Департамента контроля и регулирования магических популяций.       — Поздравляю, Грейнджер. Твой запрос удовлетворен. В Отделе популяций появилась вакансия. Место твое.       В кабинете повисла такая тишина, что стал слышен шелест вентиляции. Мур медленно поднял на неё тяжелый взгляд, но Морган продолжал смотреть прямо в глаза Гермионе. В его голосе прорезалась странная, отеческая горечь:       — Это то, чего ты хотела, когда пришла сюда в первый день. Чистый кабинет, права домовых эльфов и никакой грязи под ногтями. Признаю, поначалу я крепко ошибся, недооценив тебя. Но теперь...       Он чуть наклонился вперед, и его взгляд стал жестким, оценивающим.       — Завтра утром ты можешь выйти на новое место. Тебе нужно только подписать перевод. Я не буду тебя удерживать в Следственном, если ты решишь уйти. Но и держать за руку в этом дерьме тоже не стану. Выбирай сама: или ты политик, или ты... — он мельком взглянул на Мура, — одна из нас.       Белый прямоугольник бумаги на столе выглядел как черта, проведенная мелом. Морган не эвакуировал её и не подкупал. Он проверял, осталась ли в ней та девочка, которая верила в брошюры о правах эльфов, или Сент-Килда и Вард уже выжгли в ней всё святое.       Гермиона смотрела на конверт. Он пах дорогой бумагой и спокойствием. А папки под ним — кровью семнадцатилетней давности и ложью.       — У тебя есть время до вечера, — добавил Морган, уже разворачиваясь к выходу. — Не разочаруй меня, Гермиона. В любом из своих миров.       Когда дверь за ним закрылась, Мур хмыкнул, не меняя позы.       — Красиво поет. Чистые руки, светлый кабинет... — он посмотрел на Гермиону со смесью жалости и азарта. — Ну что, Грейнджер? Отметим за твой счёт?       Всего один надрыв — и всё вернётся на круги своя, она снова станет той, кого любит Рон.       Нервно спрятав этот пугающий клочок в сумку, она тряхнула головой вовращая себе прежнюю решительность.       — Мы не договорили, Джонатан...       — Не о чем говорить, — отрезал Мур. — Переводись и не ломай себе жизнь. Нам некуда рыть. А если мы и найдем куда... то скорее выроем себе могилы, а не Варда.

* * *

      Дождь стегал тугими струями, превращая мусор под ногами в скользкую жижу. Гермиона шла, низко опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам. Мысли были гораздо мрачнее этих подворотен.       ​В сумочке, прижатой к боку, лежал белый конверт. Приказ о переводе, который она выбивала зубами, теперь казался фальшивым пропуском в чужую, давно прожитую жизнь. Она вскрыла его еще в лифте, пробежала глазами по каллиграфическим строчкам о «заслугах» и «новой должности», и почувствовала лишь раздражение.       ​«Выкопаем себе могилы», — раздался в голове прокуренный голос Мура.       ​Нет уж! Если кто-то в высших эшелонах Министерства покрывает работорговлю и мразей вроде Огрызка, то это они должны заказывать себе венки. И если ради того, чтобы вытряхнуть Варда из поганой норы, ей придется перекопать всё Министерство, превратив их уютные кабинеты в братскую могилу для их репутаций — она это сделает.       ​Магический фонарь над входом в лавку сомнительных зелий мигал, содрогаясь в агонии; его тусклый свет выхватывал из темноты очертания мокрого котенка, который вжался в порог похоронного бюро, тщетно пытаясь спастись от ливня.       ​— Эй, цыпа... Не хочешь развлечься?       ​Из тени вынырнул волшебник с гнилыми, кривыми зубами. Резким движением он распахнул полы промокшей мантии: изнутри на грубых петлях были закреплены колбы с искрящимся золотистым порошком.       — Три галлеона за унцию. Выбьет всю дурь из башки, забудешь, как тебя зовут...       ​Гермиона даже не замедлила шаг. Она лишь скользнула по нему коротким, убийственным взглядом — взглядом, от которого уличный торгаш невольно отшатнулся, захлопнув мантию. В её глазах сейчас было больше тьмы, чем во всем Лютном переулке.       ​Пальцы в кармане сжали использованную «кукушку» — бесполезный теперь артефакт, напоминание о том, как она в очередной раз переступила черту. Она знала: если и есть кто-то, кто поможет ей найти Элиаса Торна, так это Кроули. У него были связи там, куда у следственного отдела не доходили руки, и была та самая злость, которой сейчас так не хватало ей самой.       ​Когда Гермиона замерла перед дверью лавки «Котел и тигель», её кулак не дрогнул. Короткий, сухой стук.       Дверь отворилась не сразу. Сначала послышался тяжелый скрежет засова, а затем в узком проеме возник силуэт Кроули. Сегодня он казался старше. Тень под глазами легла глубже, а в самой позе сквозила такая монолитная, неподъемная мрачность, что даже дождь, казалось, обтекал его стороной. Он был пуст, как выгоревший изнутри дом.       ​— По пятницам я не подаю, — бросил он вместо приветствия.       ​Голос был сухим и безжизненным. Киллиан начал медленно закрывать дверь, но Гермиона, не раздумывая, рванулась вперед. Она проскочила в узкую щель, едва не задев плечом косяк, и оказалась внутри прежде, чем он успел щелкнуть замком.       ​В мастерской было холодно. Огонь в камине еще не разгорелся, и в полумраке блестели только бока двух больших оловянных котлов. Кроули медленно обернулся. Он не злился на её бесцеремонность — у него просто не осталось сил на гнев.       — Ты выбрала паршивое время для визитов, Грейнджер.       ​— Элиаса Торна невозможно найти, Киллиан. Расследование в тупике, — фраза вылетела прежде, чем она успела отдышаться. Голос предательски дрогнул. Гермиона злилась на эту слабость, на озноб, на то, как мокрое пальто тянуло плечи к полу. — Мы перерыли все архивы, опросили всех, кого только было можно… Его как будто не существует!       Отойдя к котлам он открыл крышку и тщательно промешал бурую пасту, прежде чем снова вернуться к разговору.       ​— И чего же ты хочешь от меня? Я дал наводку на Бирна. Моя часть сделки закрыта. Теперь твоя очередь: отдай мне записи Снейпа и разойдемся.       ​Вместо ответа Гермиона лихорадочно рванула клапан сумки. Пальцы, окоченевшие от холода, плохо слушались. Она выхватила досье Торна, и в этот момент на грязный пол с тихим шелестом скользнул белый лист. Кроули среагировал мгновенно. Он перехватил бумагу прежде, чем она успела наклониться.       ​Пауза затянулась. Киллиан пробежал глазами по строчкам, и его бровь медленно поползла вверх.       ​— Переводишься? — в его голосе прорезалась издевка, острая, как скальпель. — Значит, садовые гномы и миграция кентавров. Запрос написан загодя... Как же удобно. Тепло кресло, карьерные перспективы.       ​Резким, почти истеричным жестом, Гермиона вырвала приказ и, скомкав, запихнула его в недра сумки.       ​— Это не важно!       ​Папка с глухим стуком легла на прилавок, перекрывая разбросанные чертежи.       ​— Посмотри на это. Семьдесят девятый год. Слизерин. После выпуска — пустота. Ни одной записи. Его стерли, Киллиан. Дело «Огрызка» засекретили сегодня утром, когда мы подобрались слишком близко. Торн — это не просто артефактор. Это чей-то очень длинный рычаг внутри Министерства.       ​Всем своим видом демонстрируя полное безразличие, он привалился к стеллажу скрестив руки на груди..       — И что? Ты хочешь, чтобы я расплакался от такой несправедливости? Я артефактор, а не детектив. Я могу починить вещи, а не вашу гнилую систему. Уходи. Подписывай свой аусвайс в благополучие и живи долго и счастливо. Мне плевать на Торна. Плевать на Моргана. А теперь и на тебя тоже...       Отвернувшись, он взял со стеллажа тяжелый масляный светильник и принялся методично протирать его закопченное стекло тряпкой. Скрип ткани по стеклу заполнил паузу, делая молчание Гермионы почти оглушительным. Что-то внутри неё заныло от отчаяния и обиды.       — Мне нужно, чтобы ты помог еще раз, — она сделала шаг вперед, вторгаясь в личное пространство. — Твои связи в Лютном... Ты знаешь, как ищут тех, кто решил залечь на дно. Ты же хочешь вернуть себе честное имя.       ​Короткий, сухой смешок, похожий на лай, сорвался с губ Киллиана. Он наклонился к ней, и его голос опустился до опасного, вибрирующего шепота.       ​— Это тупой и дешевый шантаж. Доверять стажерам с блестящими значками изначально было ошибкой. Знаешь, Грейнджер... — он сделал паузу, и его глаза полыхнули темным пламенем. — Даже у последнего контрабандиста в этом переулке чести больше, чем у всего вашего министерского выводка. Они хотя бы держат слово. А ты...       ​Его рука рванула на себя входную дверь, впуская внутрь брызги ледяной воды и промозглый воздух улицы.       ​— Проваливай.       Но Гермиона не сдвинулась с места. Отчаяние, смешанное с упрямством, пересилило всякую осторожность.       ​— Ты не понимаешь! Поимка Билла Варда — вот чем надо заняться! Он похищает людей, Киллиан! Это важнее твоих лицензий, важнее твоей гордости…       ​Она не успела договорить.       Рывок — и её спина впечаталась в холодный камень. Пространство между ними схлопнулось, вытесняя кислород. Киллиан навис сверху, блокируя любые пути к отступлению.       ​— Ты, видимо, ошиблась дверью, — голос, низкий и вибрирующий, отозвался дрожью где-то под ребрами. — Я не твой начальничек и не твой простодырый женишок, чтобы терпеть эти истерики. Закрой рот, Грейнджер. Ты нарушила наш договор!       ​В мастерской стало невыносимо душно. Испарения из котлов и жар камина превратили воздух в плотный, липкий кисель. В зрачках Киллиана, ставших почти черными, плясали багровые отблески пламени. По виску скатилась бисеринка пота, прочертив влажную дорожку до самой губы.       ​​Пространство схлопнулось. Не было больше Лютного переулка, не было мастерской — только его тяжелое, рваное дыхание и бешеный стук крови в её ушах. Мурашки ледяной волной прошили позвоночник, когда палец Киллиана — шершавый, пахнущий травами — коснулся её рта.       ​Медленно, почти мучительно, он стер одинокую соленую каплю. Здравомыслие рассыпалось в прах. Пальцы сами вцепились в грубую ткань рубашки на его груди, сминая её в кулаках. Тяжелая, горячая ладонь легла на затылок, зарываясь в мокрые волосы.       ​Гермиона судорожно выдохнула и закрыла глаза. Губы Киллиана были так близко, что кожа ощущала их жар.       ​— Пожалуйста... — сорвалось вопреки воле.       ​Язык коснулся собственной губы, ловя вкус соли и чужой кожи. Кроули дернулся, словно от удара током, и резко отпрянул.       ​Тишина стала оглушительной. Он рваным движением провел ладонью по волосам, пытаясь вернуть контроль. Взгляд, брошенный на Гермиону, был полон неприкрытой тревоги — так смотрят на открытый огонь рядом с пороховым погребом.       ​— Пожалуйста... найди Торна, Киллиан.       ​В голосе, надтреснутом и хриплом, снова проступила сталь. Пальцы поправили воротник, тщетно пытаясь скрыть дрожь.       ​— Помоги мне закончить это дело, и ты получишь всё. Страницы из дневников Снейпа, до последнего слова. Имя, мастерскую и свои проклятые лицензии. Больше никаких встреч в подворотнях. Никакого шантажа. Как только закроем дело Варда, я подпишу приказ о переводе и исчезну.       ​Гермиона заставила себя посмотреть ему прямо в глаза.       — Ты больше никогда меня не увидишь.       ​Тишина в прихожей стала абсолютной. Кажется, даже дождь за стеной перестал существовать. Воздух в комнате казался плотным, как перед грозовым разрядом, который вот-вот испепелит их обоих.       ​— Уходи, — только и произнес он, не оборачиваясь.       ​Через секунду он скрылся за дверью, ведущей в его мастерскую, оставив её одну в пустой прихожей. Тяжелая дверь за спиной захлопнулась, отсекая запах гари и меди. Небо тут же обрушилось ледяной стеной. Дождь не принес облегчения, не смыл фантомное давление чужих пальцев на лацканах — сделал только хуже.       ​Мокрая мостовая расплывалась под ногами. Вода заливалась за шиворот, пропитывала шерсть пальто, но жар на щеках и губах не унимался. От холодного ветра кожа горела сильнее, превращая каждое прикосновение капель в уколы раскаленных игл.       ​Внутри всё вибрировало мелкой, постыдной дрожью. Мозг, обычно послушный и логичный, пытался подсунуть заученные фразы о границах и этике, но они рассыпались. Вместо гнева память раз за разом прокручивала секунды у стены. Тяжесть чужого тела, запах табака, горьких зелий и мир, сузившийся до двух зрачков, в которых плясало пламя горна.       ​В учебниках это называли адреналиновым ответом. Ошибкой сознания. Но тело не знало теории. Оно помнило только тягучий, первобытный отклик на силу, которая не просила разрешения.       ​Под козырьком заколоченной лавки пахло гнилым деревом. Лоб прижался к мокрой, склизкой доске. Дождь заглушал звуки города, оставляя наедине с бешеным пульсом в висках. Вместо нежности и привычного домашнего тепла по венам разливалась темная, густая волна. Ей не нужно было уважение. Не нужна была защита. Хотелось, чтобы снова вжали в камень, лишая возможности вдохнуть.       ​Глаза закрылись сами собой. Тьма под веками мгновенно отозвалась ощущением его губ — совсем рядом, в миллиметре от кожи. Жар чужого дыхания стал осязаемым. Рука, словно действуя по чужой воле, скользнула под мантию, зарываясь в слои мокрой ткани. Пальцы нашли грудь и грубо, почти зло, сжали сосок через шелк сорочки.       ​Боль, сладкая и горькая, прошила тело до самых кончиков пальцев.       ​Тук-тук... тук-тук... тук-тук...       ​Рваный перестук сердца в висках забивал шум ливня. Сухость во рту стала невыносимой, а вкус собственной крови на покусанной губе — металлическим и острым. Это не дарило облегчения, только разжигало пожар, который невозможно было потушить.       ​Веки резко распахнулись.       ​Стена дождя. Грязный козырек. Тусклый, размытый свет фонарей в лужах.       ​Что она делает?!       ​Рука вылетела из-под мантии, словно коснулась чего-то мерзкого и порочного. Пальцы дрожали так сильно, что пришлось сжать их в кулаки. На перилах крыльца тускло блеснула пустая бутылка. Рука схватила холодное стекло и со всей силы швырнула в густую тьму переулка.       ​— Я не такая!       ​Крик захлебнулся в шуме ливня. Стекло разбилось где-то в глубине подворотни с резким, коротким звоном. Но эхо не принесло тишины. Жар под кожей затаился, превращаясь в личное проклятие, которое теперь придется нести домой.       ​К Рону.       Дорога стерлась, превратившись в череду размытых пятен и безликих прохожих. Ключ в замке провернулся с коротким щелчком. Жар в груди стал почти невыносимым, требуя немедленного выхода, пока он не выжег всё изнутри.       ​Рон был на кухне. Знакомый силуэт в теплом, желтом свете люстры. Он стоял спиной, что-то насвистывал, сосредоточенно нарезая хлеб. В эту секунду он казался невероятно далеким — существом из другого, плоского мира, где нет запаха горькой полыни и Лютного переулка.       ​— Привет! — обернулся, расплываясь в улыбке. — Ну и ливень там, да? Я как раз заварил...       ​Он не договорил. Мокрое пальто соскользнуло с плеч прямо на пол, тяжелым комом ложась на ковер. В три шага кухня была пересечена. Ладони вцепились в его лицо, и Гермиона впилась в его губы — резко, почти болезненно.       ​Рон замер. Хлебный нож со стуком упал на стол. Это не был их привычный поцелуй — нежный, пахнущий чаем и безопасностью. Это было нападение. Попытка вытравить из памяти чужой вкус, впитать чужое спокойствие силой.       ​— Гермиона? — выдохнул он в секундном перерыве, пока пальцы рвали пуговицы на его рубашке. В глазах — недоумение и тень испуга. — Что... всё в порядке?       ​— Замолчи, — голос сорвался на хрип. — Просто замолчи.       ​Слова были опасны. Слова возвращали в реальность. Нужна была только тяжесть тела, грубость движений, возможность раствориться в ком-то другом. Движения были дергаными, жадными, лишенными привычной грации. Пальцы впивались в плечи так, словно она пыталась удержаться на краю обрыва.       ​Рон, ведомый её напором, подхватил её, перенося в спальню, но даже в темноте Гермиона не могла закрыть глаза. Она неистово раскачивалась на нём, вбиваясь в матрас, но перед внутренним взором всё равно полыхало лицо Кроули. Она закрывала Рону рот поцелуями каждый раз, когда он пытался прошептать что-то ласковое. Ласка причиняла боль. Ей нужна была та самая «каменная стена», холод и ярость. Она искала то, чего в нем никогда не было.       Тело словно находилось под плотной анестезией. Никакого тепла, никакого знакомого комфорта — только глухое, тупое давление. Она не могла поймать волну наслаждения, и эта невозможность превращала акт в пытку. Зубы до крови впивались в нижнюю губу. Свободная рука металась по собственному телу, пальцы до синяков мяли грудь, пытаясь вернуть ту остроту, то электричество, которое всё еще искрило в памяти.       ​Рон пытался подстроиться, перехватить ритм, но его движения были слишком мягкими, слишком правильными. Для того зверя, что проснулся в ней у каменной стены, он был слишком слабым.       ​Перед внутренним взором застыл Киллиан. Его нос, касающийся её виска. Его палец, сминающий губу.       Ритм ускорился, переходя в судорожный галоп. Рон, не выдержав этого дикого, несвойственного ей напора, сдался под ней, выдыхая её имя как мольбу о пощаде. Его тело затихло, оставляя её один на один с зияющей пустотой внутри и жаром, который так и не нашел выхода.       ​Для неё ничего не закончилось.       ​Чувствуя, как он затихает, Гермиона закусила губу до металлического вкуса крови. Не меняя позы, не открывая глаз, она вклинилась рукой между их телами. Пальцы двигались быстро, почти зло, вырывая у плоти то, чего не смог дать Рон. Это не было актом любви или страсти — она доводила дело до конца в мучительной, сухой изоляции, словно пытаясь содрать с себя невидимую кожу.       ​Жалобный стон, больше похожий на хриплый крик о помощи, сорвался с губ, когда тело наконец содрогнулось в короткой, безрадостной разрядке.       ​В комнате воцарилась душная, липкая тишина. Рон лежал под ней, рвано дыша, и его растерянность была почти осязаемой. Он был здесь, в её постели, но только что стал свидетелем чего-то, что ему не принадлежало.       ​— Это было... — он запнулся, подбирая слова. — Неожиданно. Ты точно в порядке?       ​Гермиона лежала, глядя в потолок. Жар ушел, оставив после себя только холод и липкое чувство вины.       Не помогло. Ничего не помогло.       Веки сомкнулись, но темнота не принесла покоя. Вместо лица Рона перед глазами застыл серый переулок, холодный камень стены и палец, с силой вжимающийся в губу. Запах Лютного — его пот, табак и травы — никуда не исчез. Он заполнил спальню, оскверняя стерильную белизну простыней и запах чистого дома.       ​— Всё хорошо? — голос Рона прозвучал глухо, издалека.       ​— Да, — ложь сорвалась с губ прежде, чем разум успел её оформить.       ​Лицо уткнулось в подушку, подальше от его взгляда. Осторожная ладонь, легшая на бедро, отозвалась под кожей судорогой отвращения — не к нему, к самой себе. Тело получило разрядку, мышцы обмякли, но мозг продолжал крутить одну и ту же пленку: серые камни, тиски чужих рук и соль на языке.       ​В комнате стало зябко, несмотря на плотное одеяло. Тиканье часов в гостиной превратилось в удары молота, отсчитывающие секунды её личного падения. Ритуал не сработал. Очищения не случилось.       ​Киллиан Кроули больше не стоял в дверях своей лавки. Теперь он был здесь, в её постели.

* * *

      ​Лакированные крышки гробов поблескивали в тусклом свете, как спины затаившихся хищников. Киллиан шел следом за Бобби Макгрегором, стараясь не задевать острые углы дубовых ящиков. В нос бил приторный, удушающий запах воска и дешевых благовоний, которыми владельцы похоронного бюро маскировали вход в подпольный клуб.       ​Каждая ступень крутой лестницы отдавалась в висках пульсирующим вопросом: как он позволил министерской девчонке загнать себя в этот угол? Ответ был прост и горек: капкан захлопнулся в ту секунду, когда он не выставил её вон в самый первый раз. Теперь он добровольно спускался в чрево кита, и обратного пути не было.       — За дальним столиком, Килл. Глубже некуда.       ​Бобби махнул татуированной рукой в сторону густого мрака и растворился в толпе.       ​Внизу воздух был другим — плотным, перегретым, пропитанным едким дымом и сладковатой «пыльцой фей». Мимо проплывали лица вчерашних школьниц с расширенными зрачками и прилично одетого отребья, спускающего золото в надежде на быструю удачу. Шум голосов и звон бокалов здесь сливались в монотонный гул, который давил на барабанные перепонки.       ​В самом конце, там, где тени становились почти осязаемыми, сидел Шарк. Твидовый костюм сидел на нем безупречно, подчеркивая нарочитую обычность облика. Но невзрачность была лишь ширмой. Стоило встретиться с ним взглядом, как в лицо ударял холод безжизненных, истинно акульих глаз.       ​— Сегодня вечер сюрпризов, Киллиан? — Голос Шарка был тихим, лишенным интонаций. Он едва заметно кивнул на свободный стул. — Надеюсь, они будут приятными. Чем порадуешь?       ​Кроули сел. Кожа на затылке зудела от чужих взглядов; враждебность этого места ощущалась как низкочастотная вибрация в костях. На полированной поверхности стола не было ничего, кроме тяжелой каменной пепельницы.       ​— Элиас Торн, — Киллиан произнес имя негромко, будто проверяя, не рассыплется ли оно. — Ходят смутные слухи, что он карманный артефактор Варда. Вроде бы терся раньше около Гилберта Монтегю.       ​Шарк не шевельнулся. Его взгляд, пустой и холодный, замер на лице Киллиана.       ​— «Вроде бы»? «Смутно»? — Шарк медленно, почти лениво потянулся к бутылке дорогого скотча. — Ты пришел ко мне с призраком, Киллиан. С именем, которое пахнет нафталином и чужими секретами.       ​Он разлил виски по стаканам, не сводя с Кроули немигающего взгляда.       ​— Ходит слух, что ты работаешь на легавых, — Шарк щелкнул пальцами, словно выуживая имя из воздуха. — Тебя видели в компании молоденькой сучки. Грейнджер, кажется. И теперь ты здесь, выспрашиваешь о человечке, которого ищут в Министерстве. Как я должен это понимать?       ​Киллиан сжал стакан. Грани стекла больно впились в ладонь, но это помогало не сорваться. Упоминание Грейнджер здесь, в этом гадюшнике, отозвалось острым, почти физическим дискомфортом — будто кто-то осквернил своими грязными руками то, что принадлежало ему. И как же хотелось разбить стекло о эти акулии зубы.       ​— Мне нужно вернуть лицензии, Шарк. У следственного комитета на руках мой золотой билет, — он сделал паузу, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. — Они ищут Торна, чтобы выйти на «Огрызка». Ты сам знаешь: любви к этому выродку здесь никто не питает. Я найду его, и они наконец от меня отъебутся.       ​Шарк медленно откинулся на спинку кресла.       ​— И какой мне интерес? — он едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была холоднее льда в виски. — Замазаться в сделке, выгодной Аврорату? Ради чего, Киллиан? Может за красивые глазки?       ​Виски обжег горло, но холод внутри никуда не делся. Киллиан поставил стакан на стол с тяжелым стуком.       ​— Год работы, — он посмотрел Шарку прямо в пустые глаза. — Любые артефакты, любые механизмы и зелья, кроме тех, что убивают. Всё, что закажешь. Но только после того, как на моих бумагах появится печать Министерства.       ​Шарк на мгновение склонился к тени за плечом. Короткий шепот, едва уловимый кивок. Когда он снова повернулся к Киллиану, его улыбка была белее и острее фарфора.       ​— Два года, — голос Шарка стал мягким, почти ласковым, и именно в этой мягкости крылся приговор. — Два года с подъёмными. Это скидка, Килл. По старой памяти.       ​В этом подвале не спорили. Те, кто пробовал, обычно быстро переезжали этажом выше — в один из тех дубовых ящиков, мимо которых он только что шел.       ​Киллиан молча протянул руку. Ладонь Шарка, сухая и неестественно холодная — как кусок неживого дерева — сжала его пальцы. В этом рукопожатии было всё: и его проданное будущее, и его капитуляция, и ярость на самого себя, которая жгла сильнее любого виски.       ​Он продал два года жизни за имя. Для неё. От этой мысли челюсть свело судорогой.       ​— Элиас Торн, — напомнил он, не разжимая руки. — Теперь твоя очередь.       — Пошлю весточку с Шилом в ближайшие дни, — Шарк салютовал ему стаканом, и лед звякнул о стекло с неприятным, сухим звуком. — До скорого, Киллиан. И смотри не подохни раньше времени. Работа на два года вперед — дело ответственное.       ​Кроули не ответил. Он поднялся по крутой лестнице, снова проходя мимо рядов лакированных гробов. Теперь они не казались ему хищниками — просто открытыми ртами, ждущими своей очереди.       На улице не стало легче. Дождь всё так же стегал по мостовой. Где-то в глубине переулка глухо прокаркал ворон — резкий, издевательский звук. Киллиан остановился в тени подворотни и выудил из пачки последнюю сигарету. Спичка намокла. Он выругался, высекая искру из кончика палочки прямо в табак. Дым, горький и тяжелый, наполнил легкие, но не принес оцепенения.       ​Два года. Семьсот тридцать дней в услужении у мясника, который называет её «сучкой».       ​Он закрыл глаза, прислонившись затылком к холодному кирпичу. Пытался думать о Торне, о схемах, о чертежах. Но перед внутренним взором, как наваждение, всплывал тот момент у стены. Податливая мягкость её губ под грубым пальцем. То, как расширились её зрачки, когда он вжался в неё всем телом.       ​Он купил ей это имя. Продал себя, чтобы она могла и дальше играть в свою правильную жизнь. Дождь смывал грязь с мостовой, но не мог смыть ощущение её тепла, застрявшее в памяти, как заноза. Кроули понимал: он только что совершил самую паршивую сделку в своей жизни.       ​— Да пошел ты, — хрипло бросил он в пустоту, не то ворону, не то самому себе.       ​Окурок полетел в лужу и погас с коротким шипением. Подняв воротник, Киллиан шагнул в ледяную стену дождя. Впереди была долгая ночь без сна — только запах её духов и осознание того, что на дно они теперь будут опускаться вместе.