Мизерикордия

      Последний месяц он работал как проклятый. С утра — зелья для лавки Джиггера, когда от едких испарений единственный глаз начинало немилосердно щипать; днем — подработка у Готфрида, по ночам — кое-что нелегальное и тонкое для ребят из Корка. Пришлось почти отказаться от выпивки, да и курить — пореже: деньги, будто подхваченные вихрем, уносились в чёрную бездну повседневных расходов.       Инвентарь, редкие ингредиенты, материалы — он бился за каждый кнат, чтобы к концу декабря не чувствовать себя нищим.       ​В конце ноября он получил у человечка Шарка за незарегистрированный портал и пару «кукушек» чертеж искусственного глаза Грюма. Схема была по-своему гениальная, но диковатая. Перебрав её на досуге, Киллиан сделал вещицу попроще: без рентгеновского зрения и вращения вокруг собственной оси. Расхаживать по дому, где живет тринадцатилетняя девчонка, с глазом, просвечивающим ткань, казалось омерзительной идеей. В который раз вспомнилось: Аластор был параноиком с больной фантазией, а может, и просто извращенцем. Потратив неделю и три испорченные заготовки, Кроули добился своего. Теперь, если бы не шрамы у верхнего века, глядя на него, невозможно было бы понять, какой из глаз настоящий, а какой — магический.       Старик простил его — легко и сразу, как умеют только люди, видевшие тебя в пеленках и знающие цену каждой твоей ошибке. С Ингрид всё было иначе. Её отсутствие в «Котле и тигеле» ощущалось как ампутированная конечность: не болит, но ты постоянно пытаешься на неё опереться по старой памяти и каждый раз проваливаешься в пустоту. Дом стал больше, но уют в нем теперь был другим — колючим, трудовым.       ​Ему стало наплевать на лицензии и патенты. Для себя Кроули всё решил. Тоу-Хед. Ирландия. Глоу тоже была не против оказаться подальше от Лондона и жутких воспоминаний, которые, казалось, въелись в саму кирпичную кладку мастерской. Эта девчонка с её безумным низлом стали единственной нитью, не дававшей ему окончательно сорваться в пике и сойти с ума.       ​— Это тебе не пармезан, три по-человечески! — хрипло бросил Киллиан.       ​Звук его голоса перекрыл мерное шуршание на кухне. Сдувая налипшую прядь с потного лба, Глоу недовольно пыхтела, но терла корень мандрагоры медленнее и вдумчивее. Слышался только сухой, ритмичный хруст волокон о металлическую терку. Девчонка быстро набрала массу на нормальной еде и тяжелых котлах; теперь узнать в ней тот тощий скелет из камеры Варда было бы просто невозможно. Она крепла на глазах, обретая ту здоровую угловатость, которая бывает у подростков, наконец-то почувствовавших землю под ногами.       ​Киллиан, усмехнувшись краем губ, наблюдал, как Порки настырно стучит пустой миской о пол у её ног. Гулкий, требовательный звук разносился по всей кухне, заставляя половицы вибрировать.       — Иди уже, корми проглота.       ​Зверь действительно вымахал, превратившись в лохматого, мускулистого монстра. Кроули с содроганием думал, сколько будет лопать этот увалень, когда вырастет окончательно — под рыбу и куриные ноги придется выделять целую полку в холодильнике, а то и отдельный шкаф.       ​Если бы ему сказали месяц назад, что он не сможет представлять свою жизнь без этих двоих, он бы посоветовал собеседнику провериться в Мунго на наличие ментальных проклятий самого дурного толка. Но правда была в том, что только благодаря этим вольным сеятелям хаоса ему удалось выбраться из катакомб Варда, которые он продолжал по привычке выстраивать в собственной голове каждый раз, когда гасил свет.       ​Декабрьское полнолуние он перенес особенно тяжело. Лауданум лишь смазал болевой синдром, превратив его в тупую, выматывающую пульсацию под повязкой. Своим видом Киллиан основательно заставил девочку перенервничать — она бледнела каждый раз, когда видела, как он вцепляется в край стола, чтобы не упасть. Глоу даже притащила Готфрида, будто старик мог что-то исправить. И всё же с ними у постели, под ворчание крёстного и сосредоточенное сопение Глоу, подшивавшей его старые рубашки, было действительно легче. Забытие приходило быстрее, а тьма внутри не казалась такой бездонной.       ​Оторванный листок календаря на стене обнажил заветное число — двадцать четвертое.       Сегодня или никогда. Он основательно потратился, подготавливая подарки для Глоу и Готфрида, словно это Рождество было его последним шансом сделать всё правильно.       ​Киллиан надел очки, возвращаясь к работе. Под пальцами привычно вспыхнули рунические цепочки.       Глоу, наконец освободившаяся от варки зелий, примостилась на диване с «Тысячью волшебных трав и грибов» и под уютное гудение камина лениво чесала Порки за ухом. Время от времени она отрывалась от страниц, бросая на Киллиана любопытные, по-детски цепкие взгляды.       ​Сам Кроули ушел в работу с головой. Над его верстаком, среди застарелых пятен масла и копоти, висели чертежи, больше напоминавшие атлас по человеческой анатомии, чем артефакторные схемы, а в центре, под желтоватым конусом света от магической лампы, покоилось нечто, накрытое плотной серой фланелью. Неподвижное и таинственное, оно притягивало внимание своей скрытой формой.       Короткий, сухой стук в дверь нарушил уют мастерской. Глоу вскинула голову и вопросительно посмотреть на Киллиана. Дождавшись едва заметного кивка, она сорвалась с места и побежала открывать. Он же, даже не оборачиваясь, узнал гостью по звуку шагов: этот ритм — уверенный, но теперь чуть более тяжелый — врезался в память слишком глубоко, чтобы его с чем-то перепутать.       ​— Здравствуй, Уизли, — произнес Киллиан, наконец снимая артефакторские очки.       ​Привычным, отработанным движением окурок был затушен прямо о край верстака. Короткий жест подбородком отправил Глоу наверх; помедлив и переведя взгляд с него на вошедшую, та всё же подчинилась, проскользнув мимо Гермионы серой, бесшумной тенью.       — Твои лицензии и патенты. Как договаривались.       ​Гермиона заговорила лишь тогда, когда медленно спустилась в мастерскую, словно опасаясь, что промозглый, пропитанный медью и дымом воздух Лютного оставит на её светлом пальто несмываемые пятна. Она замерла в паре шагов от верстака, удерживая ту невидимую черту, за которой заканчивался порядок и начинался хаос.       ​В полумраке подвала она казалась иной — повзрослевшей, отстраненной и какой-то пугающе холодной. Дорогое сукно, безупречная осанка и взгляд человека, который окончательно принял решение и больше не намерен оглядываться назад. Когда пухлый бумажный пакет перешел к Киллиану, тот лишь коротко взвесил его на ладони и, даже не вскрывая, небрежно бросил в ящик стола.       ​В этот момент её взгляд, вопреки воле, всё же зацепился за разложенные на верстаке чертежи. В карих глазах на мгновение вспыхнуло прежнее, жадное любопытство, на секунду пробившее министерскую маску и заставившее Киллиана едва заметно улыбнуться уголками губ.       ​— Что это? — Гермиона нахмурилась, подходя ближе к верстаку, и в её голосе проскользнуло нескрываемое подозрение. — Дикие эксперименты с некромантией? Начинаю думать, что зря принесла тебе эти разрешения...       ​На её мантии тускло, почти предупреждающе блеснул значок Департамента магического правопорядка. Она так и не ушла в тихий Отдел регуляции популяций, о котором грезила в минуты слабости, предпочтя остаться там, где сухие буквы закона заменяли собой хаос настоящей жизни.       ​— Это искусство, Уизли. Наука на стыке дисциплин, о которых в твоих учебниках не пишут и половины, — Киллиан отступил в сторону, открывая ей обзор на обнаженный каркас руки. — Кости вырезаны из белого ясеня и пропитаны слезами феникса для магической проводимости. Сухожилия сплетены из жил дракона и виверны, мышцы — из заговоренного льна и волоса единорога. Связками послужила вываренная кожа акромантула, и всё это завязано на единый ртутный синапс.       ​Кроули едва коснулся кончиком палочки серебристой жидкости, запертой в тонких трубках. Рука на столе ожила — совершенно естественно и пугающе плавно она сначала сжала, а затем разжала кулак, словно проверяя собственную силу.       ​— Безупречная работа... — выдохнула Гермиона, сама того не ожидая.       ​Забыв о дистанции, она непроизвольно протянула руку, желая коснуться искусственных волокон. В этот момент Киллиан почувствовал странное, тревожное покалывание в кончиках собственных пальцев; инстинкт артефактора, обостренный годами работы с опасными вещами, взвыл об угрозе. Заметив на её пальце кольцо — тонкую платину, чьи зубцы-лепестки впивались в камень, — он, повинуясь внезапному порыву, перехватил её ладонь, чтобы рассмотреть украшение вблизи.       ​— Что это? — голос его стал резким, почти надтреснутым.       ​Секундное замешательство сменилось вспышкой ярости. Гермиона с силой вырвала руку и отступила на шаг, тяжело дыша.       ​— Тебя не учили не лапать людей, Кроули?! — её лицо исказила гримаса раздражения, граничащая с брезгливостью. — Это обручальное кольцо. Я замужем, если ты вдруг забыл за своими железками.       ​— С ним что-то не так, — Киллиан проигнорировал её тон, лихорадочно пытаясь запечатлеть в памяти каждую черту гравировки, которая показалась ему подозрительно знакомой. — Сними его, Гермиона. Пока не поздно.       ​— Это с тобой что-то не так, если ты решил, что я всё брошу и останусь... в этом, — она обвела пренебрежительным жестом пропахшую гарью и сталью мастерскую. — Прощай, Киллиан. Счета закрыты.       ​Она уже развернулась к выходу, стремясь поскорее покинуть этот подвал, когда он рывком выдвинул ящик и достал оттуда пожелтевшую, пухлую папку.       ​— Постой.       ​Гермиона замерла на месте. Кроули подошел вплотную и протянул ей бумаги, которые тяжелым грузом лежали на его совести всё это время.       ​— Это было в сейфе. В катакомбах Варда.       ​— И они просто лежали у тебя? Всё это время? — она с негодованием выхватила папку, даже не скрывая возмущения. — Это же важнейшие улики, Кроули! Кровь и имена!       ​— Списки Снейпа тоже просто лежали у тебя дома, — беззлобно отзеркалил он её же вину. — Я во всяком случае не использовал их как морковь для осла.       ​Ей нечего было ответить. Смерив его последним, полным горечи взглядом, Гермиона лишь крепче прижала бумаги к груди и бросилась вверх по лестнице. Хлопок тяжелой входной двери прозвучал в тишине подвала как одиночный выстрел.       ​— Дура, — негромко бросил он в пустоту, глядя на свои пустые руки, в которых еще мгновение назад он чувствовал тепло её кожи и холод её платины.       ​Глоу, опасливо заглянув из-за угла и убедившись, что гостья ушла, бесшумно спустилась в мастерскую. Киллиан долго стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь, но когда он обернулся к девочке, его лицо вдруг преобразилось. Тяжелая складка между бровей разгладилась, а в единственном живом глазу вспыхнул азартный, почти безумный огонек.       ​Он триумфально вскинул руки к низкому, закопченному потолку, словно приветствуя невидимую публику.       ​— Момент истины, Глоу! И я делюсь им с тобой. Та-да-да-дам!       ​С натужным кряхтением он нагнулся и выкатил из-под верстака огромную стеклянную бочку, которая неделями занимала всё свободное место в тени. Но теперь внутри не было буро-зеленой, дурно пахнущей жижи. В светло-голубом, кристально прозрачном растворе, подсвеченном изнутри магическими искрами, медленно плавали два тонких лоскута.       ​Они колыхались от движения воды, идеально имитируя нежность и фактуру настоящей человеческой кожи. Глоу завороженно подошла ближе, прижав ладони к холодному стеклу. В отражении её огромных глаз два розовых лепестка казались чем-то неземным.       ​Шедевр был почти готов.

* * *

      В Норе было шумно, тепло и по-праздничному густо пахло хвоей. За огромным столом, казалось, собрался весь её мир, воплощенный в лицах Артура и Молли, Билла и Флёр, Гарри, Джинни, Джорджа... Завтра к ним обещали примкнуть Чарли и Перси. Раскатистый смех и привычное звяканье фамильного серебра заполняли кухню, создавая ту самую атмосферу нерушимого уюта, о которой Гермиона грезила все долгие годы войны.       ​Привлекая общее внимание, Гарри высоко поднял бокал.       — Послушайте! Мы обязаны поздравить Гермиону. Она закрыла самое громкое дело за последние годы. О'Нилл уже обивает пороги её кабинета — спит и видит, как бы сманить её в Аврорат из следственного отдела.       ​В ту же секунду она почувствовала мягкий, едва уловимый укол платины в основание пальца. По телу разлилась вкрадчивая волна тепла, смывая дорожную усталость и тени тревожных мыслей, что еще полчаса назад терзали её в Лютном. На лице сама собой расцвела улыбка — живая, лучистая, полная искренней признательности.       — Спасибо, Гарри. Но я пока не дала согласия, — легко отозвалась она, и в её голосе зазвенело подлинное, безмятежное спокойствие.       ​Рон, расплывшись в довольной улыбке, собственническим жестом притянул её к себе. Пока вокруг кричали «Ура», а Молли украдкой вытирала слезы счастья краем фартука, кольцо на пальце продолжало пульсировать ровным, ласковым жаром. Оно словно шептало, что всё идет правильно, что это и есть её настоящая жизнь — среди своих, в безопасности, под защитой закона и любви.       ​Позже, когда шум внизу наконец утих и они поднялись в свою комнату, Рон с торжественным видом извлек из кармана брюк связку ключей.       — Наш собственный дом, Герми! Я уже внес залог.       ​Глядя на блеснувший в полумраке металл, она почувствовала, как сердце наполняется тихим, рассудочным восторгом.       — Это просто чудесно, Рон.       Мягкий поцелуй запечатлел её согласие. Она уже знала наперед: будет премия в начале года, будут ветеранские выплаты, и они обставят всё так, как он всегда мечтал. Будущее казалось ясным и гладким, как отполированный камень.       ​Однако, когда Рон начал медленно снимать с неё бельё, покрывая поцелуями плечо, это ясное будущее словно подернулось инеем. Гермиона послушно опустилась на кровать, привычно обвивая его шею руками. Она чувствовала его нежность, его горячее дыхание, запах домашнего эля и мыла — она фиксировала это разумом, но тело не отзывалось. Оно оставалось неподвижным, чужим, словно запертым под слоем льда.       ​В первый раз, когда это случилось сразу после Мунго, её охватил ледяной ужас от собственной фригидности. Она ждала того пожара, той дикой тяги, которая едва не сожгла её в Лютном, но вместо этого внутри обнаружилась лишь стерильная, гулкая пустота. Сейчас же, ведомая мягкой силой платины, она больше не пугалась. Кольцо бережно купировало панику, превращая её сексуальную немоту в досадную, но терпимую деталь.       ​Послушно дыша и стеная в такт его движениям, Гермиона безупречно отыгрывала роль желанной и желающей женщины. Внутри неё не было ни блаженства, ни искры — только холодная концентрация на том, чтобы Рон ничего не заметил. Чтобы его счастье оставалось полным.       ​«Это из-за катакомб, — мельком пронеслось в голове, пока она смотрела в потолок поверх его плеча. — Вард что-то сломал во мне, и нужно просто подождать. Пройдет год, два, десять — и всё вернется».       ​Когда Рон вздрогнул и затих, она издала финальный, долгий стон, прижимаясь лбом к его груди. Они уснули в объятиях друг друга, убаюканные этой идиллией. На её тумбочке остался лежать отчет по делу Варда, а на пальце мерцало платиновое кольцо, чьи лепестки в наступившей темноте казались уже не льдом, а капканом, захлопнувшимся так мягко, что жертва приняла это за покой.

* * *

      Покои Ингрид на верхнем этаже «Вейл и Нимф» тонули в приглушенном, медовом свете ламп, превращавшем комнату в подобие янтарной ловушки. В углу, едва заметно пульсируя, мерцала небольшая рождественская елка, буквально заваленная коробками в пестрой бумаге. Большинство из них были подарками от «её девочек», пара других — подношениями от чиновников, исправно плативших за тишину и отсутствие скандалов.       ​Сама хозяйка Лютного сегодня меньше всего походила на властную женщину, держащую в узде половину подворотни. Растянутый домашний свитер безнадежно съехал с плеча, открывая бледную кожу; идеальная прежде прическа растрепалась, а в глазах, подернутых хмельной дымкой, застыла непрошеная печаль. Сидя на кровати и уткнув подбородок в плотно сдвинутые колени, она казалась надломленной и бесконечно усталой.       ​Короткий стук в дверь заставил её вздрогнуть.       — Элис?       ​Вместо девушки-администратора в комнату вошел Киллиан, неловко задевая коробками дверной косяк. На его лице, осунувшемся и тревожном, застыл немой вопрос, на который у Ингрид не было ответа.       ​— Какого дракла, Киллиан?! — Вскочив с места и скрипнув механизмом протеза, она мгновенно вспыхнула яростью. — Кто тебя впустил? Элис!       ​Не помня себя от гнева, она бросилась к нему и изо всех сил толкнула в грудь, пытаясь вытеснить его из своего пространства, из этой хрупкой рождественской тишины.       — Я же просила тебя больше не приходить! И ты всё равно приперся, именно под Рождество! Проваливай!       ​Даже не пытаясь защититься от её ударов и злых пощечин, он просто стоял на месте, превратившись в безмолвную тень самого себя. Киллиан терпел, пока ей не надоело лупить его, выплескивая накопившуюся боль. Лишь когда от удара металлической ладони его голова резко дернулась в сторону, а на щеке проступила багровая пятерня, Ингрид, испугавшись собственной жестокости, отступила назад.       ​— Уходи... — выдохнула она, пряча дрожащие руки.       ​Отрицательно мотнув головой, Кроули молча поставил коробки на пол.       — Пока не отдам тебе подарки, я никуда не уйду.       ​— Засунь свои подарки куда подальше, Киллиан, — голос её сорвался на хрип. — Я смертельно устала и хочу остаться одна. Просто исчезни из моей жизни. Пожалуйста.       Игнорируя её гневные окрики, он опустился на колени перед коробками и, нещадно ломая ногти, принялся нервно распаковывать первую из них.       ​— Ты невыносимый, тупоголовый баран! — выплюнула Ингрид, в запале задев стоявший на столике бокал.       ​Тонкое стекло с жалобным звоном разлетелось вдребезги, заливая ковер темно-красным, похожим на кровь пятном. Не обращая внимания на осколки, она схватила бутылку и, запрокинув голову, сделала несколько жадных глотков прямо из горлышка.       ​— Месяц без тебя был лучшим временем в моей жизни, слышишь? Никаких бессонных ночей, никаких кудрявых болонок на горизонте. Свобода от всего твоего дерьма, Киллиан!       ​Всё еще сражаясь с неподатливой оберточной бумагой, Киллиан кожей чувствовал, что его попытка примирения, начатая с таким трудом, изначально была обречена на провал. Расстояние между ними за этот месяц превратилось в непреодолимую пропасть, заполненную обидами.       ​— Ты права, Ингрид... — его голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Ты во всем права. Просто выполни одну мою просьбу, и я уйду. Клянусь, ты больше меня не увидишь.       ​— Хватит с меня одолжений, я наелась ими досыта еще в прошлом году! — Она сорвалась на крик, и в Киллиана полетела сначала увесистая гроздь винограда, а следом — яблоко.       ​Твердый плод с сухим стуком угодил ему прямо в лоб. От неожиданности захмелевшая Ингрид прижала ладонь к губам, невольно «хрюкнув» от короткого, истерического смешка, который тут же застрял у неё в горле.       ​Медленно утерев лицо от сока раздавленных ягод, Кроули поднял на неё взгляд. Его единственный настоящий глаз смотрел сейчас так тяжело и бесцветно, что у Ингрид по спине пробежал холодок.       ​— Долг жизни, — произнес он, и эти слова, казалось, вытянули из комнаты весь воздух. — Ты должна мне, Ингрид. И я не попрошу многого взамен.       ​В медовом свете ламп повисла мертвая, звенящая тишина, в которой отчетливо слышалось лишь прерывистое дыхание женщины и тихий треск рождественских гирлянд.       Глядя на него с ядовитым, почти осязаемым презрением, она едва слышно выплюнула:       — Ну ты и урод, Кроули. Шантаж... Ты только что перечеркнул всё, что у нас когда-то было.       ​Сделав еще один тяжелый глоток вина, Ингрид, не сдержавшись, плюнула ему в лицо. Киллиан даже не вздрогнул. Покорно приняв это последнее оскорбление, он медленно утер щеку ладонью, не отводя взгляда.       ​— Говори, что хотел, озвучивай свою чертову просьбу, а после — обходи меня за милю. Чтобы я больше никогда не видела твоей тени в своем доме, — голос её дрожал от ярости и хмеля.       ​— Закрой глаза, — глухо отозвался он.       ​Послушно, словно подчиняясь магии произнесенного ранее обязательства, Ингрид опустила веки. Она чувствовала, как его грубые, пахнущие гарью пальцы начинают осторожно расстегивать крепления её протезов.       ​— Решил забрать свои железки на память? — Ингрид злобно, надтреснуто рассмеялась, продолжая пить вино прямо из горлышка вслепую.       ​Она ощущала, как он аккуратно обмывает её культи прохладным раствором, как наносит на кожу что-то мягкое, пахнущее травами и свежестью. Затем к её телу прикоснулось нечто непривычное — не холод стали и дерева, а странное, живое тепло.       ​— Не слишком ли ты просчитался, Кроули? — язвила она, стараясь скрыть дрожь в коленях. — Использовать Долг жизни за простое обслуживание калеки.       ​Всё внутри Киллиана к этому моменту уже выгорело, превратившись в мертвую, неподвижную точку. Ему просто хотелось закончить. Последним штрихом он резко проткнул иглой подушечку её пальца, заставив Ингрид зашипеть и разразиться очередной бранью. Игнорируя её слова, он дождался капли крови, завершил манипуляцию и, взмахнув палочкой, произнес надломленным голосом:       ​— Долг жизни Ингрид Андерсон закрыт.       ​Магическая связь, тяготившая обоих, лопнула с едва слышным хрустальным звоном. Киллиан поднялся с колен, в последний раз глядя на женщину, которая всё еще боялась открыть глаза.       ​— Счастливого Рождества, Ингрид...       Дверь тихо закрылась, и в наступившей пустоте послышался затихающий ритм шагов Киллиана. Ингрид открыла глаза лишь тогда, когда звук окончательно растворился в гулких коридорах «Вейлы и Нимфы».       ​Дрожащей рукой она допила остатки вина, откинула с лица растрепанные локоны и... замерла. Оцепенение сковало её, потому что разум отказывался принимать очевидное: она только что почувствовала прикосновение волос кончиками пальцев правой руки.       ​Взгляд, в котором шок боролся с отчаянной надеждой, упал на правую ладонь. Перед ней были живые, настоящие пальцы. Кожа, теплая и мягкая, не имела швов или стыков — она была лишь чуть бледнее остального тела, словно долгое время находилась в тени. Осторожно коснувшись своей щеки, Ингрид ощутила тепло всей поверхностью ладони, каждой порой. Сердце забилось в ребра, как пойманная птица, когда она потянулась к левой ноге — туда, где уже год ниже колена не должно было быть ничего, кроме дерева и стали.       ​Ущипнув икру, она вскрикнула — больше от оглушительного изумления, чем от боли. Живая.       ​Поверить в это было невозможно. Шевеля пальцами и не сводя глаз с закрытой двери, она поднялась на ноги. Шаг, другой... Без привычного механического скрипа, без тяжести, без боли. Перед зеркалом стояла прежняя Ингрид, полноценная и невредимая. От накативших чувств стало трудно дышать — она прогнала его, унизила, плевала ему в лицо, пока он возвращал ей саму себя.       ​— С Рождеством... — сорвавшимся, хриплым шепотом повторила она в пустоту комнаты, заметив на полу последнюю, так и не вскрытую коробку.       ​Не слушающимися от волнения руками она буквально разодрала бумагу. Внутри, среди клочков картона, лежала пара простых садовых сапог. Самых обычных, из грубой кожи, предназначенных для тяжелой работы на земле.       ​Дрожа от рыданий, Ингрид прижала их к лицу, вдыхая запах новой кожи и целуя их, как величайшее сокровище. Слёзы застилали глаза, но медлить было нельзя. Вытерев лицо рукавом свитера и натянув сапоги, она, в чем была, выбежала из комнаты.       ​Она бежала по лестницам и коридорам, не чувствуя сопротивления собственного тела, а в голове набатом били его слова, сказанные когда-то будто в шутку: «...Могу и тебе купить пару сапог, будешь месить навоз вместе со мной. Полоть грядки без заклинаний и проклинать судьбу».       ​Пронизывающий ветер Лютного переулка мгновенно забрался под тонкий домашний свитер, а густые хлопья снега за считанные минуты сделали её волосы седыми. Добежав до тупика, она принялась отчаянно стучать в тяжелую дверь мастерской.       ​Когда та наконец распахнулась, мир вокруг замер. Мгновение, растянувшееся в вечность: высокий, измотанный мужчина и женщина, засыпанная снегом, смотрят друг на друга.       ​— Я согласна... — выдохнула она.       ​Ингрид бросилась ему на шею, целуя его впервые за девятнадцать лет — нежно, отчаянно, отдавая всю накопленную боль. Когда его руки, всё еще пахнущие ртутью, крепко прижали её к себе, она уткнулась лбом в его плечо.       ​— Я тебя так ненавижу, Киллиан... Почему так долго?!       ​Кроули улыбнулся — и в этой улыбке он вдруг показался моложе лет на десять. Прижавшись щекой к её мокрым волосам, он тихо ответил:       ​— Я тебя тоже.       ​В этот самый момент, на верхнем этаже, Глоу, привлеченная шумом и светом, выглянула из-за занавесок. Маленькая, хрупкая фигурка в старой, на два размера больше, пижаме Киллиана, она молча наблюдала, как два взрослых, сломленных человека, стоящие в снегу, наконец-то нашли друг друга. На её лице, освещенном слабым светом от фонаря, застыло не детское, понимающее выражение и тихая улыбка.       ​

КОНЕЦ