Мизерикордия

      Он открыл глаз. Один. Второй отозвался лишь тупой, пульсирующей пустотой под плотной повязкой.       ​Мир был невыносимо белым. Солнечный свет, бивший из высокого окна, вонзался в единственный зрачок раскаленной иглой. Гул горы, к которому он привык за бесконечные часы внизу, исчез. Его место занял мягкий шорох крахмальной ткани и далекий перезвон аптекарских склянок.       ​— Киллиан...       ​Голос прозвучал как через слой воды. С трудом, сантиметр за сантиметром, он повернул голову. Шея отозвалась неприятным хрустом позвонков.       ​У кровати сидел Готфрид Кейтель. Старик выглядел так, будто сам только что выбрался из-под завала: осунувшийся, одновременно и радостный, и встревоженный. В его взгляде было слишком много надежды.       ​— Как ты себя чувствуешь?       ​«Как пепелище. Как будто меня поимел табун голодных фестралов, а потом они сплясали на моих рёбрах чечётку», — хотелось выплюнуть ему в лицо.       ​Всё тело ломило, мышцы казались набитыми битым стеклом, а магия внутри ворочалась неохотно, словно старый пёс, которого пнули под дых. Киллиан попытался что-то сказать, но из пересохшего горла вырвался лишь хриплый, каркающий звук, мгновенно перешедший в удушливый кашель.       ​Глоток воды из протянутого Кейтелем стакана укротил першение. Киллиан наконец смог выдавить:       ​— Сносно. Долго я здесь?       ​Старик протянул ему флакон с золотистым зельем и, строго зыркнув из-под седых бровей, бросил:       ​— Пей. Ты здесь полмесяца провалялся в беспамятстве.       ​Киллиан дернулся, пытаясь сесть, но Кейтель тяжелой ладонью припечатал его плечо к матрасу.       ​— И пролежишь ещё столько, сколько потребуется.       ​Бессильно откинувшись на подушки, Кроули перевел взгляд на свою перемотанную руку. Если он валяется здесь так долго, почему кости до сих пор не срослись? Почему он чувствует себя так, будто его костяк собран из трухи?       ​Проследив за его взглядом, Кейтель горько усмехнулся:       ​— Думаешь, как так вышло? Никто тебе Костероста не жмотил, Киллиан. Но с пустым магическим ядром любое зелье — что детская бурда. Телу не на чем его переваривать.       ​— Я сквиб? — вопрос прозвучал слишком ровно. Внутри всё заледенело.       ​— Ты кретин. Клинический, — Кейтель фыркнул, убирая пустой стакан. — Случай тяжелейший и неизлечимый. А магия к тебе вернется, никуда не денется. Просто ядро вычерпано до дна. Твои «микстурки» с кровью виверны почти тебя прикончили — сердце и нервы едва не выгорели, когда пошёл откат.       Выпив лекарство, Кроули отвернулся к окну. Золотистая микстура обожгла горло, но в голове не прояснилось. Мыслей почти не осталось, а те, что еще копошились под черепом, напоминали сонных ос: жалили вяло, без прежнего яда, лишь раздражая своим нудным жужжанием.       ​Некоторое время в палате стояла тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием. Наконец он решился.       ​— Что с Грейнджер?       ​Готфрид тяжело вздохнул и принялся протирать очки полой своего пиджака — старая привычка, когда он пытался подобрать правильные слова.       ​— Выписалась на третий день после поступления, — Кейтель не смотрел на него, сосредоточенно разглядывая линзу на свет. — Пару раз околачивалась здесь, у двери. Хотела зайти, но… видимо, не так чтобы сильно. В итоге просто ушла.       ​Киллиан сглотнул горький комок. Будто он мог надеяться на что-то другое. После Варда, после той скотобойни, в которую превратилась их жизнь, было наивно ждать слезных признаний у больничной койки. Он видел её там, внизу, когда от Грейнджер осталась только тень. Такие, как она, не возвращаются к тем, кто видел их позор.       ​Чтобы заглушить нарастающий гул в ушах, он перевел тему:       ​— А Ингрид? И как девочка? Там была соплячка… тощая, как скелет.       ​Кейтель надел очки и, наконец, посмотрел на Киллиана. В его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с бесконечной усталостью.       ​— Ингрид в порядке, если можно так сказать о женщине, которая две недели не отходила от твоих мощей. А девчонка… потом увидишь.       Мысль о том, что Ингрид сидела здесь днями и ночами, резанула по живому — куда больнее, чем сломанные ребра. Полмесяца... Он никогда не считал себя тем, кто заслуживает её преданности. Внутри заворочался колючий ком стыда и злости на себя, невыносимо захотелось закурить и напиться в хлам, чтобы не чувствовать этой удушающей тяжести чужого сострадания.       ​— Она... сильно зла? — хрипло выдавил он, глядя в потолок.       ​Кейтель хмыкнул, убирая футляр от очков.       ​— Зла она была, когда прибежала сюда сразу после твоих «геройств». Подняла такую бучу в приемном покое, что целители по стенам ползали. Подключила всех, кого могла и кого не стоило. С тобой тут носились, как с какой-нибудь внучкой Дамблдора, Киллиан.       ​Старик замолчал. Его лицо вдруг напряглось, застыло, в один миг став совсем дряхлым и изборожденным глубокими морщинами.       ​— А сейчас... сейчас она не злится. Она всё больше молчит. Сидит в кресле, вяжет что-то бесконечное и… — он оборвал фразу на полуслове.       ​Подавшись вперед, Кейтель положив узловатые ладони на край больничной койки.       ​— Послушай, мальчик. Я тебя знаю с рождения. Вот этими самыми руками вместе с твоим папашей крестили тебя в церкви Святой Анны. И знаешь, что в тебе меня всегда поражало больше всего?       ​— Мой гордый профиль? — невпопад ляпнул Киллиан.       ​Шутка вышла кособокой и жалкой. Он чувствовал себя до тошноты неуютно под этим тяжёлым, пронзительным взглядом крёстного. Ему хотелось сбежать, провалиться сквозь матрас, лишь бы не слышать того, что последует дальше.       ​— Рожа у тебя вполне прозаическая, — отрезал Кейтель, даже не улыбнувшись. — Ты вроде умный, рукастый... Но такой тупой, Киллиан. Просто непробиваемый идиот. Ничего вокруг себя не замечаешь.       Это задело. Киллиан демонстративно отвернулся к окну. Солнечный свет, еще недавно слепивший глаз, начал тускнеть: небо над Лондоном затягивало тяжелыми, свинцовыми тучами.       ​— Если решил читать мне лекции о жизни, принеси сперва табак, — глухо бросил он в стекло. — Слушать твои выволочки на трезвую голову и без курева — занятие скучное и утомительно.       ​Кейтель поднялся. Скрип стула прозвучал в тишине палаты как обвинение. Старик долго смотрел на затылок Киллиана с нескрываемым, горьким разочарованием.       ​— Посмотри в тумбочке, — устало произнес Кейтель, направляясь к выходу. — Она уже всё принесла.       ​Дверь за ним закрылась с мягким, едва слышным щелчком.       ​Оставшись один, Киллиан не сразу заставил себя пошевелиться. Тишина давила на барабанные перепонки. С трудом, стиснув зубы от резкой боли в ребрах, он сел на кровати. Здоровой рукой он потянул на себя дверцу прикроватной тумбочки.       ​Внутри, среди безликих больничных склянок, лежали вещи из другого мира: зажигалка, пепельница и пачка «Кэрролс Свит Афтон».       ​Поверх пачки белел обрывок бумаги. Киллиан взял его дрожащими пальцами. Короткая, размашистая строчка, написанная почерком Ингрид:       «Ненавижу тебя, Кроули».

* * *

      Следующие пять дней превратились в безрадостно-однообразный транс. Завтрак, горькое зелье, обед, перевязка, ужин. Киллиан курил, глядя в окно на лондонское небо, и молча стряхивал пепел на подоконник, игнорируя ругань персонала. Тишина начинала становится пыткой. Он ждал Кейтеля с его нравоучениями, авроров с допросами о бойне в Вустершире, Грейнджер или Ингрид. Но палата оставалась пустой.       ​Один на один с калейдоскопом воспоминаний. Настоящий Киллиан Кроули умер где-то в шахтах, под гулкую колыбельную пульсирующей горы. Теперь у него был один склеп на двоих с Вардом и его детищем. А он... он точно стал кем-то другим, чудовищем для чудовищ.       ​На шестой день в тишину проник новый звук. С трудом приоткрыв глаз, он почувствовал, что всё ещё вязнет в сонной дрёме. Где‑то в углу палаты проснулась тихая мелодия: клик‑клик‑клик — спицы Ингрид перебирали петли, наполняя пространство медитативным ритмом. Он пытался сосредоточиться на нём, считать удары сердца, чтобы не думать о том, что не в силах обернуться. Что он увидит в её глазах? Сочувствие, которое ранит сильнее упрёка? Или безразличие, лишь подтверждающее, что ничего не будет, как прежде? Молчание между ними застыло монолитом — тяжёлым и непробиваемым, как кирпичная стена.       Нащупав на тумбочке флакон с зельем, Киллиан одним долгим глотком осушил горькую настойку. В голове прояснилось, но легче не стало. Два шага на ватных спросонья ногах и пальцы сжали задвижку. Толкнув створку, он впустил в палату сырость лондонского утра.       ​Щелчок зажигалки. Синее пламя. Он затянулся жадно, до головокружения, всей кожей ощутив надвигающуюся беду.       ​— Вяжешь для меня удавку? — бросил он в открытое окно.       ​За спиной стало тихо. Ни стука, ни шорохов юбки. Только тяжёлый вздох.       ​— Если это и будет удавка, — тихо сказала она, не поднимая глаз, — то только та, что ты сам на себя набросил.       ​Спицы исчезли в сумке вместе с остатками пряжи. Ингрид подошла к кровати и молча сгрузила на одеяло три свёртка.       — Что это?       ​— Сегодня тебя выписывают. Твое пальто и шарф пропали, — она говорила сухо, глядя сквозь него. — Я решила, что до дома ты должен добраться не как бродяга.       ​Он дернулся, пытаясь поймать её ладонь, но Ингрид отшатнулась. Резко, будто боясь пораниться.       ​— И еще. Глоу теперь живет у тебя, в мастерской. Девочке больше некуда идти.       ​— Глоу? Соплячка из шахт? — Киллиан нахмурился, вспоминая перемазанное сажей лицо. — Ингрид, я правда очень перед тобой виноват, но дети... Что я буду с ней делать?       ​— Придумай сам. Или думаешь, ей лучше будет со мной — в борделе?       Снова сделав попытку подойти ближе, он открыл рот, чтобы возразить, но Ингрид смотрела на него так, будто решалась на что-то окончательное. На что-то, что болело у неё внутри прямо сейчас.       ​— Обидно, когда делаешь всё, чтобы получить свой приз, — тихо произнесла она, бросая «Ежедневный пророк» между ними. — А он достаётся кому-то другому. Правда?       ​Взяв в руки газету, он пробежал взглядом по передовице. На фотографии стояли Рон и Гермиона, радостно улыбаясь под летящими над их головами лепестками. «Свадьба десятилетия! Чета Уизли...».       ​— Не приходи больше, — Ингрид схватилась за дверную ручку, глядя на него покрасневшими глазами. — Если во мне осталась хоть капля того, что ты уважаешь.       ​Она вышла быстро, почти бегом, словно боясь передумать. Дверь закрылась, оставив его в пустой палате один на один со свёртками.       На кровати ждал свитер плотной вязки и новое пальто из тяжелого бадмала. Точная копия того, что он получил от нее в подарок пять лет назад, не пропускающий ни ветер, ни холод, ни чужие взгляды. Но когда пальцы коснулись третьего свертка, внутри что-то оборвалось.       ​Длинный черный шарф. Серые вороны.       Ни одной лишней петли, безупречная работа. Киллиан знал этот рисунок наизусть. Ингрид слишком хорошо понимала его ненависть к переменам и его болезненную привычку цепляться за старые, понятные вещи. И пока он был в беспамятстве, она по нитке воссоздала шарф некогда связанный его сестрой.       ​Шарф лег на шею, и вместо запаха новой шерсти ударил знакомый аромат её духов. Терпкий, едва уловимый шлейф, который он годами принимал как должное, как неотъемлемую часть бытия.       ​Прозрение настигло мгновенно, но слишком поздно. Она годами принимала его таким, какой он есть, со всеми заморочками, эгоизмом и штопала его мир, пока он этого не замечал. И сегодня сделала это в последний раз — перед тем, как уйти.       ​Киллиан стоял посреди пустой палаты, уткнувшись лицом в новую шерсть, и его сотрясало от осознания того, какую огромную часть своей жизни он только что потерял.       ​А в открытое окно продолжал тянуть холодный сквозняк.

* * *

      Намотав на шею шарф и перекинув через плечо сумку, Киллиан оставил Святого Мунго за спиной. Свежий ноябрьский воздух приятно холодил лицо, выветривая запах больничных зелий. По пути он заглянул в «Теско», прихватив тампоны, зубную щётку с пастой, мультипак «Мёрфис», тапочки и полотенце, а после зашёл в пекарню к Сэйди Полсон, оставив шесть кнатов за чесночный багет, и пошёл к мастерской.       ​Ключ провернулся в замке с привычным сопротивлением. Тяжелая дверь «Котла и тигеля» поддалась со скрипом. Внутри пахло по-прежнему: старой медью и пылью. Но стоило сделать шаг к жилым комнатам, как из кухни донеслись писклявые, отчаянные проклятья.       ​Про боль в бедре Киллиан вспомнил, только когда вбежал на звук.       ​На кухне тощая девчонка, утопающая в его свитере, сражалась с плитой. Рукава были закатаны в пять слоев, талия перетянута старым ремешком. В руках она держала массивную сковороду, с которой летело раскаленное масло. Глоу уворачивалась от брызг с ловкостью уличного бойца.       ​Кроули подавился смешком, который перерос в хриплый хохот. Он сгрузил пакеты из «Теско» на стол, подошел к плите и, мягко отодвинув девочку плечом, отставил сковороду в сторону. В ней плавала обуглившаяся яичница.       ​— И что это за шедевр варварской кулинарии? — спросил он, вытирая руки.       ​Глоу насупилась и отступила, пряча руки в длинных рукавах.       — Мисс Андерсон сказала, что сегодня вас выпишут. Я хотела... сделать обед.       Киллиан сгрузил пакеты на заляпанный стол. Среди бутылок «Мёрфис» и зубных щёток пачка «Лил-Летс» выглядела аляповатым пятном, но Глоу только скользнула по ней взглядом и снова уставилась на плиту. Рядом легли полотенце, тапочки, шампунь и непонятно зачем купленный плюшевый медведь. Кроули сам не смог бы объяснить, зачем он снял его с полки в «Теско». Он просто брал всё, что казалось необходимым, пока в какой-то момент логика не дала сбой, оставив его на кассе с этой нелепой игрушкой.       ​Осмотрев кулинарный кошмар вышедший из-под рук девочки, Киллиан безжалостно отправил его в мусорное ведро и очищающим заклинанием привел сковороду в порядок. В холодильнике обнаружились запасы, явно оставленные Ингрид: свежее мясо, овощи и яйца. Сунув в руки глоу набор с гигиеническим принадлежностями он хмуро буркнул.       — Неси что ли наверх.       — А вы? — она прижала пакет к себе, медведь нелепо торчал из-под её локтя.       — В мастерской есть диван. Да и я не сахарный.       Глоу постояла секунду, кивнула и попятилась к лестнице. Слушая её неуверенные шаги на втором этаже, скрип половиц над головой и шуршание разворачиваемых пакетов, он вскрыл бутылку. Сделав жадный глоток, он от удовольствия прикрыл глаз. Никаких больше микстур и никакой больничной вони.       ​Привычное спокойствие «Котла и тигеля» годами служившее ему зашитой, окончательно дало трещину.       Новая обитательница дома вернулась почти сразу. Не зная, куда деть руки, она замерла у края стола.       ​— Устроилась? — спросил Киллиан, не отрываясь от разделочной доски.       Та кивнула и тихо добавила:       — Да, сэр.       — Кроули. Или Киллиан. Давай без сэров, пэров и прочей чепухи. Лучше зажги камин.       ​Глоу продолжала смотреть на него своими огромными пытливыми глазами, не шевелясь.       — Палочка-то у тебя была? — догадался он.       Девчонка отрицательно мотнула головой и принялась рассматривать свои пальцы. Не глядя, бросил ей коробок спичек, Киллиан сполоснул томаты.       ​Пока он резал овощи, в очаге начали уютно трещать поленья. Массивная сковорода снова оказалась на огне. Бросив два стейка на раскаленную поверхность, Кроули наконец заметил новый элемент интерьера — на полу у мойки стояли две миски.       ​— А это еще что за хрень? — спросил он, указывая на них ножом. Внутри всё невольно содрогнулось от дурного предчувствия.       — Это... Это Порки. — Глоу подбежала к мискам. — Мистер... Киллиан, я нашла его в бочке у заднего входа, он такой грустный был.       — Поросенок? В Лютном? — Киллиан поднял бровь.       ​Девчонка скрылась на втором этаже и через секунду вернулась, прижимая к себе лохматого низла с огромными синими глазами. Увидев Киллиана, зверь издал протяжное «Мяяуу!». Заметив льющуюся в раковине воду, пушистый комок вырвался из рук Глоу, совершил отчаянный прыжок прямо в мойку и начал довольно шлепать лапами под струей, фыркая и голося.       ​— Мой дом превращается в притон безумия... — пробормотал Киллиан, наблюдая, как Глоу пытается выловить мокрого, но счастливого Порки.       ​Он тяжело вздохнул и бросил на сковороду раздавленный чеснок и розмарин. Аромат тут же заполнил кухню, окончательно вытесняя из памяти запах вустерширских подземелий.       Спустя пятнадцать минут в кухне слышалось только бряцанье вилок о тарелки. Нахальный Порки, не дождавшись подачек у миски, запрыгнул Киллиану на колени. Упёршись мокрыми лапами в край стола, низл замер, глядя на мужчину с немой, но крайне требовательной просьбой.       ​Закатив глаза, Кроули отрезал кусок мяса и сунул в зубы зверю. Избавившись от мохнатого «десанта», он проводил взглядом утащившего добычу кота и перевёл взор на девчонку.       ​— Сколько тебе лет, Глоу?       ​Заёрзав на месте, она старательно продевала кусок багета.       — Тринадцать, сэр...       ​— Ещё один «сэр», и я стану называть тебя Сопля, — предупредил он, откидываясь на спинку стула. — Тринадцать. Глядя на тебя, я бы не дал и десяти.       ​Глоу насупилась, пряча лицо за краем огромного свитера, но спорить не стала.       — Почему не было палочки?       ​— Мы попали в пещеры до того, как прислали письмо из Хогвартса, — тихо ответила она.       ​Ленивым жестом Киллиан заставил грязную посуду подняться в воздух и отправиться в мойку. Достав кисет, он ловко скрутил самокрутку. Щелкнуло зажигательное заклинание, и по кухне поплыл крепкий табачный дым.       ​— Послушай, — сказал он, глядя на девочку сквозь сизую дымку. — Я понятия не имею, как правильно возиться с детьми. Могу научить тебя магии, варить зелья, если захочешь — в артефакторике поднатаскаю... Но воспитатель из меня никудышный.       ​Глоу молча погладила Порки, который снова запрыгнул к ней на колени и теперь довольно тарахтел, подставив ухо под её пальцы.       — Я и не жду, что вы станете мне отцом, — она подняла на него глаза, и в них не было ни тени кокетства, только голая правда. — Вы вытащили меня из подземелий Варда и дали крышу. Этого уже больше, чем я могла просить.       ​Киллиан выпустил струю дыма, разглядывая её.       — В Хогвартс хочешь? Можно попробовать договориться с министерскими, наверстаешь...       ​Она отрицательно мотнула головой, даже не дослушав. Видимо, школа казалась ей чем-то из другой, бесконечно далекой и чужой вселенной.       ​— Ладно, — Киллиан поднялся, затушив самокрутку о край пепельницы. — Иди спать. Завтра новый день. И если ты хочешь новые платья вместо моих обносков, придется попотеть у котла.       ​Кивнула, Глоу подхватила мокрого заеря и двинулась к лестнице. Киллиан проводил её взглядом, допил остатки теплого пива и выключил свет на кухне. Взлохматив волосы и думая, к чему это всё приведёт, он побрел в сторону мастерской. Там, среди запаха масла и холодного металла, его ждал старый диван и первая ночь в доме, который перестал быть только его берлогой.