Русалка Гнилого моря

Автобус — разбитый, чихающий гарью «Фиат», чудом переживший и Мировую, и Гражданскую, — выплюнул Татьяну в облако пыли. Нехаево встретило её не запахом цветущих акаций и не морским бризом, о которых врали открытки с видами Южного берега. Здесь, на востоке, воздух был плотным, горячим и отдавал тухлыми яйцами. Это было тяжелое дыхание Сиваша. Татьяна Верт поправила лямку громоздкого этюдника, врезавшуюся в плечо, и огляделась. Пейзаж был удручающе плоским. Выгоревшая до белизны степь, низкие саманные мазанки, крытые потемневшим от времени камышом, и небо — белесое, выцветшее, без единого облачка. Никаких кипарисов, никакой «советской Ривьеры». Только сухая, потрескавшаяся земля и пыль, которая моментально осела на её ботинках, сбивая с них лоск цивилизации. Она достала папиросу, закурила, с прищуром оценивая перспективу. Горизонт здесь был пугающе ровным, словно кто-то провел по нему линейкой, отрезав землю от неба. — Гражданочка! — окликнули её. — А вы чьих будете? К кому приехали? К ней, щурясь от солнца, подходил милиционер. Форма на нём сидела мешковато, фуражка была сдвинута на затылок, открывая лоб, блестящий от пота. Иван Степанович Карасёв, как она узнала позже, был здесь властью, судом и совестью в одном лице. — Татьяна Верт, — коротко представилась женщина, не вынимая папиросы изо рта. — Художник. Карасёв остановился, уперев руки в бока. Его взгляд скользнул по её мужской рубашке, по брюкам (женщин в брюках в Нехаево с войны не видали), по тяжёлому деревянному ящику с красками. — Рисуете, значит, — протянул он, словно пробовал слово на вкус. — А документы имеются? Времена нынче, сами знаете, неспокойные. Элементы всякие бродят. Татьяна молча полезла в карман широких штанов, достала удостоверение члена профсоюза работников искусств и протянула ему. Карасёв долго изучал бумагу, шевеля губами, потом вернул. — Всё в порядке, товарищ Верт. Только я в толк не возьму: чего вы в нашей дыре забыли? Вам бы в Гурзуф, в Ялту. Там горы, дворцы, пролетариат отдыхает культурно. А у нас тут что? Степь да вонючая лужа. Тоска смертная. — Я не ищу дворцов, — отрезала Татьяна. Её голос, низкий, прокуренный, звучал диссонансом в этом звенящем зное. — Мне нужна фактура. — Фактура... — эхом отозвался Карасёв, сплюнув в пыль. — Этого добра у нас навалом. Гниль да комары. Ну, дело ваше. Жить-то где думаете? Гостиницы у нас нет, чай, не курорт. — Сниму комнату. Или дом. Мне тишина нужна. Участковый хмыкнул, почесал затылок под фуражкой. — Тишина... Ну, если тишина, так это вам к Сивашу поближе. Там, на отшибе, хибара есть пустая. Рыбачья бывшая. Хозяин помер от тифа еще в двадцатом, с тех пор стоит. Крыша вроде целая, а удобств, сами понимаете, никаких. Зато задаром почти, в сельсовете оформим. Но учтите: место гиблое. Гнилое море, оно характер имеет. — Показывайте, — сказала Татьяна, поднимая этюдник.

***

Хибара оказалась именно такой, какой Татьяна её и представляла: убогая коробка из самана, прилепившаяся к самому краю обрыва, словно ласточкино гнездо. Стены, когда-то побеленные, теперь напоминали шкуру больного животного — в пятнах, трещинах и подтеках. Дверь висела на одной петле и скрипела от малейшего дуновения ветра, издавая звук, похожий на стон. Внутри пахло сыростью, старой ветошью и мышиным пометом. Оконце было крохотным, затянутым паутиной, сквозь которую едва пробивался свет. Но Татьяну это не смутило. Она бросила вещи на пыльный земляной пол и сразу вышла наружу, к обрыву. Перед ней лежал Сиваш. Она видела много пейзажей. Видела пасторальную мягкость Украины, видела гранитную строгость Петрограда, видела академические, вылизанные виды, которым её учили во ВХУТЕМАСе и которые она возненавидела. Но это... Это было нечто иное. Вода здесь не была водой в привычном понимании. Это была тяжелая, маслянистая субстанция, застывшая в безветрии. Цвета здесь были неземными, химическими, болезненными. Ближе к берегу вода казалась ржаво-бурой, дальше переходила в ядовито-розовый, а у горизонта сливалась с небом в мутной молочно-зеленой дымке. Берег был покрыт коркой соли, сверкающей на солнце так ярко, что глазам становилось больно. Гниющие водоросли черными валами лежали у кромки воды, источая тот самый удушливый запах сероводорода, который Татьяна почувствовала еще на въезде. Здесь пахло не жизнью, а медленным, величественным разложением. Это была смерть, но смерть со своей кристаллизующейся эстетикой. — Идеально, — прошептала Татьяна. Она почувствовала тот самый зуд в пальцах, который не давал ей покоя последние месяцы. Желание схватить уголь, кисть, мастихин — что угодно — и содрать этот пейзаж, перенести его на холст, зафиксировать эту гниющую, страшную красоту. Здесь не было места лживой советской радости, краснознаменным маршам и здоровым румяным колхозницам. Здесь была правда. Голая, соленая, разъедающая кожу правда. Она вернулась в дом, смахнула паутину с единственного стола, достала из чемодана примус. Жить можно.

***

Следующие три дня слились в одно долгое, жаркое марево. Татьяна вставала с рассветом, когда солнце еще не выжигало глаза, а только лениво поднималось из-за соляных озер, окрашивая их в цвет свежего мяса. Она пила крепкий черный чай без сахара и уходила на «пленэр». Ходить здесь было тяжело. Земля под ногами была обманчивой: твердая корка соли могла в любой момент проломиться, и нога уходила в жирную черную грязь по щиколотку, а то и глубже. Ботинки покрылись белесым налетом, который не счищался. Кожа на лице и руках начала сохнуть и шелушиться от постоянного ветра и соли, висящей в воздухе. Татьяна искала ракурсы. Она делала зарисовки полусгнивших остовов старых лодок, торчащих из ила, словно ребра доисторических чудовищ. Рисовала кривые, иссохшие стволы деревьев, которым не повезло вырасти слишком близко к соленой воде. Но главным героем её набросков было само море. Гнилое, неподвижное, меняющее цвет каждый час. В полдень, когда жара становилась невыносимой и воздух начинал дрожать, искажая предметы, она пряталась в тени какого-нибудь обрыва или возвращалась в хибару. Ела всухомятку — хлеб, купленный в селе, вяленую рыбу, жесткую, как подошва. Денег оставалось мало. Те крохи, что удалось выручить перед отъездом, таяли быстрее, чем хотелось бы. Но думать о быте не хотелось. Однажды, пытаясь поймать сложный оттенок фиолетового на закате, она поняла, что у неё закончился скипидар. Чертыхнувшись, Татьяна сложила этюдник. Придется идти в Нехаево.

***

Вечернее Нехаево выглядело чуть живее, чем дневное. Пыль осела, зажглись редкие фонари. Из открытых окон доносились звуки патефона, смех, звон посуды. Эпоха НЭПа, хоть и душимая налогами и новыми декретами, здесь, в провинции, еще цеплялась за жизнь последними когтями. Татьяна зашла в единственное приличное заведение — чайную, которая по вечерам превращалась в подобие трактира. Внутри было накурено, пахло дешевым табаком, жареным луком и вином. За столиками сидели местные: мужики в косоворотках, пара красноармейцев, какие-то темные личности в кепках. Она подошла к стойке, чтобы купить папирос, и почувствовала на себе чей-то взгляд. — Прошу прощения, барышня... Простите, товарищ... — раздался мягкий, вкрадчивый голос. За угловым столиком сидел человек, резко выделявшийся из общей массы. На нём был светлый, хорошо пошитый костюм, правда, уже не первой свежести, и шляпа, лежащая на столе рядом с бутылкой вина. Лицо его — круглое, гладко выбритое, с умными, немного грустными глазами — выражало вежливый интерес. — Верт. Татьяна Верт, — буркнула Татьяна, забирая папиросы. — Григорий Семёнович, — представился мужчина, слегка привстав и поклонившись. — Имею честь проживать в Евпатории, но дела коммерции, знаете ли, заносят и в такие... кхм... живописные уголки. Позвольте угостить вас вином? Крымское, настоящее, не тот шмурдяк, который обычно ожидаешь здесь увидеть. Татьяна хотела отказаться, но жажда и усталость взяли свое. Она кивнула и села за его столик, не снимая этюдника с плеча. — Я наблюдал за вами, — продолжил Григорий Семёнович, разливая вино по стаканам. — Вы ведь художница? Не отрицайте. Этот взгляд, эти руки, перепачканные, если не ошибаюсь, кобальтом... Да и этот ящик — верный спутник творца. Не ВХУТЕМАС ли? — Он самый, — Татьяна сделала глоток. Вино и правда было неплохим, терпким. — А вы, я погляжу, знаток? — Любитель, дорогая Татьяна... Простите, как вас по батюшке? — Просто Татьяна, — прозвучал слишком резкий ответ. — Я — любитель, просто Татьяна. Стараюсь поддерживать искру божью, так сказать. Нынче ведь как? Всё больше плакаты требуют: «Даешь уголь!», «Кооперацией — по спекуляции!». Тривиально, — он поморщился, словно от зубной боли. — Искусство должно дышать, а не трещать. Татьяна усмехнулась. Этот пухлый нэпман говорил пошловато, но суть улавливал верно. — Я слышал, вы на Сиваше обосновались? — он понизил голос. — Смело. Очень смело. И что вы там нашли, в этой грязи? — Цвет, — ответила она. — Там цвет, которого нет больше нигде. Цвет распада. Глаза Григория Семёновича блеснули. Он подался вперед, и Татьяна уловила запах дорогого одеколона, смешанный с запахом пота. — Распада... — повторил он. — Это интересно. Это сейчас, знаете ли, может быть очень... актуально. Уходит старый мир, гниет, разлагается, а из него растет что-то новое, неведомое. Вы пишите, Татьяна, пишите. У меня в Евпатории гостевой дом, многие уважаемые люди останавливаются. И из Москвы, и из Ленинграда. Я бы с удовольствием украсил стены чем-то... этаким. Нестандартным. И готов платить. Золотом, если работа того стоит. Слово «золото» повисло в воздухе. Татьяна посмотрела на свои руки — с обломанными ногтями, въевшейся краской, огрубевшей кожей. Финансовая удавка на её шее затягивалась всё туже. Средств ей хватало примерно на месяц, краски заканчивались, а есть хотелось каждый день. — Я не пишу на заказ, — сказала она, но в голосе не было твердости. — Я пишу то, что вижу. — А я и не прошу писать на заказ! — всплеснул руками Григорий Семёнович. — Боже упаси! Творите! Ищите свою правду! А когда найдете... просто покажите мне. Если это будет талантливо — а я смею предполагать, что вы талантливы, в вас есть эта... суровость, сила — я куплю. За хорошую цену. Он достал из кармана визитную карточку и положил на стол, придавив её серебряным рублем. — На оперативные расходы, — подмигнул он. — И адрес. Будете в Евпатории — милости прошу. А сейчас... допивайте вино, и пусть вдохновение не покидает вас среди здешних соляных болот. Татьяна смотрела на серебряную монету. На ней блестел профиль рабочего, указывающего крестьянину путь в светлое будущее. Но для неё сейчас это был просто кругляш металла, который можно обменять на тюбики с охрой и кадмием. Она молча взяла монету и визитку. — Спасибо, — сухо сказала она. — Вам спасибо, — Григорий Семёнович грустно улыбнулся. — За то, что вы есть. Таких, как вы, всё меньше. Скоро нас всех причешут под одну гребенку, Татьяна. Спешите писать, пока нам еще позволяют видеть мир самостоятельно. Обратно к своей хибаре Татьяна шла уже в полной темноте. Небо над головой было черным, усыпанным крупными, колючими звездами. Степь гудела от стрекота цикад. Вдали, там, где начинался Сиваш, мерцало странное, призрачное свечение — будто не то соль, не то гниющие водоросли фосфорицировали. Ей было противно от разговора с нэпманом, от его липкой вежливости, от того, что она взяла деньги. Но в то же время она чувствовала странное возбуждение. У неё появился шанс. Шанс не просто выжить, а сделать что-то настоящее и быть понятой. Пусть даже таким вот пережитком прошлого, как этот Григорий Семёнович. Она подошла к двери своей хибары, толкнула её ногой. Внутри было душно. Татьяна зажгла керосиновую лампу, и тени метнулись по углам. Её взгляд упал на незаконченный этюд, стоящий на мольберте. Серое небо, розовая вода и черная полоса берега. Чего-то не хватало. Пейзаж был мертвым. В нём была геометрия, был цвет, но не было нерва. Не было той самой «соли», ради которой она сюда приехала. — Ничего, — сказала она вслух, обращаясь к пустоте. — Я найду. Я вытащу её из этой гнили. Она погасила лампу и легла на жесткий топчан, слушая, как где-то внизу, под обрывом, тяжело и вязко плещется Гнилое море, перекатывая свои соленые волны. Завтра будет новый день. И завтра она пойдет дальше, в самые топи, туда, где рапа разъедает сапоги. Она найдет то, что заставит этот холст кровоточить.