Русалка Гнилого моря

К исходу четвертого дня Сиваш переменился. Восточный ветер стих, и мертвая вода, словно впитав в себя все безумие полуденного зноя, налилась густым, тревожным багрянцем. Залив теперь напоминал не воду, а воспаленную слизистую или скисшее молоко, в которое щедро плеснули марганцовки. Татьяна брела вдоль уреза воды. Под подошвами с сухим, костяным хрустом ломалась соляная корка. Каждый шаг отдавался в висках глухим ударом — будто она шла не по берегу, а по гигантской яичной скорлупе, готовой вот-вот треснуть. Воздух стал плотным, вязким; он пах гниющими водорослями, давал понять, что людям здесь не место. Во рту стоял неубиваемый горько-соленый привкус, который не могла смыть даже вода из фляги — теплая, противная, отдающая ржавым железом. Этюды не давались. Татьяна с остервенением счищала мастихином краску, превращая очередной пейзаж в грязно-бурое месиво. Ей не хватало масштаба. Бескрайняя плоскость Гнилого моря пожирала сама себя. Без вертикали, без точки опоры этот инопланетный ландшафт вырождался в плоский декоративный орнамент, лишенный нерва. Нужен был конфликт. Нужен был гвоздь, на который можно повесить это небо. Обогнув узкий мыс, поросший жесткой, как проволока, травой, она замерла. Впереди, метрах в пятидесяти, в маслянистой розовой воде темнела фигура. Сперва Татьяна приняла её за мираж, дрожание раскаленного воздуха. Но фигура шевельнулась. Это была девушка. Она стояла согнувшись, по локти погрузив руки в густую жижу, и с надрывом тянула со дна что-то неподъемное. Татьяна прищурилась, отсекая лишнее, превращая глаза в объектив. На девушке было немыслимое рванье — платье, когда-то, вероятно, ситцевое, теперь выцвело до мышиной серости и стояло колом от въевшейся соли. Подол был подоткнут за пояс, открывая ноги, по колено ушедшие в ил и тяжелую розовую воду. Незнакомка распрямилась. В руках она держала огромную деревянную бадью, до краев полную плотной жидкости. Татьяна увидела, как вздулись узлы мышц на тонких руках, как натянулись струны сухожилий на шее. Рапа. Девушка собирала рапу для выварки соли. Она сделала шаг, другой. Ноги, обернутые в грубые онучи, вязли в чавкающей грязи. Тело девушки выгнулось в невероятно выразительную диагональ — вечное противостояние хрупкой человеческой кости и вязкой, засасывающей стихии. — Стой! — крик вырвался сам собой. Резкий, командирский, он вспугнул жирных чаек, лениво качавшихся на волнах. Девушка вздрогнула всем телом, но бадью не выпустила. Медленно повернула голову. Из-под слипшихся от соленого тумана черных прядей на Татьяну глянули темные, настороженные глаза. В них не было страха — только тяжелая усталость и глухое ожидание подвоха. — Не двигайся! — Татьяна лихорадочно сдёрнула с плеча этюдник, едва не опрокинув его в грязь. — Ради бога, замри! Держи бадью! Девушка молчала. Она просто стояла, удерживая груз, и смотрела на странную женщину в мужских галифе, которая судорожно хватала уголь. Татьяна рисовала яростно, крупными штрихами. Уголь крошился в потных пальцах. Нужно было схватить главное — тяжесть. Вес воды, вес воздуха, вес судьбы, пригибающей человека к мёртвой воде. Она видела, как мелко дрожат руки модели, как белые соляные разводы на её ветхом платье контрастируют с бронзовой, почти чёрной кожей плеч. Это было оно. То, что она искала. В этом грязном, скотском труде было больше правды, чем во всех парадах физкультурников на Красной площади вместе взятых. Здесь дышала архаика. Равнодушный, вечный Сиваш и человек, крадущий у него соль — самую суть жизни и смерти. Розовая вода, зеленоватое небо, чёрный силуэт. Соль и плоть. — Ещё минуту... — бормотала Татьяна, штрихуя тени. — Плечо... вот так... не опускай... Девушка тяжело, хрипло дышала. По виску скатилась капля пота, прочертив светлую дорожку на пыльной щеке, и сорвалась в воду. Костяшки пальцев, вцепившихся в ручки бадьи, побелели от напряжения. — Всё! — выдохнула художница. Девушка тут же рухнула вниз, словно ей перерезали жилы, — но не упала, а ловко, привычным движением опустила бадью на выступающий камень. Выпрямилась, хрустнув спиной, и вытерла лоб тыльной стороной ладони. На коже остались красные ссадины. Она пригнулась, с силой подняла бадью и, переваливаясь под ее весом, пошла к берегу, где стояла тачка с установленной на ней старой бочкой. С шумом, плеском и стуком перелила густую рапу из бадьи в бочку. Потом, уже легче, отнесла пустую бадью к воде и вернулась к тачке. Татьяна подошла ближе, стараясь не зачерпнуть ботинками жидкую грязь. Теперь она могла рассмотреть свою находку. Лет шестнадцать, не больше. Дикая, хищная красота: обветренное лицо, потрескавшиеся губы, но черты тонкие, чеканные, совсем не крестьянские. Взгляд — исподлобья, оценивающий, недобрый. — Тяжело? — задала Татьяна глупый вопрос, кивнув на бочку. Девушка молча дернула плечом. Она взялась за ручки тачки, собираясь везти добычу. — Погоди, — Татьяна шагнула наперерез. — Послушай... У тебя фактура потрясающая. Девушка нахмурилась. Незнакомое слово прозвучало как ругательство. — Мне работать надо, — голос у неё оказался низким, с едва заметным гортанным акцентом, шершавым от соленой пыли. — Бабка браниться будет. — Я заплачу, — быстро бросила Татьяна. Это слово сработало мгновенно. Девушка замерла. Взгляд стал цепким, жестким. В нём мелькнул не интерес, а холодный расчет затравленного зверька. — Сколько? Татьяна похлопала по карману. Денег было в обрез, но тот набросок, что сейчас лежал в этюднике, стоил любых трат. Это был выход из тупика. — Полтинник за сеанс. Часа два работы. Просто стоять, как сейчас. Может, сидеть. Мне нужно написать тебя маслом. Прямо здесь, в воде. Девушка смотрела недоверчиво. Полтинник — деньги, конечно, небольшие, но за то, чтобы просто стоять... Местные платили за работу: за сбор соли, за стирку, за огород. А за «стоять» могли платить только городские бездельники, которые хотели совсем не другого. — Просто стоять? — переспросила она, сузив глаза. — Стоять, сидеть, — заверила Татьяна, уловив подоплеку. — Я художник. Мне нужно нарисовать тебя и залив. Больше ничего. Взгляд девушки скользнул к этюднику. Черные, резкие линии складывались в понятный силуэт — согнутая спина, тяжесть рук. Она никогда не видела себя со стороны. На бумаге она выглядела не жалкой оборванкой, а чем-то значительным. Единственной темной фигурой на чистом листе. — Ладно, — кивнула она. — Деньги вперед. — Половину сейчас, половину после, — Татьяна выудила монеты. — Как тебя зовут? — Наджие. — Надя, значит, — машинально переиначила Татьяна чужое имя на русский лад. — А я Татьяна. Завтра в это же время сможешь? Когда солнце будет таким же низким. Наджие спрятала монеты куда-то в складки своего платья. Движение было быстрым, почти неуловимым — так прячут добычу мелкие зверьки. — Смогу, — буркнула она. — Только вы к дому моему не ходите. Там... бабка моя. Злая. Лучше здесь, у старых свай. Она снова ухватилась за ручки тачки. Мышцы под темной кожей перекатывались, как живые жгуты. Татьяна смотрела на неё с профессиональным анатомическим восторгом. В этой девочке не было ни грамма лишнего, всё высушено солнцем и ветром, всё функционально и совершенно в своей приспособленности к выживанию в этом соленом аду. — И вот еще что, — сказала Татьяна, когда Наджие, навалившись грудью на перекладину, уже готова была потянуть тачку. — Платье не стирай. И волосы не мой. Мне нужна эта соль. Мне нужно, чтобы ты была натуральной... настоящей. Наджие посмотрела на неё как на умалишенную. Потом коротко усмехнулась — блеснул оскал белых зубов на темном лице. Навалившись грудью на перекладину, она потянула свой груз прочь в дрожащее марево. Скрип колес смешался с криками чаек. Татьяна осталась одна. Она снова посмотрела на свой набросок. Уголь смазался, но энергия никуда не делась. Теперь у пейзажа появился центр тяжести. «Сивашская русалка», — подумала она и впервые за много месяцев улыбнулась. Завтра она начнет писать по-настоящему. Завтра она заставит этот холст пахнуть потом и серой. Она закурила папиросу, глубоко затягиваясь едким дымом, который тут же растворился в еще более едком воздухе Сиваша. Солнце клонилось к закату, окончательно превращая воду в запекшуюся кровь. Завтра. Всё начнется завтра.