Русалка Гнилого моря

Сумерки опустились на Сиваш тяжёлым, душным покрывалом. Гнилое море, ещё час назад пылавшее алым, теперь потухло, налившись густой, почти чёрной синевой. Лишь в стоячих заводях маслянисто поблёскивала рапа, отражая первые, холодные звёзды. Наджие шла к своей мазанке — и вела за собой Татьяну. Шла впереди, ступая твёрдо, по-хозяйски, хотя ещё недавно жалась к стенам, стараясь стать незаметной. Смерть Халиды словно разжала пружину внутри девушки. В её походке, в развороте плеч теперь сквозило что-то новое, пугающее: родившееся из отчаяния право сильного. Дверь, висевшая на куске сыромятной кожи, скрипнула жалобно, как живое существо. Пахло внутри неуютно: кислятиной, застарелым перегаром, пылью. Запах Халиды всё ещё цеплялся за стены, не желая уходить. Татьяна остановилась на пороге. Ей было не по себе. Это место казалось склепом, где люди могли жить лишь потому, что некуда было деться. В углу чернела печь, на столе — нечищенная посуда, по полу катались пустые бутылки. Наджие зажгла керосиновую лампу. Жёлтый, дрожащий свет вырвал из темноты убожество: шаткий стол, старый сундук, ворох тряпья на лавке и широкую кровать с провисшей панцирной сеткой — ложе покойной бабки. — Садись, — сказала Наджие, кивнув на табурет. Она подошла к сундуку, откинула тяжёлую крышку. Татьяна смотрела на неё, чувствуя странное оцепенение. Всё происходящее казалось продолжением сна наяву, в который превратилась её жизнь на этих соляных болотах. Наджие достала свёрток, развязала узел и высыпала содержимое на стол. С серебряным звоном по щербатым доскам покатились монеты, сверкая в свете лампы. Смятые червонцы и рубли легли пёстрой кучей. — Все, — сказала Наджие. — Мои. Бабкины. А твой кошелёк я уже вернула. Татьяна смотрела на деньги. Серебряный рубль с молотобойцем — тот самый, которым она оплатила наготу Наджие — лежал сверху, венчая эту пирамиду из пота, унижения и смерти. Каждая монета была вычищена, но на них всё равно чувствовалась кровь: кровь Халиды, сварившейся в рассоле, кровь Наджие, стёршей руки о рукоять тачки. — Зачем ты мне это показываешь? — спросила Татьяна. Голос звучал глухо, горло пересохло. — Возьми, — просто ответила девушка. — Здесь они ни к чему. А там... — она махнула рукой в сторону окна, где за степью ей представлялся большой мир, — там мы купим всё, что нужно. «Мы». Слово повисло в воздухе, тяжёлое, неизбежное. Наджие обошла стол и встала вплотную. В тесноте мазанки от неё веяло жаром — жаром молодого, крепкого тела. — Ты меня рисовала, — сказала она, глядя Татьяне прямо в глаза. Чёрные глаза были расширены, глубокие, как омут. — Ты смотрела на меня так, как никто. Видела меня голой. Теперь моя очередь. — Что? — Татьяна невольно отшатнулась, упёршись спиной в стол. — Раздевайся, — приказала Наджие. Она больше не просила — она брала. — Надя, не надо... — начала Татьяна, но девушка положила ладонь ей на грудь, прерывая. Рука была жёсткой, мозолистой, щербатой. Царапнула ткань рубашки. — Раздевайся, — повторила Наджие тише, но с такой звериной настойчивостью, что сопротивляться стало невозможно. — Хочу видеть. Хочу знать, какая ты. У тебя кожа другая. Не солёная. Татьяна медленно расстёгивала пуговицы. С каждым движением с неё спадала броня городской интеллигентки, художницы, наблюдательницы. Она оставалась беззащитной перед этим существом, которое сама вытащила из солёного омута своим искусством. Рубашка упала на пол. Затем брюки. Татьяна стояла посреди убогой лачуги, чувствуя, как сквозняк холодит кожу, а горячий взгляд Наджие скользит по ней, словно кисть. — Белая... — прошептала Наджие. — Как сметана. Как облако. Она протянула руки и коснулась плеч. Смуглые кисти татарки на бледной коже Татьяны выглядели чужеродно — глина на мраморе. — Мягкая, — Наджие провела ладонями вниз, переплела пальцы. — Руки не знают работы. Соли не знают. Рапа не ела. В голосе не было зависти — только жадное любопытство первооткрывателя. Внезапно Наджие прижалась всем телом. Грубая ткань платья царапнула нежную кожу. Татьяна охнула. Запах Наджие — острый, мускусный, солёный — ударил в голову. — Ты теперь моя, — прошептала она в губы. — А я твоя. Кровью повязаны. Поцелуй был жёстким, властным, с горьким привкусом железа. И в этот миг плотина внутри Татьяны рухнула. Вся сдержанность, вся рефлексия, весь страх перед законом и моралью — всё смела чёрная, горячая волна. Татьяна ответила. Её мягкие руки вдруг обрели силу, стиснули плечи Наджие, притянули ближе. Они рухнули на кровать Халиды. Панцирная сетка взвизгнула, прогнувшись. Старое бабкино одеяло пахло пылью и смертью, но это уже не имело значения. Была только жизнь — яростная, требующая. Наджие любила так, как жила: на пределе, не оглядываясь, без игр, без изнеженности. Она остервенело извивалась, тёрлась, лизалась, кусалась, царапалась, визжала что-то по-татарски — её звуки были не стонами, а рычанием волчицы. Словно хотела пробиться сквозь кожу, врасти, передать всю свою соль, всю боль, всю тоску этого проклятого берега. Татьяна задыхалась. Мир сузился до этой грязной комнаты, до ощущений чужой плоти, в которую ее тянули юные израненные руки, а она и не думала сопротивляться. Она чувствовала каждый шрам, каждую мышцу, закалённую каторгой. Это была не любовь — она отдала себя на волю стихии. Впервые Татьяна перестала думать. Стала телом. Стала инстинктом. Тонула в Гнилом море — и утопление было сладостным. Где-то на краю сознания мелькали образы: розовые воды, кристаллы на чёрных волосах, перевернутый чан, белые глаза мертвой старухи. Всё смешалось в безумный калейдоскоп. Страсть здесь, на краю гибели, имела привкус тлена и вечности. Когда всё кончилось, они лежали молча, сплетённые, как водоросли на берегу. Лампа чадила, тени плясали на потолке. За окном выла ночная птица. Наджие положила голову на грудь Татьяны. Дыхание выровнялось, но сердце всё ещё колотилось. — Куда поедем? — спросила она вдруг. Голос стал детским, доверчивым, разрушая демоническую ауру. — В Харьков? В Москву? Татьяна закрыла глаза. Вот он — вопрос, которого она боялась больше всего. Для Наджие всё было просто: старая жизнь умерла с бабкой, деньги есть, любовь есть — значит, впереди дорога. Светлое будущее, о котором кричали газеты, но которое здесь казалось сказкой. — В Москву... — эхом отозвалась Татьяна, чувствуя, как ледяной ком сжимает внутренности. Она представила Наджие в Москве: дикую, неграмотную, привыкшую ходить босиком и вытирать рот рукавом — среди суеты улиц, в тесных коммуналках, где соседи шипят «татарва» и строчат доносы. В кругах художников, где её будут разглядывать как диковинку, а потом наиграются и бросят, насмехаясь над ее манерами. Наджие была дочерью Сиваша. Эндемиком, как красные водоросли в перенасыщенном рассоле. Вырви её отсюда — и она зачахнет, озлобится или попадёт в беду. С её нравом, с ножом за пазухой, с привычкой решать всё силой — первый милиционер, первый хам, и всё. А сама Татьяна? Готова ли взять эту ношу? Привести в свой шаткий быт «свободного художника» человека, за которого придётся отвечать ежесекундно? НЭП кончался. Гайки закручивали. Инаковость становилась преступлением. Связь с девушкой, несовершеннолетней нацменкой с тёмным прошлым — приговор. — Да, в город... — солгала Татьяна, потому что правда убила бы Наджие вернее пули. — Куплю платье, — мечтательно сказала Наджие, водя пальцем по ключице Татьяны. — Красное. Шерстяное. Туфли на каблуке. Будем ходить в театр. Нарисуешь меня в красном? — Нарисую, — горло перехватило. — Обязательно. — А Рустем... пусть сдохнет здесь. И все они. Пусть гниют в рапе. А я вырвалась, правда, Таня? — Правда, милая. Татьяна прижала к себе худую, горячую девчонку. Гладила жёсткие, спутанные, давно не мытые волосы и чувствовала себя предателем. Сёмка был честным мерзавцем — взял деньги и ушёл. А она крала надежду. Ведь завтра утром она наверняка уйдёт на станцию. Одна. Придумает тысячи отговорок: подготовить жильё, прислать вызов, потом вернуться... Оставит деньги — всё, что накопила Наджие, продаст картины, пришлёт ещё. Но не возьмёт её с собой. Не потому что не любит — в эту минуту, в этой постели, она любила до боли. А потому что спасти там невозможно. Сиваш не отпускает своих. Соль въелась слишком глубоко. — Спи, — прошептала Татьяна, целуя в висок, где билась жилка. — Спи. Завтра новый день. Наджие счастливо вздохнула и затихла. Скоро дышала ровно, уверенная, что жизнь наконец повернулась к ней лицом. Татьяна лежала с открытыми глазами, глядя в трещины потолка — карту несуществующих стран. Слёзы текли по вискам, солёные, как вода лимана. Она пыталась не думать, раствориться в тепле чужого тела, забыться в этой последней ночи. И сон, тяжёлый, вязкий, наконец накрыл её. Ей снилось Гнилое море. Бескрайняя белая гладь соли, уходящая за горизонт. Небо низкое, свинцовое, давящее. Они шли вдвоём и волокли огромную тачку с бочкой чёрной рапы. Лямки врезались в плечи до крови. Ноги вязли в соли, острой, как стекло. — Тяни, — шептала Наджие впереди, согнувшись. На ней было красное платье, но подол истлел, почернел от грязи. — Тяни, Таня. Почти пришли. — Куда? — хрипела Татьяна. — Здесь ничего нет. Только соль. — В город, — отвечала Наджие. — Где не будет больно. Тяни. И они тянули. Шаг за шагом. Бесконечно. Колёса скрипели, сливаясь с ветром. Вокруг — мёртвая, сверкающая пустыня. Соль кристаллизовалась на ресницах, на коже, превращая их в статуи, вечно идущие в никуда. Татьяна застонала во сне и прижалась к Наджие крепче, словно пытаясь удержаться на этом берегу, не уйти в белую мглу, где не будет ни любви, ни искусства, ни прощения. Только вечный, разъедающий душу Сиваш.