Русалка Гнилого моря

Отправление Халиды в последний путь состоялось в полдень, когда белое солнце стояло в зените, выжигая из солончаков последние капли жизни. Процедура вышла сухой, торопливой и казенной, словно списывали прогнивший инвентарь. Тело, кое-как завернутое в грубую мешковину, погрузили на телегу. Лошадь, понурая, облепленная зелеными мухами, равнодушно перекатывала во рту удила. Сержант Карасёв, багровый от жары, в мокрой насквозь гимнастерке, заполнял протокол прямо на борту телеги, придавливая листы локтем, чтобы горячий ветер с Сиваша не унес в степь государственную отчетность. — Несчастный случай на производстве, — пробормотал он, ставя жирную закорючку химическим карандашом. Грифель крошился. — Оформим как нарушение техники безопасности при кустарном промысле. Вопросов ни у кого не будет. Меньше бумаг — крепче сон. Татьяна стояла рядом, чувствуя, как рубашка липнет к лопаткам. Ей чудилось, что сладковатый душок паленой плоти и переваренной соли въелся в поры кожи, забил ноздри. Она кивнула, стараясь не смотреть на бурый, бесформенный сверток в телеге. — А девчонка? — спросил возница, сплевывая шелуху под ноги лошади. — Она не поедет, — ответила Татьяна. — Ей там делать нечего. Наджие к ним даже не подошла. Она застыла вдалеке, на высоком глинистом яру — крошечная черная фигурка на фоне выцветшего неба. Ни слез, ни причитаний, полагающихся по обычаю. Она стояла неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрела, как телега с телом ее единственной родственницы, мучительницы и тюремщицы медленно отбывает в сторону татарской мечети. В этой позе не было скорби — лишь холодное, сосредоточенное внимание зверя, убеждающегося, что враг повержен и больше не встанет. Когда скрип рассохшихся осей затих в мареве, Наджие резко развернулась и пошла прочь — не домой, в остывающую мазанку, а к берегу. К воде. Татьяна проводила ее взглядом и побрела к своей хибаре. Ноги налились свинцом. Ей требовалась тишина. Нужно было смыть с себя этот день. Но тишины ей не дали. Едва она взялась за скобу покосившейся двери, как жесткие кусты тамариска у стены заходили ходуном. Татьяна вздрогнула. — Тсс! Танька! — раздался сдавленный сип. Из листвы, как черт из табакерки, высунулась всклокоченная голова Сёмки Цигельмана. Лицо бледное, в бисеринках пота, глаза бегали, как у загнанной в угол крысы. Он был жалок и смешон одновременно — в своем жеваном «интеллигентском» пиджаке, усыпанном репьями. — Ушел? — прошептал он, косясь в сторону дороги, где пылила телега Карасёва. — Ментяра этот? Татьяна выдохнула, чувствуя, как испуг сменяется брезгливой усталостью. — Ушел, Сёма. Вылезай. Он не по твою душу приезжал. Сёмка шумно выпустил воздух и, кряхтя, вывалился из укрытия. Принялся остервенело отряхивать брюки, пытаясь вернуть себе остатки лоска, но пальцы его предательски дрожали. — Фу-ух... А я уж грешным делом подумал... Сижу тут, как красный партизан. Вижу — кокарда блестит, думаю: ну всё, сдал меня таки рогоносец, вычислили! Он выудил из кармана несвежий платок, промокнул лоб и мгновенно переключил регистр. Страх испарился, уступив место привычному паясничанью. Сёмка выпрямился, поправил сбившийся галстук. — Впрочем, — заявил он, картинно взмахнув рукой, — это уже неважно. Я, знаешь ли, принял решение. Стратегическое. — Какое же? — Татьяна толкнула дверь, впуская в душную хибару чуть менее удушливый воздух улицы. — Засиделся я у тебя, Танечка. — Сёмка просочился следом и принялся суетливо сгребать свои пожитки в саквояж. — Гостеприимство твое, конечно, похвально, хоть и спартанское, но... Атмосфера, понимаешь ли, стала тяжеловата. Милиция под окнами шастает, бабки вареные... Увольте. Не по нутру мне этот гран-гиньоль. Он бросил на Татьяну взгляд — быстрый, оценивающий, немного виноватый, но больше торжествующий. — Да и вообще... — он замялся. — Мы с тобой, Верт, птицы разного полета. Ты в грязи копаешься, правду жизни ищешь, а я создан для высокого. Для салонов, для будуаров, для... тонкого понимания. — К Шмидт перебираешься? — прямо спросила Татьяна, прислонившись к косяку. Сёмка хихикнул, щелкая замками саквояжа. — Аделаида Львовна — женщина исключительная! И фамилия... О, такая фамилия обязывает! Мы с ней, так сказать, обрели родство душ. И не только душ. — Он сально подмигнул. — Там, Танечка, перины пуховые, фарфор кузнецовский и суп с клёцками. А главное — она верит. Верит в мой гений, в мою трагическую судьбу... Но она пока подождет. А мне сховаться надо. Он подхватил саквояж, надвинул шляпу на лоб. — А ты, Татьяна, прости, но наш роман окончен, не успев начаться. Adieu, mon amour! Татьяна молчала. Она смотрела на этого шута, на паразита, пившего ее время и нервы последние дни, и чувствовала только огромное облегчение. Пусть катится. Пусть врет своей безумной старухе, пусть лезет в сыновья лейтенанту Шмидту, пусть делает что угодно, лишь бы исчез из ее жизни, лишь бы перестал забивать смрад Сиваша своим. Сёмка шагнул к порогу, но вдруг притормозил. Полез во внутренний карман. — И вот еще что, — бросил он с небрежной щедростью барина. — Чтоб не поминала лихом. А то скажешь потом — объел, обпил... Он протянул ей бумажку с синеватым орнаментом. Червонец. Чуть помятый. Татьяна уставилась на деньги. У Сёмки, который еще вчера клянчил махорку и воровал хлеб, вдруг появился червонец? И, судя по тому, как топорщился карман, там был не один. — Откуда? — Наследство! — хохотнул Сёмка. — Фамильные ценности. Аделаида Львовна очень настаивала... на поддержке молодого таланта. Бери, бери! Купишь себе красок. Или мыла. Он сунул купюру ей в руку, сжал ее холодные пальцы своей потной ладонью и тут же отдернул. — Ну, бывай, товарищ Верт. Не скучай тут с местной фауной. И вышел. Татьяна слышала, как бодро скрипят его штиблеты по сухой земле, как он начал насвистывать мотивчик из оперетты. Он уходил в новую жизнь, в новые декорации, оставляя за спиной очередную использованную сцену. Татьяна посмотрела на червонец. Десять рублей. Ее финансовая катастрофа откладывалась. Деньги жгли ладонь, будто краденые. Впрочем, так оно и было — выдурил у несчастной Шмидт или просто стащил, пока та умилялась обретенному «племянничку». Она бросила купюру на стол, рядом с тюбиками краски. В хибаре стало тихо. Наконец-то тихо. Татьяна подошла к углу, где стояла папка с набросками. Дурное предчувствие кольнуло под ребра. Сёмка был слишком весел, слишком щедр. Она развязала тесемки. Перебрала листы. Пейзажи. Этюды соляных чеков. Старая лодка. Первый портрет Наджие — углем, где она с бадьей. Она перебрала еще раз, медленнее. Руки похолодели. Одного листа не было. Того самого. Карандашный набросок. Наджие вполоборота, обнаженная по пояс, выжимает мокрые волосы. Тот рисунок, который Сёмка назвал «порнографией» и который разглядывал с пошлым, слюнявым вожделением. — Ценитель хренов, — выдохнула Татьяна. Украл. Небось еще будет рассказывать, что сам нарисовал. Станет показывать дружкам за картами, гадко ухмыляясь: «Смотрите, какую кралю я на Сиваше пользовал». А потом и вовсе продаст. Или проиграет. Татьяна метнулась к двери, хотела бежать, догнать, вырвать, замахнуться кулаком... Но замерла на пороге. Степь была пуста. Ветер заметал следы. Сёмка исчез, растворился, унеся с собой частичку Наджие, запечатленную на бумаге. Бежать бессмысленно. Устраивать скандал у Шмидт? Это только зря ил со дна поднимет. Татьяна медленно вернулась в дом. Села на топчан. Ярость отступила, оставив место холодной решимости. — Ладно, — сказала она пустоте. — Подавись. Главное осталось здесь. Она посмотрела на мольберт, накрытый тряпкой. Там стоял холст. Полотно, которое она должна закончить. И теперь ничто ей не помешает. Ни бабка, ни Сёмка, ни собственная совесть. Все лишнее отсечено. Остались только двое — она и Наджие. И Гнилое море.

***

На следующий день Татьяна пришла на их место раньше обычного. Сиваш изменился. После вчерашнего он словно успокоился, насытившись жертвой. Вода больше не была мутной и тревожной — она стала прозрачной, пронзительно-розовой, с нежными сиреневыми переливами, похожими на синяки. Небо очистилось от белесой дымки, стало глубоким, гулким. Солнце светило ярко, но уже не с той испепеляющей злобой, а торжественно, почти празднично. Наджие уже ждала. Она стояла у кромки воды, на том же месте. Но это была уже не та забитая девочка, что прятала мелочь в потайной карман. И не та жертва, что вздрагивала от старушечьего крика. Татьяна подошла ближе, разворачивая этюдник. — Ты пришла, — констатировала она. Наджие медленно повернула голову. — У нас уговор. В голосе звенел металл. Она смотрела на Татьяну спокойно, и в этом спокойствии была необъятная глубина. Наджие начала раздеваться. Без просьбы, без напоминания о деньгах. Медленно, с каким-то ритуальным величием. Сняла старое, латанное платье — шкуру прошлой жизни. Бросила на мокрый песок, не заботясь, что испачкает. Стянула сорочку. Вошла в воду глубже, и розовые волны послушно лизнули бедра. Татьяна схватилась за кисть. — Стой так, — прошептала она. — Не двигайся. Наджие выпрямилась. Лицом к солнцу, чуть запрокинув голову. Ее тело, смуглое, жилистое, покрытое тончайшей коркой высохшей соли, сверкало, как драгоценный идол. Но главное — лицо. Недавняя смерть, страх, насилие — всё это переплавилось в ней в новое качество. Черты заострились. Ноздри хищно раздувались, вдыхая соленый воздух. В уголках губ застыла жесткая складка. Это было лицо волчицы, впервые попробовавшей вкус теплой крови и осознавшей, что он ей по нраву. Взгляд ее был устремлен поверх головы Татьяны, поверх степи, поверх убогого Нехаево — туда, где есть другая жизнь. Жизнь, которую она теперь возьмет силой, потому что никто не даст ее просто так. Татьяна писала лихорадочно. Кисть рвалась в полёт, смешивая краски прямо на полотне. В розовый цвет воды она вбивала холодный изумруд теней, в охру кожи — фиолетовые отсветы неба. Она видела перемену. Она писала не натурщицу. Она фиксировала рождение демона. Или богини. «Русалка Гнилого моря», — всплыло в голове название. Но это была не сказочная русалочка, страдающая от любви. Это была сирена, способная утащить любого на дно. — Глаза... — бормотала Татьяна, забываясь. — Мне нужны эти глаза. Наджие перевела взгляд на художницу. Темный, глубокий, лишенный смирения. В нем читался вызов. И странная, пугающая близость. Они были повязаны. Кровью, деньгами, искусством, общей тайной. — Мне в город надо, — сказала Наджие, не меняя позы. — Да, — ответила Татьяна, накладывая мазок на линию ключицы. — Тебе здесь тесно. — А ты? — Я закончу картину. — Она красивая? — Она страшная, Надя. И прекрасная. Работа шла к концу. Татьяна чувствовала тот особый момент, когда нужно остановиться. Когда еще один лишний штрих убьет жизнь. Она отступила на шаг. С холста на нее смотрела сама суть Сиваша. Мертвая вода и живая, опасная плоть. Контраст гнили и силы. Соль и кровь. Это было лучшее, что она когда-либо создавала. Шедевр, за который у нее отберут в галерею. За который азартно схлестнутся критики. С которым будут полемизировать коллеги. В тени которого останется ее последующее творчество. Но, глядя на эту картину, Татьяна чувствовала, как по спине ползет холодок. Она знала цену этому взгляду. Она знала, что за этим поворотом головы лежит труп старухи с обваренным лицом. Знала, что блеск в этих глазах — отблеск убийства, пусть и невольного. Эта картина была уликой. Документом преступления. И гимном освобождению через грех. — Готово? — спросила Наджие. — Да. Девушка вышла из воды. Она не спешила прикрываться. Подошла к мольберту, встала рядом, глядя на свое изображение. С мокрых волос капала вода, оставляя темные пятнышки на сухой земле. — Это я? — тихо спросила она. — Это ты. Настоящая. Наджие протянула руку, почти коснувшись холста, но замерла в миллиметре от свежей краски. — Я здесь сильная, — сказала она. — Как будто могу убить взглядом. — Ты можешь, — ответила Татьяна, не отрывая глаз от профиля девушки. Наджие медленно повернулась к ней. Ее лицо оказалось совсем близко. От нее пахло морем, йодом и той особой, тревожной свежестью, какая бывает только перед грозой. — Спасибо, — сказала она. Она благодарила не за деньги. Татьяна дала ей зеркало, в котором Наджие увидела себя не «сучьим отродьем», а силой, с которой будут считаться. Татьяна смотрела на нее и понимала: эта дикая девочка теперь опаснее любого чекиста. Она перешагнула черту. И Татьяна помогла ей в этом, запечатлев этот переход в вечности. — Одевайся, — сказала художница, чувствуя внезапную опустошенность. — Нам пора. Наджие кивнула. Она начала одеваться, но теперь ее движения были другими. Она натягивала старое тряпье, словно королевскую мантию. Или доспехи. Солнце клонилось к закату, заливая Сиваш густой киноварью. Картина стояла на мольберте, впитывая этот свет, и казалось, что нарисованная вода вот-вот выплеснется наружу, затопив степь соленой, ядовитой красотой. Татьяна понимала: этот холст изменит ее судьбу. Хотя еще не знала, сможет ли когда-нибудь показать его людям, не выдав при этом той уродливой тайны, что лежала в его основе.