Хорошо, где нет молитв и нас

Мать открыла дверь и неслышно подошла к кровати, где спал сын. Наклонившись над спящим парнем, она стала бережно, но настойчиво толкать его за плечо. Парень открыл глаза и увидел перед собой лицо матери и её палец, прижатый к губам в безмолвном приказе молчать. — Если отец узнает, что я тебя разбудила, — прошептала она так тихо, будто боялась, что кто-то сможет её услышать, — то одному Богу известно, что будет. Антон, пора уже самому вставать, не маленький. И не забудь подойти к киоту после молитвы. Женщина удалилась так же бесшумно, как и появилась, оставив сонного сына наедине с утренней молитвой. Антон провел ладонями по лицу, сгоняя остатки сна, а после потянулся к очкам и уставился на дверь, где висел небольшой крест, а потом на икону Ангела-Хранителя над косяком. Стоило задержать на ней взгляд на пару секунд, как глаза сами закатились под веки, а пальцы впились в волосы у виска. — Ага, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй этих людей, — раздражённо выдохнул он сквозь зубы. Парень поднялся с кровати, подошёл к шкафу и достал оттуда привычный, безупречно выглаженный набор: белую рубашку, черный жилет и чёрные брюки. Надев их, он проверил на левой руке лестовку — тот самый подарок родителей на шестнадцатилетие. Не дай Бог выйти без неё из комнаты, а уж тем более на улицу. Выйдя в коридор, он сразу направился в зал, где в красном углу стояло распятье. Отец уже сидел за столом, неторопливо потягивая кофе. Но стоило в дверном проёме мелькнуть тени, как всё внимание мужчины нацелилось на сына. Он молча наблюдал, как парень подошёл к киоту и совершил низкий поясной поклон. Только после этого ритуала отец нарушил гробовую тишину в доме. — Доброе утро, сын. Как спалось? — Взгляд отца скользнул с белоснежной макушки до пят, выискивая малейшее несоответствие правилу. — Доброе утро, отец. Очень хорошо. А вам? — Антон выдавил в ответ обязательную, фальшивую улыбку. — Тоже. Не забудь, сегодня вечерняя служба. Так что из школы — сразу домой. — Мужчина проговорил это без единой эмоции и уткнулся в газету, словно за столом никого не осталось. — Конечно, помню. Постараюсь не задержаться, — Антон сел напротив, но не смел притронуться даже к стакану с водой. Через мгновение к столу подошла мать, вытирая руки о полотенце. Она заняла своё место, замкнув семейный треугольник, и протянула руки через стол. Перед каждой трапезой — завтраком, обедом, ужином — они читали молитву, благодаря Бога за хлеб и воду. Молились утром и на сон грядущий. А после школы Антон сидел напротив отца и каялся во всём, что неосознанно мог совершить за день. Зависть. Мимолётная злость. Грубость, мелькнувшая в голове. Безразличие к чужой беде. Мы, люди, божьи дети, должны помогать своим ближним. А особенно — поддаваться соблазнам дьявола, падшего сына Люцифера. Иначе окажешься в том проклятом месте глубоко под землёй, что зовётся Ад. Где каждый день — это боль, а пытки никогда, никогда не закончатся. Ты будешь отрабатывать свои грехи, и никакие молитвы уже не спасут от страданий в этом мёртвом месте. Именно так, с самого детства, родители пугали маленького сына. И лишь повзрослев, Антон понял: это не были сказки на ночь. Это была программа. Страшные, больные истории, вбивавшие одну истину: не смей идти против Бога и Его правил — правил, которым следовали настоящие верующие. К шестнадцати годам пришло окончательное, леденящее понимание: его семья — не такая, как у всех. У друзей в младших классах родители были нормальные. У одноклассников в средней школе — адекватные. Они не молились каждые двадцать минут, не завешивали стены иконами и выдержками из Библии, не отчитывались в ежедневных грехах. Их матери спрашивали про друзей и девочек. Отцы брали с собой на рыбалку или в гараж поковыряться в машине. И в конце концов они не жертвовали башенными суммами церкви, если её, конечно, можно было так назвать. Это были какие-то сектанты, которые промывали людям головы и заставляли нести все пожитки ради «благого дела». И родители Антона не стали исключением. Он не знал, когда те уверовали, но прекрасно знал, что его зачатие было для дальнейшего служения Иисусу Христу. А переехали они в эту богом забытую деревню из-за того, что родители решили продать квартиру и внести залог за местечко в раю. Вся его жизнь была расписана с пелёнок. После школы — дорога в одну сторону. В духовную семинарию при Свято-Успенской Почаевской Лавре. Лавра. Это слово в доме произносили с придыханием, как ключ от рая. Для Антона же оно означало окончательный приговор. Не просто монастырь. Это государство в государстве, город-крепость за стенами в пять метров, где время застыло в семнадцатом веке. А выходы оттуда — только для паломников, да для гробов. Он прекрасно знал: скоро он окажется за этими стенами. И выхода, кроме как сбежать прямо сейчас, не будет. Но что он сможет сделать один в шестнадцать? Как постоять за себя в чужом месте, где на каждом углу или мент, или гопник похуже любого беса из родительских проповедей? Как не замёрзнуть насмерть под первым же забором или не сдохнуть с голоду, променяв на бургер последние крохи достоинства? Поэтому пока — только притворство. Он должен быть паинькой, самым послушным сыном. Плясать под эту сумасшедшую, назойливую дудку самых близких людей. Улыбаться. Каяться. Целовать руку отцу и икону на ночь. А в тайне — копить. Каждый рубль, выкроенную из школьных обедов, каждую мелочь, «потерянную» родителями. Создавать свой нищенский, отчаянный фонд побега. Хотя бы на первые два месяца. На билет в никуда, на еду, на ночлег в самом вонючем хостеле. И когда придёт тот час — он сбежит. Далеко. Так далеко, чтобы от их тошнотворных правил, от запаха ладана и воска, от лиц, искажённых фанатичной верой в какого-то бородатого мужика с иконы — не долетал даже эхо. Он начнёт жить. Наконец-то жить. А не отбывать срок в ожидании вечного заключения. — Все в порядке? Волнуешься из-за новой школы? — послышался голос матери, вырвав парня из мыслей. — Да нет, все хорошо. — Антон взглянул в карие глаза матери, — Спасибо большое за завтрак, мне уже пора идти в школу. Удачного и хорошего вам дня. Парень встал из-за стола и отправил грязную посуду в раковину. Схватив подготовленный портфель и накинув лёгкую куртку, он тут же выскочил из дома. До первого урока оставалось пятнадцать минут — можно было идти спокойным шагом, вдыхая прохладный осенний воздух и поразмышлять о разном. Школу ему показали пару дней назад, так что дорогу он знал. Но вот беспокойство билось внутри, не давая расслабиться. Новая школа и новые одноклассники пугали до дрожи в коленках. В старой было проще, всё знакомо. А тут неизвестность страшила Антона куда больше, чем ночная служба. Он понимал, что будет, что станет объектом насмешек — ведь мальчик, который не может за себя постоять, который носит крест на шее и на руке, у которого родители-сектанты… Да и сам он такой же. Отличная нажива для издевок. Поднявшись в свой класс, парень замер в дверном проёме, стараясь не привлекать внимания. Но даже тихое появление в шумном классе не осталось незамеченным. Все глаза уставились на Антона, а тот стоял как вкопанный, не в силах сдвинуться с места. И лишь когда Лилия Павловна подозвала его жестом, он прошёл вглубь класса. — Знакомьтесь, это ваш новый одноклассник Антон Петров. Покажите ему школу и всё остальное, — вяло протянула женщина в очках и указала на свободное место. Антон прошёл к своей парте и сразу же достал учебник, тетрадь и пенал. Урок начался, и класс стих, отложив обсуждение новенького на потом. Когда же прозвенел звонок и комната почти опустела, возле парты Петрова оказалось двое. Парни нагло разглядывали его вблизи, не стесняясь ни капли. — Вам что-то нужно? — спросил Антон с надеждой, что они отстанут, если получат то, за чем пришли. — А чё это у тебя на руке, а? — поинтересовался тот, что пониже, и без передних зубов, как теперь стало видно. — Святоша, что ли? Или ангел с небес сошёл? Ха-ха-ха, — вторил ему второй, басистый. Петров привык к таким шуткам — слова его не задели. Он слышал и покреативнее насчёт своего «украшения» и внешнего вида. Но промолчать было нельзя — этим можно было только разозлить местных хулиганов. Отвечать на насмешки смысла не было, да и что тут ответишь? Оставалось ухватиться за вопрос первого. — Это лестовка, — коротко бросил Антон, глядя то на одного, то на другого. — Чего-чего? — просвистел парень. — Совсем придурок, Бяша? — Да чё я? Я же просто спросил. Парни ещё долго могли бы простоять и выяснять отношения, но их отвлекла появившаяся из ниоткуда одноклассница. Длинные чёрные волосы были заправлены за ухо, и, наклонив голову набок, она рассыпала их тяжёлой волной. — Вы зачем пристали к новенькому? Делать вам совсем нечего? А ты, — девушка ткнула парня пальцем, — Ром, забыл, что ли, что Тихонов тебе говорил? Рома ухватил её за руку и отбросил от себя, вовсе не рассчитав силы. Это очень удивило Антона — хулиганов и гопоты он, конечно, встречал, но те не позволяли себе так обращаться с девушками. И, возможно, Петров бы даже заступился за одноклассницу, если бы не его план на будущее, который мог рухнуть от любого косяка. Так что рисковать он не стал. Потянувшись к портфелю, Антон хотел как можно скорее удалиться из класса, оставив их выяснять отношения. Но путь ему преградил кроссовок Ромы, грубо упёршийся в торец парты. — Уже уходишь? Так быстро? Мы же даже как следует не познакомились, — с насмешливой улыбкой протянул Рома. А потом развернулся к девушке: — А ты съебись отсюда, пока на своих двоих ходить можешь. — Да как ты смеешь?! — возмутилась она. — Чия бы корова мычала, Полиночка, — донёсся откуда-то позади голос. Развернувшись, Антон заметил ещё двоих парней, направлявшихся к ним. В голове мелькнула мысль, что улизнуть уже не получится и вляпался он во что-то очень нехорошее. — Лисичка наша, ты чё тут потеряла? Совесть свою ищешь? Или невинность? — блондин заправил передние пряди за уши и уставился на Полину карими глазами. Девушка не выдержала такого напора и быстро скрылась за дверью класса, оставив Петрова одного с шайкой подростков, которые тут же переключили своё внимание на него. От этого стало не по себе. По спине побежали ледяные мурашки, а желудок скрутило с такой силой, что хотелось вырвать всё, что было внутри. Антон привык к побоям и издевательствам, но он не знал, что может твориться в головах отбитых детей в такой глуши. Так что готовился ко всему, что ему могут преподнести новые «одноклассники». — Это ещё что за шмырь, Ром? — Новенький, прикинь. Дальше дослушать диалог Антон не смог — его отвлек Бяша, который уселся на его парту. А стоило поднять на парня взгляд, как тот с улыбкой затараторил без умолку. — Я Бяша. А вон то — Ромка, Паша и Ваня. — Попутно указывая пальцем, продолжал Бяша. — А ты-то у нас кто, а? Впервые за долгие годы с Антоном говорили вот так — без насмешки или строгости. Будто знакомились с ним как с человеком, а не с парнем, над которым будут глумиться до конца школы. Но тревога никуда не уходила. Она заставляла пальцы дрожать так, будто он и правда стоял на морозе. — Антон. Меня представляла Лилия Павловна. — Голос предательски подрагивал, выдавая страх. — А? Я, наверное, спал, — коротко бросил Бяша и уставился на своих друзей, что-то оживлённо обсуждавших между собой. — Вы там знакомиться собираетесь, а? Все в ту же секунду обернулись в их сторону, и, казалось Антону, дружелюбно настроен был только парень, сидящий на его парте. И видимо, тот заметил, как напрягся Петров. Его рука опустилась на плечо Антона и похлопала пару раз — так, что очки чуть не слетели с лица, и их пришлось поправить. А когда Антон наклонил голову, прямо возле уха он услышал шёпот Бяши: — Не ссы, а. Ща представим тебя парням. Бяша широко протянул руку к Антону, будто представлял какую-то важную персону, и громко, почти на весь класс, объявил: — Это Антон. Вроде норм пацан. Только иногда с его рта вылетают странные слова. На лицах парней застыла гримаса удивления, будто с ними такое происходило впервые. И на лице Антона тоже. Глаза широко раскрылись, рот приоткрылся. Его так ещё никогда не представляли. И уж тем более — перед такими. — Ты совсем мозгами тронулся? — Паша подошёл ближе и приложил ко лбу Бяши ладонь, якобы проверяя температуру. Но её сразу же скинули. — Дружище, тебя че, за пару минут в секту злаебучую затянули? — выпалил Рома, и по классу раздались смешки. Теперь Петров убедился: дружелюбно настроен был только Бяша. И то, возможно, тот притворялся, чтобы потом посмеяться над доверчивым новичком. От этой мысли стало так обидно, что захотелось провалиться сквозь землю. Чтобы больше никогда не видеть эти рожи. И когда Антон во второй раз потянулся к портфелю, никакая нога ему уже не помешала. Вместо неё последовала рука, которая приподняла его, заставив взглянуть на «собственника». Ваня стоял прямо перед ним, придерживая за чёрный жилет. Лишь когда портфель был откинут в сторону, его отпустили. Парень сделал шаг назад, опустил руки на колени, присев на корточки, и принялся разглядывать Петрова, как и остальные. Будто Антон был экспонатом в музее или животным в зоопарке. И ко второму варианту он склонялся больше. — Антоха, значит. Ну, здарова, дружище. Откуда будешь? — заговорил он спустя пару минут разглядываний. — А не много крестов-то? — подал голос Паша, разглядывая висящую лестовку на руке. — Та, походу, он из этих… ненормальных. Только взгляните на чудика. Он даже с собой библию носит, — достав из портфеля небольшую книжку, Рома швырнул её под ноги Антону. От этого зрелища Петрова переполнили противоречивые чувства. Было страшно, что последует дальше, и возможно, совсем скоро его так же швырнут на пол. Но внутри Антон тайно восторгался выходкой Ромы — позволить себе такое он не мог, хотя безусловно очень хотел. Он бы даже попросил парня сорвать эту чертову лестовку с руки, но понимал, что расплачиваться за это придётся долго — и перед господом Богом, и перед родителями. — Ау! Ты что, язык проглотил? — прошипел Ваня, уставившись на Антона. Но Петров не мог оторвать взгляда от библии, от её страниц, пачкающихся в пыли и грязи пола. Это омерзительное и одновременно сладостное зрелище завораживало. Однако его немой столбняк оценили совсем иначе. Рома подошёл к книге и приподнял её двумя пальцами, будто поднимал заразную тряпку. Взгляд Антона пополз вверх вместе с рукой одноклассника. Он замер в ожидании — что тот собирается сделать с его вещью? Увидев в другой руке Ромы зажигалку, Антон рывком рванулся с места, но лишь споткнулся о ступеньку — его тут же, грубо и уверенно, усадили обратно крепкие руки Вани и Паши. — Ром, ты чё задумал, а? — обеспокоенно поинтересовался Бяша. — А ты как думаешь? Немного согреем нашего православного, — без тени улыбки ответил Рома. Антон с первого жеста понял, что он задумал, и эта мысль вызвала в нём дикий, запретный восторг. Но следом, как удар обухом, пришло осознание: за это будет расплата. Родителям не докажешь, что он тут ни при чём. Запоротая библия — железный повод отправить его в Лавру раньше срока. А это точно не входило в планы Петрова. Парень поднёс огонёк к краешку бумаги, но так и не дал ни одной вспыхнуть. Он уставился на Антона. На его лице не было ни злорадства, ни злости — лишь пустота, холодное любопытство. От этого стало ещё жутче. — Серьезно? Вообще ноль слов? — Рома приподнял бровь. — Бяш, а ты уверен, что он с тобой вообще говорит? — Я по-твоему придурок, а? — обиженно промямлил Бяша. — Вы его до полусмерти напугали, вот он и молчит, придурки. — А может, у него языка нет? Вот и молчит, — ляпнул Паша, сам захихикав от своей шутки. — А может, ему и правду язык отрезали? — Ваня сделал шаг вперёд, его тень накрыла Антона целиком. — Давайка проверим, чё там у него во рту, а? Глаза Петрова округлились, на лице вспыхнул неподдельный, животный страх. Он инстинктивно рванулся назад, но крепкие руки Вани впились в плечи, не давая пошевелиться. Суставы заныли от боли, а по спине пробежала волна леденящего, тошнотворного отвращения при одной мысли: что эти грязные пальцы будут лазить у него во рту, хватать за язык. От одного этого представления тошнота подкатила к горлу горячим, кислым комом. Рвотный спазм, сдержать который было невозможно, вырвался наружу сухим, надрывным хрипом. — Фу, блять! Ты ахуел совсем?! Ваня отпрянул, как от огня. На секунду в его наглых глазах мелькнул чистый, детский испуг. А в голове у Антона, сквозь спазмы, пронеслось: «Жаль, не получилось обрыгать его с ног до головы». Но испуг в глазах напротив сменился на откровенное, брезгливое отвращение — то самое, которое Антон стал испытывать к ним. — Воробьёв у нас теперь любитель лазить по чужим ртам? — пробасил Рома, и в его голосе звенела неприкрытая, ядовитая издёвка. — Или только в святые места его грешные руки любят заползать? — Да хватит вам уже, ребят, — беспомощно, но настойчиво попытался вставить слово Бяша. Внезапно спасительный окрик разрезал воздух: — Вы чего ещё тут? А ну, быстро по классам! В дверном проёме, как грозное воплощение школьной власти, стояла Лилия Павловна. После её слов парни исчезли, словно сквозь землю провалились. Антон остался один. Глубоко, с присвистом вдохнув, он принялся собирать вещи, высыпавшиеся из портфеля. Руки дрожали. А впереди еще несколько уроков с этими отбитым быдлом.