Хорошо, где нет молитв и нас

Остальные уроки прошли на удивление спокойно и тихо. Даже после школы к нему никто не пристал и не поджидал за углом. Такая внезапная тишина не обрадовала, а насторожила Антона. Он понимал: гопота из его класса уже положила глаз на больного, забитого мальчишку. Это подтверждали тяжёлые, неотрывные взгляды, которые ловили его и на уроке, и на перемене. Он знал, кому они принадлежат, но сделать с этим ничего не мог. Лучший план — отсидеться тихо и не привлекать внимания, пока это вообще было возможно. Но нутро подсказывало: это затишье перед бурей. Его просто изучают, как новый объект для травли, готовя настоящий ад на ближайшие полтора года. Идя по мокрому асфальту, холодный ветер резал и без того красные щёки. Но Петров был слишком поглощён мыслями, чтобы обращать внимание на покалывание. В таком полубессознательном состоянии он дошёл до дома, где его уже ждала мать с заезженными рассказами о благодатном Лавре и о том, какими святыми становятся люди после обучения там. Она надеялась, что однажды и её сын превратится в такого — промытого верующего, которому непременно явится сам Господь за все добрые дела и верную службу. А после — обязательный отчёт в спальне родителей, где Антон должен был каяться отцу за каждый шаг и каждую мимолётную эмоцию. Вот только вместо истины из уст Петрова-младшего лилась собачья ложь. Она звучала куда правдоподобнее и благочестивее, чем жалкая, грешная правда. Если бы родители узнали о всей этой титанической системе обмана, которую выстроил их сын, они бы тут же отправили его в монастырь — изгонять беса, которым на самом деле и был их собственный ребёнок. А какая гримаса ужаса и гнева озарила бы их лица, если бы они узнали, что он копит деньги, чтобы сбежать. Все эти сладкие речи Антона о Лавре, о том, как он мечтает туда поехать, как не подведёт родителей и первым делом — Бога… На деле же, после школы, он смоется куда глаза глядят и никогда, никогда не навестит своих «создателей». Оставив им на прощание лишь клеймо сбежавшего сына, которому они так и не смогли привить любовь к Господу Богу нашему. И думалось, что парень уже за столько лет успел привыкнуть ко всему. Так оно и было. Но с каждым годом отвращение росло и росло, будто дитя малое. И, становясь взрослее, было всё труднее сдерживать бурю эмоций, которая так и норовила вырваться из уст благим матом и швырянием вещей по всему старому дому. Антон не один раз представлял в голове, как шлёт родную мать на все стороны, попутно раскидывая все иконы в доме. Как говорит самую настоящую правду отцу, от чего его лицо меняется каждую секунду. А самой большой мечтой было сорвать золотой крестик с шеи и лестовку с руки, кинув их под ноги ахающих родителей. Но Петров позволял себе только представлять это всё в голове. Даже на прощание не получится устроить «тёплый» вечер — он боится до дрожи в костях, что его смогут остановить. Помешать заветным планам. И он не может позволить себе так обложаться на заветном финише и новом старте. С полной решимостью Антон зашёл в класс и сел за свою парту. Доставая вещи из портфеля и кладя их на стол, он заметил то, что и ожидал. Она была расписана чёрным фломастером. Буква за буквой выводила, как думалось задумчикам, обидные обзывательства. И куда же без матов, вместе с нарисованными хуями. Но это уже давно не работало, Петров и похлеще видел и слышал в свою сторону. Чтобы его действительно задеть, нужно было хорошо постараться, чего у новых задир не вышло. Но вот испачканная парта не сулила ничего хорошего от учителя — тому ведь будет до лампочки, кто это сделал. Самое важное — порча имущества, за которую могут и родителей в школу вызвать. Нет. Это никак не входило в планы парня. И пока урок ещё не начался, Антон вышел из класса в туалет. Где, как он и думал, стояли железные ведра и тряпки уборщиков. Он прихватил одно, ненадолго. Войдя в класс, он тут же увидел четыре силуэта. Но главная проблема была в том, что Ваня, Паша, Бяша и Рома стояли прямо возле его парты, преграждая путь. Уйти? Не получится, да и бессмысленно. Сжав железную ручку ведра покрепче, Петров быстро дошагал к своей парте, делая вид, что не замечает никого. Но спустить это с рук ему не дали. Крепкая рука ударила по спине пару раз, будто похлопывая в жесте поддержки, вот только настолько настойчиво, что чуть не переломала рёбра. Обернувшись, Антон увидел Ваню, который стоял ближе всех. На лице парня было натянутое сочувствие, но уголки губ подрагивали от веселья. У Воробьёва плохо получалось скрывать эмоции. — Во дела, и кому это только на ум пришло? — В конце Ваня, еле сдерживая смешок, прикрыл рот рукой, а после заправил белёсую челку за ухо. — Может, святеша кому-то дорогу перешёл? Вот и мстит теперь, — неоднозначно отозвался Паша, устремив зелёные глаза на Антона. То ли Горанщук подыгрывал другу, то ли прямо намекал, что Петрову стоило быть осторожнее с ними. Но важным было другое — он действительно прицепил к своей особе ненужное внимание. Антон сможет стерпеть. Терпел до этого и до сих пор. Он куда сильнее, чем кажется на первый взгляд. И дело не в физической силе. — Ведёте себя как младшеклашки. Или вы так и остались в том развитии, а? — Бяша подошёл ближе к парте и собирался сесть на неё, но в последнюю секунду остановился. Его взгляд метнулся то на одного, то на другого парня. — И где мне теперь сидеть, придурки? — Ой, бля, нашёл к чему приебаться, — закатил глаза Ваня. Урок скоро должен был начаться, значит, у Петрова было мало времени оттереть фломастер. Так что тот принялся мыть свою парту, не обращая внимания на парней рядом. Если игнорировать — им это скоро надоест. Антон не собирался показывать им хоть что-то. — О, смотрите-ка, наш монашек и убираться умеет, — фыркнул Паша. — Может, и нам парту после помоешь? А то руки пачкать неохота. И тут раздался голос, которого Антон еще не слышал этим утром. Рома сидел на противоположной парте, а на лице у него была такая же веселья улыбка как и у остальных. — Стоп. Все, включая Антона, замерли. Рома медленно поднялся и подошёл, его шаги были неспешными, почти ленивыми. Он остановился вплотную к парте, так что Антону пришлось отпрянуть от ведра, чтобы не коснуться его. — Ты что делаешь? — спросил Рома, глядя не на Антона, а на мокрое пятно на парте. — Мою, — сквозь зубы выдавил Антон, сжимая тряпку так, что кости побелели. — Вижу. А зачем? — Рома наконец поднял на него глаза.  — Она грязная, — честно ответил Антон. — Грязная? — Брови на лице шатена изогнулись в удивленную дугу. — Ты считаешь это грязным?  Он сделал шаг в сторону, его плечо намеренно задело Антона, отодвинув того от парты. Рома взял со стола его же пенал, открыл и вытряхнул всё содержимое в ведро с грязной водой. Карандаши, ручки, ластик — всё утонуло с тихим плеском. Ваня хихикнул с выходки Пятифанова и ткнул носком кроссовка в железное ведро. Оно глухо звякнуло и покатилось по полу, оставляя за собой мокрый след и разбрызгивая грязную воду. Часть брызг попала Антону на брюки. — Ой, ёб твою мать, нечаянно! — Ваня развёл руками, изображая неловкость, но в его глазах плясали весёлые чертики. — Ну-ка, быстро подбери, пока Марьиванна не пришла.  Антон замер, даже дышать перестал как казалось. Вода с холщовой ткани капала ему на кроссовки. Он видел, как Бяша отвернулся, делая вид, что смотрит в окно. Видел, как Паша ждёт продолжения. И краем глаза видел, как Рома медленно, почти незаметно, скрестил руки на груди.  Весь класс уже смотрел на эту сцену. Шёпот, приглушённые смешки. Урок вот-вот начнётся, а он стоит над опрокинутым ведром, с мокрыми штанами, с тряпкой в руке, под прицелом трёх парней и десятков глаз. И это был только второй день. Во время уроков Антону не доставалось — не считая записок с угрозами и матами. Но вот перемены казались парню адом, и каждую приходилось гадать, достанется ему или нет. Предугадать настроение задир было трудно, и те действовали как-то странно. Первые перемены его не трогали, но вот на последних ему даже вздохнуть нормально не давали. Выйти из школы Антон смог, но вот отойти далеко — нет. Его взяли в клещи у старого гаража за школой — месте, куда даже дворники не заглядывали. Ваня и Паша. Бяша где-то исчез — то ли струсил, то ли делал вид, что не при делах. И тут Антон увидел впереди Рому. Тот стоял поодаль, прислонившись к ржавой двери, руки в карманах. — Ну чё, святеша, — Ваня толкнул его плечом в стену, — урок усвоил? Петров молчал. Слова кончились ещё утром, в луже из ведра. Он сглотнул сухой ком в горле и перевёл взгляд с Воробьёва на Пятифанова. Тот слегка приподнял бровь, будто говорил: «Ну? Долго молчать будешь?» Но подумать парню над этим не дали. Паша с размаху всадил кулак ему в живот. Воздух с хрипом вырвался из лёгких, которые будто разорвались от одного удара. Антон согнулся, но не упал. Был у него опыт в виде боксёрской груши, но долго выстоять он не сможет. Второй удар пришёлся по рёбрам. Третий. Внутри всё обдавало жаром, будто его подожгли и не останавливаясь подливали горючее. А кости ныли до такой степени, что хотелось их вынуть, лишь бы перестать чувствовать боль. И когда должен был последовать очередной удар, Антон через силу смог сквозь хлюпающее, прерывистое дыхание, сказать. Хотя это было больше похоже на тихий скулёж. — ...Не по лицу. Ваня замер с занесённым кулаком, возможно, парень не расслышал просьбу Петрова или не мог поверить в то, что услышал. Паша, стоявший рядом... — Чего? — не понял Ваня. — Не бейте по лицу, — повторил Антон, уже отстранённо, как будто говорил не о себе. — Родители увидят. Наступила секунда тишины. Потом Ваня грубо рассмеялся. — А, понятно. Мамки-папки боимся. Ну ладно... — Его кулак опустился, но тут же со всей дури врезал Антону в солнечное сплетение. Тот наконец рухнул на асфальт, покрытый окурками и битым стеклом. Удары посыпались по спине, по бокам, по ногам. Били наугад, со всей силы, как казалось парню. Антон свернулся калачом, подставив под удары всё, кроме лица. Он сознательно выбирал, куда ему бить. В этом был последний остаток его контроля над ситуацией. Когда закончили, ему дали пинка под ребро на прощание и ушли, что-то гогоча. Антон лежал, слушая, как их шаги затихают. Потом услышал другие шаги. Медленные, неспешные. Они остановились в полуметре от его головы. И стоило Петрову поднять голову, как он увидел Пятифанова возле себя на корточках. Тот пристально смотрел, как парень сжимается и дрожит от боли. Прямо как отец по утрам, когда пытается найти хоть одну неверную деталь в сыне. — Ты с головой вообще не дружишь? Или у тебя аутизм? — Смеха в словах парня не было совсем. Тот будто серьёзно интересовался проблемой одноклассника. Петров не болен. Никаких заболеваний у него нет. Есть только понимание, чего от него ждут. И если они получат, чего хотят, то уже не отстанут, а наоборот — захотят большего. Антон не мог съязвить в ответ, не мог ударить или швырнуть чем-то. Ведь верующие так не поступают, они поймут и простят собрата, которого одурманили дурные мысли. Он не собирался плакать перед обидчиками, остаток гордыни так и твердил, что покинет его после такой выходки. Пожаловаться не поможет — ведь всем нет дела до отношений чужих детей. Петров мог только молча глотать всё дерьмо, которое с ним творили, и не показывать вида, что ему обидно, что его это злит или вообще как-то цепляет. Но парень понимал, что это может только разозлить назойливую гопоту. И, будь честным, ему это нравилось. Нравилось осознание, что, ничего не делая и не говоря, может вывести из себя человека, который сам пытался вывести Антона. Вот только последствия ему не нравились, но он терпел из последних сил. — Я не болен, — тихо прошептал Петров, что, возможно, его и не услышали. — Ну конечно, а я тогда балерина херова, — неожиданно для парня ответил Рома. — Подумай своей «не больной» головой, — парень пальцами показал якобы кавычки. — Может, дойдёт до одарённого наконец. После этих слов Пятифанов встал и ушёл в неизвестном для Антона направлении. А сам Петров остался лежать на холодном асфальте, набираясь сил, чтобы встать и доплестись до дома. Под одеждой уже образовывались синяки, которые будут болеть ближайшее время и которые придётся прятать от глаз родителей. Шум в раздевалке после уроков был оглушительным. Воробьев и Горонщук выясняли, какая марка сигарет лучше — спор дошёл до того, что парни принялись оскорблять вкус друг друга. За этим наблюдали Будаев и Пятифанов, но, в отличие от последнего, Бяшу эта ситуация дико забавляла, и он еле сдерживал хриплый смех, пряча беззубую улыбку в поднятый воротник кофты. И отойдя от спора, Ваня целиком поглотила предстоящая игра в футбол — обязательным ритуалом каждого урока физкультуры. Переодевшись, Антон стал аккуратно складывать свою «мирскую» одежду в сумку. Лестовка на левой руке, будто назло, то и дело цеплялась за ткань или молнию. Он чуть не порвал её, резко дёрнув рукой, чтобы заправить за ухо непослушную прядь. Но верёвка оказалась достаточно прочной, чтобы не разорваться от такого. Прочной, как и всё в этой его жизни, что должно было его сдерживать. Он сжал зубы. Дико хотелось сдернуть это украшение — этот подарок, этот символ, эти кандалы. Но запрет исходил не только от родителей. Он шёл от него самого. Он должен был играть свою роль безупречно, не забывая даже о мелочах, на которые, казалось, никто не обращает внимания. Иллюзия должна быть полной. Даже если бы он на секунду позволил себе такую слабость, наблюдательные глаза той компании — особенно Вани — тут же заметили бы исчезновение одного из крестов. А тот, что на руке, нравился им гораздо больше. Он служил неиссякаемым источником для шуток, которые они периодически, как заезженную пластинку, доставали в его присутствии. — А ты чё не переодеваешься? — раздался голос Паши. Петров, уже застёгивающий сумку, машинально поднял взгляд. — Снова футбик пропустишь? — расстроенно протянул Воробьёв, окидывая Рому оценивающим взглядом. Тот стоял, прислонившись к шкафчику, в своей привычной чёрной свиторе. — Да нельзя ещё, — отрезал Пятифанов, раздражённо проводя рукой по волосам. — Долбаный врач справку продлил. Мол, не полностью очухался. — Во даёшь, Ромка, — растерянно почесал затылок Ваня, явно не понимая, как можно «не очухаться» дольше двух недель. За эти две недели Рому ни разу не видели в спортивной форме. Он приходил в раздевалку, и покидал её, когда все уже строились в зале. Физрук, человек суровый и принципиальный, даже не пытался его заставить — в журнале, видимо, уже красовалась какая-то грозная медицинская печать. Вокруг этой справки мгновенно поползли слухи: кто-то говорил о сломанных рёбрах, кто-то — о «проблемах с сердцем», третьи шептались о чём-то ещё более загадочном и страшном. Сам Пятифанов слухи не подтверждал и не опровергал, отмахиваясь от вопросов одними и теми же скупыми фразами. Раздевалка стала пустеть. Одноклассники, переодевшись, тут же покидали помещение, и Петров собирался последовать их примеру. Проверив вещи, он встал и направился к выходу, но ступить за порог не успел. — Петров! Его окликнул спокойный голос Паши. Развернувшись, Антон увидел, как тот приближается. Горонщук встал напротив и стал шарить рукой по карманам синей ветровки. Петров замер, не смея пошевелиться. Любое движение могло быть истолковано как дерзость. — Твою мать! Да где ж они? — Паша нервно перебирал карманы, похлопывая себя по бёдрам. — Сука, я, кажется, деньги где-то посеял… — устало выдохнул он, закрыв ладонью половину лица так, что пальцы приподняли веко. Но широкая ладонь не смогла скрыть поднятый уголок губ. — Что нужно купить? — тихо спросил Антон, надеясь, что за этот вопрос ему не прилетит. Он был готов заплатить из своего кармана, лишь бы от него отстали. Конечно, это бьёт по копилке, но сейчас ему нужно думать о происходящем в эту секунду. То, что будет в будущем, — проблемы будущего Антона. Сейчас он должен решать проблемы сегодняшнего. — В том ларьке сладкий прикупи. Пару шоколадок и пластинку с арбузом. — Паша закинул кофту на плечо и похлопал Петрова по правому плечу, жест был тяжёлый, без дружелюбия. — Я тебе потом бабки отдам, не ссы. — Хорошо, — коротко ответил парень и уже сделал шаг к двери, как его остановили во второй раз. — Погодь. Бяша достал купюру из кармана тёмных спортивок и подошёл к ним. — На, возьми. Купи всё, что нужно. Если останется чёть, — он на секунду задержал взгляд на Антоне, — то купи себе там… батончик что ли. Будаев вложил в ладонь Антона купюру и пару монет. Это было больше, чем нужно. Но парень не стал ничего говорить. В его кармане никогда не бывает лишних денег. Такие подачки, хоть и унизительные, были единственным источником пополнения его тайного фонда. И он брал их, ненавидя себя за это. Это был не первый раз, когда Антона посылали в магазин. И, как ни странно, парни всегда давали деньги. «Мы же не быдло какое, чтобы за чужой счёт гулять», — говорил Паша. А Бяша с Ромой иногда нарочно давали больше и, смотря куда-то в сторону, бросали: «Возьми себе что-нибудь» или «Отнеси в церковь, на пожертвования. Очистишь душу, грешник». И каждый раз, засовывая чужую мелочь в спрятанную копилку, он чувствовал себя грязно. Будто на него вылили помои, а он ещё и умывался ими. Да, была причина терпеть всё это. Но смутное предчувствие шептало, что отмыться после такого будет невозможно. Путь до ларька занял пять минут. Антон глотнул прохладного воздуха, на секунду закрыв глаза, и купил всё, что просили: два шоколадных батончика и пластинку жвачки с арбузом. Остаток сдачи он сунул в карман, и они жгли его, как украденные. В кармане они были грязными деньгами, но в копилке станут кирпичиком к свободе. Эта мысль была единственным оправданием. В раздевалке он молча протянул покупки Паше. Тот, уже в хорошем настроении, разговаривая по телефону с девушкой, просто кивнул, забрал пакет и отвернулся, даже не поблагодарив. Бяша, завязывающий шнурки, мельком посмотрел на Петрова, но ничего не сказал, только улыбнулся своей привычной улыбкой. Инцидент был исчерпан. Угроза миновала. На сегодня, скорее всего, с него больше не спросят. Следующий урок внезапно отменили — учитель заболел. Но отпускать по домам не стали: «Сидите в классе или в библиотеке, занимайтесь чем хотите, только тихо». Большинство разбрелось по коридорам или устроилось в кабинетах с телефонами. Антон же, не раздумывая, направился в библиотеку. Это было его редкое, тайное убежище. Школьная библиотека пахла старыми книгами, пылью. Здесь почти никогда никого не было, кроме вечно занятой чем-то библиотекарши. Парень прошёл между стеллажами в самый дальний угол, к столу, заваленному старыми подшивками газет. Отсюда не было видно входа. Он сел, открыл учебник, но буквы расплывались перед глазами. Мысли, которые он гнал от себя на улице и в шумной раздевалке, теперь навалились всей тяжестью. Пару монет со сдачи. Почти что на половину заполненная шкатулка. Полтора года. Лавра. Цифры крутились в голове, складывались и вычитались, но итог всегда был один — не хватает. Ничего не хватает. Ни времени, ни денег, ни сил. От бессилия и усталости он опустил голову на сложенные руки. И тут его взгляд упал на лестовку. Здесь можно. Здесь никто не увидит. Сердце ёкнуло от запретного, почти предательского желания. Дрожащими от непривычки пальцами он стал разматывать грубую верёвку. Кожа под ней была бледной и воспалённой, с красным, отчётливым следом. След кандалов. Он положил лестовку на стол рядом с учебником. На мгновение ему стало физически легче дышать, будто сняли тугой ошейник. Он потёр запястье, чувствуя, как кровь приливает к зажатой коже. И в этот момент тишину нарушил скрип двери и неспешные, тяжёлые шаги. Кто-то вошёл в библиотеку. Антон инстинктивно рванулся к лестовке, чтобы снова намотать её, но замер. Шаги приближались к его уголку. Не библиотекарши — её шаги были быстрыми и лёгкими. Это был кто-то другой. Из-за стеллажа с классикой показалась высокая фигура в чёрной свитере. Пятифанов. Он шёл, не глядя по сторонам, будто знал дорогу, и направился прямиком к соседнему стеллажу — отделу спортивной литературы. Он сидел, не двигаясь, превратившись в статую, мысленно умоляя, чтобы парень просто взял книгу и ушёл. Но Рома, похоже, не торопился. Он вальяжно перелистывал какие-то журналы, спиной к нему. В библиотеке стояла гробовая тишина, разорванная только шелестом бумаги. И в этой тишине Петров сидел, пригвождённый к месту, слушая бешеный ритм собственного сердца. Но через пару секунд сквозь этот грохот пробился тихий, ровный голос: — Там у тебя верёвка размоталась. — Рома даже не повернул головы в его сторону, продолжая вглядываться в журнал. Антон замер. Воздух перестал поступать в лёгкие. Что ответить? Молчание? Ложь? Пятифанов наконец обернулся, опираясь о стеллаж. Его взгляд, тяжёлый и медленный, скользнул по бледному, искажённому страхом лицу, потом опустился к лестовке на столе. — Дашь погонять свой браслетик? — Нет, — сорвалось у Антона, голос прозвучал неестественно высоко и глупо. Он понял это мгновенно, но было поздно. Слово, как предатель, уже вылетело. Рома нахмурился. Не злость, а скорее раздражённое недоумение мелькнуло в его светло-карих глазах. — Че ты вякнул? — Я не могу тебе её дать, — выпалил Антон, и в ту же секунду понял ошибку. Это прозвучало как вызов. Руки Пятифанова двинулись быстрее мысли. Не кулаки, а крепкие, цепкие пальцы впились в ткань белой рубашки у груди, резко приподняв Антона со стула. Тот ахнул, потеряв точку опоры. «Вот и всё. Сейчас будет больно» — пронеслось в голове, и в этом ожидании удара была почти облегчающая ясность. Пусть бьёт. Пусть выместит злость и забудет. Лишь бы это осталось здесь, в пыльной библиотеке. Но Рома не бил. Он просто держал. Стоял так близко, что Антон чувствовал его дыхание и увидел мелкий шрам у переносицы. Их гляделки будто длились вечность. А Петров, застигнутый врасплох этой яростью, не мог отвести взгляд. Не из храбрости. Его просто парализовало. Страх сковал мышцы, превратив его в кролика перед волком, который ещё не решил, что с ним сделают. — За языком своим похабным следи, а то прилетит и опомниться не успеешь. — Хватка ослабла, а через несколько секунд и вовсе испарилась, позволив телу рухнуть назад на стул. — Если тебе, придурку язвительному, жить надоело так и скажи. Исправим быстро. Пока Антон переваривал сказанное и приходил в себя от страха, он не заметил, как Рома тайком подцепил край лестовки — и та уже была в его руках. Парень стоял и разглядывал украшение, будто впервые видел такое. Возможно, так и было. Когда Петров заметил пропажу со стола, сердце пропустило удар. Он не мог предугадать, что одноклассник сделает с подарком родителей. Но явно что-то нехорошее, чего Антон допустить не мог. В ту же секунду парень подскочил с места и попытался вырвать лестовку из чужих рук. Но Пятифанов в последний момент увернулся. Теперь он стоял с поднятыми руками, а на его лице играло самое что ни на есть весёлье. Видимо, он с самого начала не собирался бить Антона — а только подобраться ближе, чтобы стащить его вещицу.  — Отдай! — завопил Петров, пытаясь дотянуться хотя бы до рук. Но Рома был выше, и это усложняло задачу. — А ты отбери, — дразнил Рома, прямо как малое дитя. — Это очень важная вещь! С ней нельзя так обращаться! — Да ты что? А снимать её можно? Антон встал в ступор. Вопрос повис в воздухе, острый и ядовитый. «А снимать её можно?» Любой ответ был ловушкой. «Нет» — значит, он нарушил запрет. «Да» — значит, вся его благочестивая вера — фарс. Мысли метались, ища третий выход. И он нашёлся — не отвечать. Действием. Действием, которое будет выглядеть как ярость благочестивого фанатика, дорожащего святыней. Рома должен увидеть именно это. Идеальная маскировка для его настоящей ярости — ярости от того, что с ним так играют и что у него отняли даже эту жалкую бутафорию его рабства. Рома ждал ответа с насмешливо приподнятой бровью, помахивая лестовкой перед собой, как побрякушкой. И этот жест — этот последний, унизительный взмах стал спусковым крючком. Антон бросился вперёд без звука, не думая, не рассчитывая. Просто тупым, животным рывком. Он успел схватить верёвку, его пальцы впились в узлы, и на секунду они оказались в немом, абсурдном перетягивании каната посреди тихой библиотеки. На лице Ромы промелькнуло то самое, чего ждал Антон — мимолётное понимание: «Ага, тронул за живое. Религиозный псих». Потом — раздражение. Его терпение лопнуло. — А, так? — прошипел он, и его свободная рука со всего размаху врезалась Антону в бок, прямо под рёбра. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Хватка ослабла. Рома, не выпуская лестовки, резко дёрнул её на себя, и Антон, потеряв равновесие, грузно рухнул на пол, ударившись плечом о ножку стула. — Думал, герой? — Рома стоял над ним, слегка запыхавшись. В его глазах не было злорадства, только презрительная усталость, как у взрослого, которому надоели шалости ребенка. Он разглядывал лестовку в своей руке, потом перевёл взгляд на Антона, который медленно поднимался с пола, сжимая бок. — Скучно с тобой, — произнёс Рома с плоской, безразличной интонацией. — Кидаешься как баран. Ни ума, ни силы. Он сделал паузу, посмотрел на верёвку, будто впервые замечая узлы и потёртый крестик. Потом, с лёгким, брезгливым движением запястья, швырнул её на пол, так что та приземлилась в полуметре от Антона. — Забирай свою погремушку, больной придурок. Не оглядываясь, Рома развернулся и пошёл к выходу. Его шаги эхом отдавались в тишине, пока вовсе не исчезли. Антон сидел на холодном полу стискивая зубы от боли. Одна рука сжимала ноющий бок, а другая потянулась к лестовке. Он подобрал ту и сжал в кулаке так сильно, что узлы впились в ладонь. Внутри всё кипело от унижения, боли и глухой, беспомощной ярости. Но больше всего — от стыда. Стыда не за то, что его повалили. А за то, что он сорвался. Он молча, преодолевая волну тошноты, механически намотал лестовку на запястье. Кожа под ней горела. Кандалы снова были на месте. Но теперь они жгли в тысячу раз сильнее. Антон позволил с собой так обращаться, лишь бы сохранить маску. И впервые он почувствовал, что цена этой маски, возможно, слишком высока.