Хорошо, где нет молитв и нас

Каникулы начались с того, что Антон отправился в церковь. Не в одну — в разные, старые, полузаброшенные на окраинах города, куда родители ездили «за особой благодатью». Храмы были не отоплены. Дыхание висело в воздухе густым молочным туманом, а свечи горели какими-то скупыми, зябкими огоньками, не в силах растопить холод, въевшийся в каменные стены. Он стоял часами, и ледяной паркет проминался под ногами, отдавая холодом в самые кости. Молитвы отца лились ровным, монотонным потоком, а Антон в это время считал трещины в росписи над алтарём. Одна похожа на реку, другая на кривое дерево. Вот новая, только что появившаяся — резкая, как молния. Он следил за ней взглядом, пока глаза не начинали слезиться. Запах был не святой и возвышенный, а тяжёлый: застоявшийся воск, пыль с бархатных покровов и сырость, пахнущая погребом. Единственным окном в мир было узкое витражное стекло, покрытое изнутри причудливыми морозными узорами. Через незамёрзшие участки стекла он видел кусочек улицы: дети кричали, катаясь с горки на ярких пластмассовых ледянках. Их смех не долетал, он лишь угадывался по клубам пара изо рта и размашистым жестам. Антон чувствовал себя экспонатом в ледяной витрине — выставленным напоказ, но наглухо отрезанным от всего живого. Потом были визиты к тёте Маше. Её квартира в панельной пятиэтажке казалась тепличкой, но душной и воздушной. Пахло пережаренными пирожками, дешёвым персидским ковром и резкими духами «Красная Москва». Всё было чистым, вылизанным и невыносимо тесным.  Тётя Маша, пухлая и с вечной сияющей улыбкой, хватала Антона за плечи и подталкивала к свету, как драгоценную вазу. — Вовочка, смотри, как Антошенька-то возрос в вере! — голос её звучал приторно сладко. — Весь в крестах, настоящий подвижник! — Это говорилось прямо её сыну, Вове, который стоял у стенки в новой, модной рубашке и с тоской смотрел в пол, сжимая кулаки. Но тут вступала Карина. Её улыбка становилась тоньше и острее. — Да, сестра, он у нас в сердце с Господом, — она ласково поправляла складку на рубашке Антона, демонстративно касаясь лестовки. — Не то что нынешняя молодёжь, одним видом веруют. У Антона каждый день правило, пост, смирение. В Лавру готовится. Это было невидимое фехтование. Тётя Маша хвасталась посещением нового, модного батюшки в центре, Карина парировала строгостью поста и глубиной знаний сына. Борис, молчаливый, лишь кивал в такт, и его кивок был весомее любых слов — приговором легковесной "городской" вере. Антон и Вова были разменными монетами в этой игре. Вова, краснея, бормотал что-то о социальном служении в церковной молодёжке. Петров же заставляли продемонстрировать знание молитв или толкование притчи. Он говорил заученные фразы, глядя поверх голов на трещину в потолке, и чувствовал, как Вовины глаза, полные зависти и неприязни, сверлят его. Зависти не к вере, а к тому, что Антон оказался таким идеальным орудием в руках его родителей, этаким святым дурачком. Он был не гостем, а живым щитом и мечом в семейной войне за звание "самой правильной" верующей семьи. И эта роль раздражала его больше прямых насмешек Ромы. Здесь его ненавидели не за то, что он живой, а за то, что он идеально отполированная витрина чуждого им, дикого и победоносного фанатизма. Уходя, он ловил на себе быстрый, полный ненависти взгляд Вовы — того, кто должен был быть ему братом по кресту, но стал ещё одним тюремщиком в этом мире извращённой святости. Между службами и визитами были дороги. Долгие поездки на «Чёрном Бумере» — единственном, что напоминало о прошлом благополучии семьи — по занесённым просёлкам из села в город и обратно. Антон сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Он смотрел, как мимо проплывают чужие жизни: тёплый свет из окон деревенских домов, где, наверное, семьи собирались за ужином; одинокий мужик, чинивший забор; стая ворон, поднимавшаяся с пустого поля. Его мир сузился до прямоугольника замороженного окна. Дома его ждала не тишина покоя, а тишина ожидания. Отец теперь молча клал на стол перед ним не газеты, а брошюры Почаевской Лавры с черно-белыми фотографиями келий и суровых лиц монахов. Мать бесшумно перебирала и гладила его одежду, будто готовя форму для новой, вечной школы. По ночам он доставал из-под матраса жестяную шкатулку-копилку. Монеты и смятые купюры лежали там мёртвым грузом. Раньше их пересчёт давал ему силы. Теперь он смотрел на эту жалкую сумму и понимал, что её не хватит даже на билет до вокзала в областном центре. Побег? Это было детской сказкой, которой он верил, когда собирал первые монеты. Теперь он видел правду: его ловушка не имела денежного эквивалента. Её цена была беспросветностью, а расплатой вся его жизнь. Он задвинул копилку обратно под кровать и рухнул на спину, уставившись в потолок. Пустота внутри была тяжёлой, физической, будто вместо внутренностей холодный, сыпучий пепел. Эти каникулы высосали из него всё до капли, и как теперь наполниться снова — он не знал. Но спустя мгновение перед внутренним взором, как спасительный маяк, всплыло лицо Будаева — его беззубая ухмылка, растрёпанные волосы, живые, весёлые глаза. И от этого невольного образа в груди ёкнуло. Стало тепло. Всего на секунду, робко, как первый луч сквозь сгущающиеся тучи, но тепло. Петров только сейчас с пронзительной ясностью осознал, как же дико он соскучился по этому парню. Ему захотелось увидеть Бяшу прямо сейчас, выскочить на улицу, стучать в его дверь, невзирая на ночную тьму и лютый мороз за окном. Он перевернулся на бок, с силой вдавливая лицо в подушку, заставляя это глупое, детское желание стихнуть. Нет. Надо спать. Чем быстрее уснёшь, тем быстрее наступит утро. А утро — это школа. А школа — это... Петров не дал себе договорить, но уголки его губ под одеялом дрогнули в тени улыбки. Он зажмурился и стал насильно гнать сон, отсчитывая секунды до звонка будильника. С каким-то трепетом внутри Антон заходил в класс, жадно выискивая глазами знакомую макушку. Но едва он переступил порог, видение перекрыла высокая, плотная тень, нависшая в дверном проёме. И прежде чем он успел отпрянуть, его уже стиснули в крепких, грубоватых объятиях. Лишь по характерному, счастливому хихиканью у самого уха он понял — это Бяша. Будаев сиял во всю свою беззубую улыбку, не отпуская, а лишь ослабляя хватку, чтобы снова притянуть его. И тут Антон отпустил себя. Он обнял друга в ответ так крепко, что почувствовал под свитером рёбра и горячее биение чужого сердца. Улыбка расползлась по его лицу сама собой, широкая и неуклюжая, и согнать её не было никаких сил. Так, сплетённые в один нелепый, счастливый узел, они простояли добрых пару минут, пока наконец не разомкнули руки. Отстранившись, они просто смотрели друг на друга, запыхавшиеся и сияющие. — Тоха, ёпта, как же я по тебе соскучился! — Бяша хлопнул его по плечу, не в силах остановить поток слов. — Ты где пропадал, а? Я к тебе заглядывал, а тебя след простыл. — Мы с семьёй ездили на службы, да в гости к маминой подруге, — проговорил Антон, всё ещё улыбаясь, начиная раскладывать книги. Голос звучал чуть хрипло от непривычной искренности. — И как там? Понравилось? — Бяша устроился на краю его парты, уставившись на него с неподдельным, тёплым любопытством. Петров замолчал на секунду, палец замер на корешке учебника. Что ответить? Правду, что эти поездки были пыткой или соврать, что ему действительно понравилось? В глазах Бяши он был самым что ни на есть святым парнем. Если раскроется, что все это ложь — останется ли что-то от их дружбы? От этого тепла, что сейчас согревало его изнутри. Нет. Решение пришло мгновенно, горькое и твёрдое. Если ложь — цена за это, он будет платить её до конца. Ради того единственного ценного, что у него появилось за эти полгода. — Ничего не изменилось, — произнёс он, и голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Только прихожан с иконами стало больше. Мне нравится ездить в разные храмы. — Он отвернулся, делая вид, что ищет что-то в портфеле. Кончик языка горел, будто он только что лизнул раскалённый металл. — Тебе ещё не тошно от всего этого? Петров совсем выкинул Рому из головы за минуту искренней радости, и тот немедленно напомнил о себе, как гвоздём по стеклу. Пятифанов стоял сзади с довольной усмешкой, точно подбросив Антону зажжённую петарду. — Ни разу, — отрезал Антон, даже не оборачиваясь, переводя взгляд на Бяшу, будто Пятифанов был пустым местом. — Ты где снова пропадал? — Будаев, вцепившись в край парты, подался вперёд, разглядывая Рому с тем самым любопытством, от которого невозможно было спрятаться. — Срать ходил, — бросил тот через плечо, даже не повернув головы. И развернулся к другу лицом, встав напротив, спиной к Антону. И в этот самый момент в голову Антона скользнула мысль. Опасная, глупая, за которую он, возможно, позже получит кулаком в лицо. Но дёргаться назад было уже поздно — рука сама потянулась вперёд, не спрашивая разрешения. Она, по памяти, несильно надавила ладонью на то самое место — туда, где под тканью кофты прятались синяки, которые он видел тогда, в медпункте. Кожа под пальцами едва заметно вздрогнула и Петров почувствовал это острее, чем сам Рома. Острее, чем должен был. Тонкая, едва уловимая дрожь прошла сквозь кофту, сквозь ладонь, сквозь кровь — и застряла где-то под рёбрами, горячим, пульсирующим комком. На долю секунды он задержал руку, будто проверяя, не показалось ли. Но под пальцами было только тепло чужого тела — живое, напряжённое, не отстраняющееся. Пятифанов стоял неподвижно. Будто окаменел. Было непонятно — то ли от страха, то ли от кипящей злости. А может, от того и другого сразу. Антон медленно провёл рукой вниз, к пояснице, почти не касаясь, лишь обозначая путь. Смахивая невидимую пылинку или поправляя складку чужой одежды. Жест, который можно было объяснить или не объяснять вовсе. — Показалось, — тихо, почти беззвучно отмахнулся он от немого вопроса, застывшего в глазах Ромы. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в гробовой тишине, повисшей между ними. Пятифанов резко, зло сбросил его руку. Отступил к своей парте, но взгляда не отвёл. Смотрел так, будто пытался испепелить Антона на месте — будто физическая месть была сейчас недоступна, и оставалось только жечь взглядом. — Вы меня путаете своим поведением, — махнул головой Будаев, перетягивая одеяло внимания на себя. Он явно чувствовал напряжение, повисшее в воздухе, и спешил разрядить обстановку. — Ты же не в курсах. Мы с Лизкой теперь официально в отношениях! — Поздравляю тебя, — улыбнулся Антон, и улыбка получилась искренней, тёплой. — Рад, что ты наконец осмелился ей признаться. — Если бы ты не сделал этого, — хмыкнул Рома, плюхаясь на своё место, — думаю, Лиза сама бы в скором времени попросила у тебя руки и сердца. Улыбка медленно сползла с лица Бяши. — Так трудно порадоваться за друга? — голос его дрогнул, и в нём проступила та самая детская, беззащитная обида. — Не гони, — Пятифанов резко дёрнул подбородком, и в его голосе послышалось возмущение. — Мы с тобой это дело три дня отмечали. А потом вдвоём стояли и отчитывались перед твоей суженной. Мне, между прочим, тоже прилетело. — Ну, считаю, это заслуженно. — Так ты теперь что-то типа подкаблучника? — противный голос резанул по тишине, заставляя всех троих обернуться. На расстоянии вытянутой руки стояли Ваня с Пашей. Видимо, краем уха подслушали разговор и теперь, переглядываясь с кривыми ухмылками, собирались поиздеваться над уже бывшим другом. Обида, что копилась в них день за днём, сочилась наружу ядовитой слюной, заставив забыть о любых принципах — да и о том, кто стоял сейчас рядом с Бяшей. — И как тебе девственное правильное тельце? — Паша растянул губы в мерзкой улыбке. — Или всё-таки «до свадьбы — ни-ни»? — Он выставил палец и покачал им из стороны в сторону, изображая запрет. Воробьёв согласно хмыкнул, глотая смешок. — Лучше заткнись, — голос Бяши прозвучал низко, зло, сквозь стиснутые зубы. — Пока не поздно. Это был второй раз в жизни, когда Антон видел Бяшу по-настоящему злым. Трудно было поверить, что этот вечно улыбчивый, беззлобный парень вообще способен на такую эмоцию, что он может кому-то навредить. Но когда дело касалось Лизы, тот будто с цепи срывался — с разинутой пастью, готовый урвать кусок побольше. — А то что? Накинешься на нас? — приподняв бровь, Горонщук шагнул ближе. — Ода-а, накинься на меня, Бяша! — Ваня вдруг заголосил вызывающе высоким голосом передразнивая, изображая Лизу. — Чего медлишь? Смелости, никак, не хватит присунуть? Слово повисло в воздухе, липкое, тошнотворное, как плевок в лицо, который никто не вытер. Класс стих, настолько, что Антон слышал собственное сердцебиение и чувствовал, как пульс тяжёлыми, глухими толчками отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в пустом сжавшемся желудке. Бяша замер. Он просто смотрел на Ваню — пустым, расфокусированным взглядом. В этом взгляде не было ни злости, ни обиды, ни даже узнавания. Будто внутри что-то оборвалось, лопнуло, как натянутая струна, и тело продолжало существовать само по себе, отдельно от души, ожидая команды, которая должна была прийти из какой-то тёмной, неведомой глубины. Петров ощутил это раньше, чем понял. В голову ударила горячая, обжигающая волна. Она запеленала глаза, зашумела в ушах ровным, угрожающим гулом. Пальцы сами сжались в кулаки — так сильно, что ногти больно впились в ладони, оставляя на коже белые, полулунные отметины. Это была не его ссора, не его девушка. Но ощущение было такое, словно оскорбили именно его. В самое больное место, о существовании которого он и сам не подозревал до этой секунды. Он не заметил, как сорвался с места. Ноги понесли сами, будто кто-то другой управлял его телом. В руках оказалась книга — тяжёлая, в твёрдой обложке, с острыми углами. Первое, что попалось ему под руку. Ваня не успел даже дёрнуться. Первый удар пришёлся прямо в лицо. Глухой, влажный, чвакающий звук прозвучал через секунду. Антон вложил в замах всё, что копилось внутри последние месяцы. Всю боль, всю ненависть, всю бессильную ярость, что годами гноилась под рёбрами, не находя выхода. Книга встретилась с носом Вани, и от хруста, от этого мерзкого, дробящего звука, у Петрова самого свело челюсть. Ваня взвизгнул — тонко, по-звериному, нечеловечески. Схватился за лицо, закрыл нос ладонями. Но сквозь зажатые пальцы всё равно сочилась кровь — тёплая, густая, липкая. Она капала на пол, на его собственные кроссовки, тёмными, тяжёлыми каплями, расползалась по линолеуму мелкими лужицами. Антон занёс руку для второго удара. Но чья-то рука резко дёрнула его за локоть, выкручивая сустав. Это был Паша. Он тянул Петрова на себя, что-то орал прямо в лицо, брызгал слюной, разевал рот в беззвучном крике — но слова тонули в гуле, в шуме крови в ушах. Будто всё происходило под толщей воды. И в этот момент сбоку в Горонщука врезался Бяша. Один удар — короткий, хлёсткий, страшный в своей простоте. Паша споткнулся, рухнул на пол, увлекая за собой стул. Тот грохнулся с железным лязгом. По линолеуму веером рассыпались тетради, ручки, мелочь из карманов. А через секунду на него навалился Будаев — молча, тяжело, выбивая из парня хриплые, сдавленные вздохи и жалкие стоны. Когда преграда исчезла, Антон ударил ещё раз. Сверху. По макушке. Туда, где Ваня, согнувшийся, закрывающий лицо, уже не мог защититься. Звук вышел глухим и страшным — будто в черепной коробке было пусто, будто там не мозг, а вата, и удар просто провалился в никуда. В ответ Ваня, вскинувшись на диком адреналине, резко вскочил, вцепился в одежду Антона, дёрнул на себя со всей силы. Пальцы скользнули в волосы, больно сжав у самых корней и рванули вниз. Перед глазами стремительно, неумолимо приблизилась столешница — серая, исцарапанная, с нарисованной от руки надписями.  Антон машинально зажмурился, втянув голову в плечи, готовясь к удару, к треску, к боли. Но боли не было. Чья-то рука перехватила Ваню за запястье и стиснула так, что хрустнули суставы. Парень взвыл, заорал, разжимая хватку, выпуская волосы Антона. Повернув голову, Петров увидел Рому. Тот стоял рядом — страшный в своей спокойной, концентрированной ярости. И одним движением, будто Ваня ничего не весил, выдернул парня из-под Антона и со всей дури впечатал лицом в соседнюю парту. Грохот раздался, казалось, не только в классе, а во всём коридоре, во всей школе. Дерево жалобно скрипнуло под тяжестью. А когда Пятифанов навалился сверху, парта и вовсе угрожающе затрещала, грозясь лопнуть пополам. Рома бил методично, без суеты. Будто выполнял тяжёлую, привычную, давно заученную работу, от которой нельзя отлынивать. Удары сыпались по рёбрам, по затылку, по почкам. Лицо его было перекошено от злости, но даже в этом бешенстве он оставался сосредоточенным — будто точно знал, куда бьёт, зачем, и какой будет результат. Кровь уже не капала — она текла из Вани сплошным потоком. Собиралась на парте тёмной, тяжёлой лужей, стекала на пол густыми каплями, впитывалась в разбросанные тетради и учебники. — ПРЕКРАТИТЬ! НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЬ! Учительница влетела в класс, вцепилась в Пятифанова сзади, оттаскивая назад. Он позволил себя увести — легко, без сопротивления. Словно в нём просто выключили питание. Он сделал шаг назад, другой, выдохнул и замер. Ваня медленно, как в замедленной съёмке, сполз вниз по парте, оставляя за собой длинный, жуткий кровавый след. Сел на пол, привалившись к ножке, и затих, только мелко дрожал, всхлипывая и хлюпая разбитым носом. Паша лежал у соседней парты, скорчившись, держась за распухающий на глазах глаз. Он мычал что-то невнятное, пытался подняться, но ноги не слушались. Бяша стоял над ним, тяжело, прерывисто дыша. Его костяшки были разбиты в кровь — кожа содрана, мясо блестит, капли падают на пол, смешиваясь с чужой кровью. Но он не замечал боли. Смотрел в одну точку перед собой и молчал. Антон всё ещё сжимал книгу. Пальцы свело так, что он не мог их разжать. На обложке остался красный, липкий след, который уже начинал темнеть. Учительница что-то кричала про директора, родителей, милицию. Слова долетали обрывками, влетали в одно ухо и вылетали из другого, не задерживаясь ни на секунду. Её голос был где-то далеко, будто за толстым стеклом. Потом она наконец переключилась на Воробьёва и Горонщука. Их отправили в медпункт, обработать раны. Те, едва переставляя ноги, похромали к выходу, оставляя за собой на полу тёмные, страшные капли. Петров взглянул на свои руки. Они дрожали — мелко, противно, как у паралитика. Хватка ослабла, и книга выскользнула, глухо шлёпнулась на пол. Только сейчас он понял. Всё это время внутри был не он. Злость он чувствовал раньше. Знал, каково это — мутузить кого-то под влиянием чувств, как тогда, в лесу, с Ромой. Но те чувства были другими. Непохожими ни на что, что он испытывал прежде. Это было что-то большее. Что-то, чему у него не было названия, что поднималось из самой тёмной глубины и затопляло всё, не оставляя места ни страху, ни сомнениям. Он метнул взгляд на учительницу, готовый к самому худшему. Но та даже не посмотрела в его сторону. Её взгляд скользнул по нему, как по пустому месту. Будто она физически не могла поверить, что послушный Петров, тихий церковный мальчик, способен на такую жестокость. Будто её мозг просто отказывался обрабатывать эту информацию. И вся вина — по умолчанию, по привычке — легла на Рому и Бяшу. Привычных смутьянов, вечных кандидатов на вылет. Они даже не спорили. Лишь переглянулись — коротко, быстро. Никто из них не сдал Антона. Того, кто начал всю эту потасовку. Хотя могли — легко могли переложить всё на него. И это было бы куда заслуженнее. Но они промолчали. Женщина выскочила за дверь, явно к директору отчитываться. Класс тут же ожил: кто-то выкрикивал одобрительные возгласы, кто-то перешёптывался, косясь на них, кто-то откровенно пялился, не скрывая любопытства. Вместе с классом ожили и Пятифанов с Будаевым. Они окинули всех тяжёлым, недружным взглядом и шум мгновенно стих. — Если хоть одна сука узнает, что тут произошло, — голос Ромы прозвучал низко, угрожающе, на весь класс, — я найду длинный язык и срежу его под корень. Все усекли? — Он ткнул пальцем в сторону Смирновой, которая уже открыла рот, чтобы что-то вякнуть. — Тебя это особенно касается. — Да сдались вы мне со своими мелодрамами, — Катя закатила глаза и демонстративно отвернулась к окну, спрятав лицо за длинными волосами. — Че вылупились? Зрелище нашли? — пригрозил на прощание Пятифанов. И одноклассники мгновенно нашли себе занятия — кто-то уткнулся в учебник, кто-то зашуршал тетрадью, кто-то уставился в одну точку на стене, делая вид, что ужасно заинтересован. Рома развернулся к парням. Его взгляд скользнул по Петрову — изучающе, придирчиво. Будто видел его впервые. Антон сжался под этим взглядом, чувствуя, как Пятифанов мысленно пересматривает его статус. От этого стало не по себе. После недолгих гляделок Рома шагнул вплотную. Так близко, что Антон почувствовал запах железа. Он вытянул руку перед его лицом и холодные пальцы коснулись щеки. Большой лёг у края губ, медленно, почти невесомо скользнул вниз, стирая что-то невидимое. А потом замер прямо перед его глазами. На пальце Ромы темнела капля крови. Та, что брызнула на Антона во время драки, когда он бил Ваню. И которую он сам не заметил. Петров, шокированный этим жестом — слишком странным, слишком непонятным, — коротко кивнул. В знак благодарности? Неважно. Он просто не знал, что ещё делать. — Ты как, Тох? — Бяша, отодвинув Рому плечом, встал перед Антоном. Его ладони сжали щёки парня, бесцеремонно поворачивая лицо из стороны в сторону, заглядывая в глаза. — Не ранен? Ничего не болит? — Всё нормально, Бяш, — Антон ухватился за его запястья, останавливая осмотр. — И повежливее можно было попросить ретироваться, — донеслось обиженное откуда-то сбоку. Но никто не обратил внимания. Бяша убрал руки и уставился в пол. Плечи его опустились, в лице появилось что-то виноватое, детское. Он явно чувствовал вину за случившееся, хотя Антон и не думал его в чём-то винить. Он сам полез в драку. Сам решил заступиться. Сам выбрал ударить первым. Он открыл рот, чтобы сказать это, чтобы хоть как-то успокоить Бяшу. Но парень опередил его. — Спасибо тебе. — Он почесал залысину и поднял на Антона взгляд — тот самый, тёплый, которым смотрел только на него и на Лизу. — Тебе не стоило влезать, но за этот поступок я тебе благодарен, дружище. — Он слабенько, почти невесомо стукнул Петрова в плечо. — Ты бы знал, как я ахуел, когда увидел тебя с книгой, гасящего Ваню. — Аж не верится, что это сделал сам Антон, — подключился Рома, и в его голосе впервые проскользнуло что-то похожее на уважение. Тщательно замаскированное, но было. — Хай за языком следит, — Петров скрестил руки на груди, чувствуя, как злость снова начинает закипать, стоит только подумать о тех двоих. — А то одно дерьмо с него льётся. — Наш пацан, — довольно, по-хозяйски хмыкнул Бяша. Схватив его за шею, он принялся ерошить белесые волосы с такой силой, что Антон чуть не потерял равновесие. Где-то на фоне, еле слышно, бубнил Пятифанов что-то про «опять эти нежности» и «смотреть тошно», но никто его не слушал. Антон стоял, вжатый в бок Бяши, чувствуя тепло его тела, слыша его сбитое дыхание, и вдруг поймал себя на мысли, что улыбается. Больше Воробьёв с Горонщуком их не беспокоили. Парни даже старались обходить стороной, подальше держаться, нигде не задерживаться надолго в присутствии кого-то из троицы. Если раньше они сами искали повод зацепиться, то теперь при виде Антона, Бяши или Ромы ускоряли шаг, отводили глаза и делали вид, что очень заняты разговором друг с другом. Видимо, тот день в классе отпечатался в их памяти достаточно ярко, чтобы желание мстить или язвить напрочь отбило. Так прошёл целый месяц. И ничего не менялось — что не могло не радовать Антона. Впервые за долгое время он перестал вздрагивать при каждом скрипе двери, оглядываться в коридорах, проверять, нет ли за спиной знакомой компании. Школьная жизнь наконец устаканилась, вошла в какое-то новое, почти спокойное русло. Появился друг. Настоящий, не понарошку — Бяша, с его вечной улыбкой, глупыми шутками и безграничной преданностью. После уроков он тащил Антона то к себе домой — рубиться в приставку до хрипоты, есть мамины пирожки и слушать бесконечные байки про Лизу, то просто шататься по округе, гонять ногами замерзшие лужи, дышать паром в холодный воздух и ржать над любой ерундой. В такие моменты Антон забывал обо всём — о доме, о службах, о том, что ждёт его впереди. Оставалось только здесь и сейчас. А ещё был привычный паразит, который никак не отцеплялся, хоть ты тресни. Рома. Он даже если и бесился от присутствия Петрова — а бесился он, кажется, всегда, просто по умолчанию — всё равно ошивался рядом. Курил в сторонке, пока они с Бяшей болтали, вставлял свои язвительные комментарии через каждые две минуты, пинал землю носком ботинка и делал вид, что ему абсолютно, глубоко плевать. Но почему-то не уходил. Почему-то всегда оказывался поблизости. Антон ловил себя на мысли, что уже привык к этому невидимому магнитному полю — к тому, что Пятифанов где-то рядом, молчит, сопит, изредка цедит какую-нибудь гадость, но не исчезает. Толкачки их тоже никуда не делись, но теперь Антон сам их начинал. Например, когда Пятифанов выводил его из себя очередным доёбом — а тот умел, мастерски, находя самые тонкие места, самые свежие мозоли, — Петров не отводил взгляд и не сжимался, как раньше. Он мог со всей дури врезаться в него плечом в коридоре, так, чтобы того качнуло, а потом состроить невинное лицо, будто случайно, будто сам чуть не упал. — Ой, извини, не заметил. Рома зверел. Шипел что-то в спину, сжимал кулаки, но не трогал. Только глазами сверлил — тяжело, долго, так, что между лопаток начинало жечь. Иногда Антону казалось, что в этом взгляде уже не столько ненависть, сколько злое, но искреннее удивление: «Ты охренел, Петров?» Ничего серьёзнее этих выходок не происходило. И это было странно. Непривычно. Почти... нормально. Ещё им приходилось терпеть компанию друг друга — особенно когда Бяша прогуливался по школе вместе с Лизой. В такие моменты они плелись где-то позади, метрах в пяти, перебрасываясь едкими комментариями и стараясь не слишком откровенно пялиться на воркующую парочку, чтобы не смущать. Хотя, глядя на Бяшу, который сиял как начищенный самовар и, кажется, вообще забыл о существовании остального мира, Антон сомневался, что того можно смутить чем-либо. — Смотри, опять за руку взял, — шипел Пятифанов, косясь на сцепленные пальцы впереди. — Прямо как в первом классе, ё-моё. — Завидуешь? — Антон покосился на него с лёгкой усмешкой. — Чему? — Рома дёрнул плечом, засовывая руки поглубже в карманы спортивок. — Тому, что он теперь по расписанию чмоки получает? Иди ты. — Помолчал, а потом добавил, глядя прямо перед собой: — Просто тошно смотреть на это. Уж слишком слащаво. — Ты, значит, не ценитель романтики? — А ты, значит, эксперт по тому, что я ценю? — парировал Пятифанов, но в голосе не было злости. Так, привычная перепалка, вроде тех, что бывают у знакомых? Приятелей? Антон не знал, как это назвать, он перестал искать определения. А однажды они умудрились даже нормально поговорить. Ну, насколько это вообще возможно между ними. Сидели на подоконнике в конце коридора, ждали Будаева, который убежал провожать Лизу до кабинета. Сначала молчали, а потом Рома вдруг выдал: — Бяша затирал про новую игру. Стрелялка какая-то. — Знаю, — кивнул Антон. — Он мне уже неделю мозги выносит. — И чё думаешь? Вопрос прозвучал так обыденно, так по-человечески, что Петров на секунду растерялся. — Ну... — Он пожал плечами. — Нормальная тема. Сюжет вроде есть. Пятифанов фыркнул. — Сюжет в стрелялках? Да кому он всрался. Главное — чтобы мочилово было качественное. — Это скучно, — неожиданно для себя вступил в спор Антон. — Должна же быть причина, зачем ты всех этих валишь. — Причина простая: они плохие, а я хороший, — Рома усмехнулся своей же шутке. Они проговорили минут пять. Спорили, перебивали друг друга, даже пару раз почти синхронно хмыкнули над какой-то глупостью. Почти нормально. Почти как обычные люди, у которых есть общая тема и нет вечной войны. А потом Рома ляпнул: — Хотя тебе, Петров, наверное, вообще в такие игры играть нельзя. Совесть замучает или батюшка на исповеди наругает за виртуальное насилие. У вас же там, — он покрутил пальцем у виска, — мозги запудренные по-полной. Антон почувствовал, как внутри что-то закипает. Не злость даже — усталость. Бесконечная усталость от этих подколок, от необходимости вечно защищаться, от того, что даже в нормальном разговоре Рома не может не пнуть. — Иди нахрен, — бросил он коротко, спрыгнул с подоконника и пошёл в конец коридора, где уже маячила фигура возвращающегося Бяши. Рома не окликнул. Не сказал ничего вслед. Но когда Антон обернулся уже у поворота, он всё ещё сидел на подоконнике и смотрел ему в спину. Это был хоть какой-то прогресс. Антон ловил себя на мысли, что этот месяц стал самым странным в его жизни. Он не знал, как назвать то, что у него было с Ромой. Война, перемирие, привычка? Вечером того же дня они сидели в комнате Бяши, и разговор как-то сам свернул на признание. Будаев сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и задумчиво крутил в руках пустую банку из-под колы. Взгляд его был устремлён куда-то в потолок, но Антон видел — он там не был. Он был где-то в своих воспоминаниях, перебирал их, как драгоценные камешки. — Я так и не понял, как решился, — наконец выдохнул Бяша. Голос его звучал непривычно тихо, почти мечтательно. — Неделю ходил, язык к нёбу прилипал, как только её видел. Думал, лопну от напряжения. Рома, развалившийся на кровати поверх старого пледа, лениво приоткрыл один глаз. — Ну и как? В любви признавался на коленях? — в голосе сквозила привычная насмешка, но слишком вялая, чтобы воспринимать всерьёз. — Иди ты, — фыркнул Бяша, но без обиды. — Просто подошёл после школы. Сказал: «Слушай, Лиза, я тут это... того... ты мне нравишься. Давай встречаться?» Он сделал паузу, и в комнате повисла тишина. Даже Рома, кажется, замер, ожидая продолжения. — А она смотрит на меня, — Бяша прикрыл глаза, словно заново переживая тот момент. — И молчит. Я думал — всё, пиздец. Сейчас пошлёт, скажет, что я дурак, и вообще ей другие нравятся. — Он хмыкнул. — А она засмеялась и говорит: «Ну наконец-то, я уж думала, ты никогда не решишься». — И всё? — Антон удивился. Ему казалось, что такие важные вещи должны обрастать чем-то большим — цветами, дрожащим голосом, долгими подготовками. А тут — просто подошёл и сказал. — А что ещё? — Будаев пожал плечами, и банка в его руках коротко звякнула. — Главное — не ссыкунствовать. А то можно год ходить вокруг да около, думать, гадать, а она возьмёт и к другому уйдёт. И будешь потом локти кусать. В комнате повисла пауза. Где-то за стеной тикали часы, мерно отсчитывая секунды. Антон смотрел на Бяшу и чувствовал что-то тёплое, разливающееся в груди. У него был друг. Настоящий. Который делился с ним самым сокровенным, не боясь показаться смешным или глупым. Потом Рома, не меняя разваленной позы, вдруг подал голос. Лениво, почти небрежно, но Антон почему-то сразу напрягся. — А ты, Петров, стоял когда-нибудь на коленях? Или у вас там, в секте, запрещены отношения? Антон почувствовал, как уши начинают гореть. Предательское тепло поползло от шеи к щекам, и он ничего не мог с этим поделать. Пятифанов смотрел на него — вроде бы всё так же лениво, но в глазах мелькнуло что-то цепкое, внимательное. — Нет, — ответил он коротко, надеясь, что голос не дрожит. — Чего «нет»? — Рома приподнялся на локтях, и в его взгляде зажёгся тот самый живой, почти хищный интерес, который Петров уже научился распознавать. — Не разрешены или не стоял? — Не стоял. — Антон сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Я... меня девушки никогда не интересовали. И все эти отношения. — Он сказал это и сам удивился, как ровно прозвучал голос. Будто он признавался в чём-то обыденном, вроде нелюбви к каше на завтрак. Рома замер. Всего на секунду, но Петров заметил это. А потом Пятифанов медленно, с ленцой, сел на кровати, свесив ноги. — В смысле не интересовали? — переспросил он. В голосе был странный, въедливый интерес, от которого у Антона внутри всё сжималось. — Тебе вообще никто не нравился? Ни разу? — Нет. Антон выдержал его взгляд. Смотрел прямо в эти тёмные, чуть прищуренные глаза и не отводил взгляда. Он не знал, что именно Рома пытается там найти, но прятаться больше не хотел. — Учёба на первом месте. — Он сделал паузу, чувствуя, как слова вязнут в горле. — И... другие дела. — Другие дела, — эхом отозвался Пятифанов. Он помолчал. Секунда, другая — и тишина между ними стала густой, почти осязаемой, какой бывает перед грозой, когда воздух наливается тяжестью и каждый звук режет слух. А потом Рома вдруг перевёл взгляд куда-то в сторону, на стену, на выцветший плакат, и сказал будто между прочим: — А может, ты просто боишься признаться себе и тем самым нарушить закон божий? Петров замер. Слова повисли в воздухе, недосказанные, тяжёлые и он физически ощутил, как они оседают на плечах, на спине, проникают под кожу. Он смотрел на Рому и не знал, что ответить. Вопрос прозвучал слишком двусмысленно, чтобы быть случайностью. О том, что Пятифанов разбирается в Библии, Антон уже успел узнать. Пару месяцев назад это открытие шокировало бы его, заставило бы пересмотреть всё, что он знал об этом парне. Сейчас же просто очередной факт в копилке противоречий, из которых состоял парень. Но сейчас дело было не в знании текстов. Дело было в намёке, который проскользнул в вопросе. Чувства к своему полу было большим грехом и являлось самым страшным нарушением. Рома не спрашивал просто так. Он не из чистого любопытства копался в этом слишком пристально. Играет на нервах? Безусловно. Но зачем? Для чего ему, Пятифанову, знать про ориентацию Петрова? Чтобы добавить ещё один рычаг давления к тем, что уже были? Чтобы найти новую болевую точку и тыкать в неё снова и снова? Антон поймал себя на том, что слишком долго молчит. Слишком долго смотрит в ответ, пытаясь прочитать в этих глазах хоть что-то, кроме обычной насмешки. Но сейчас там не было веселья. Было что-то похожее на интерес к загадке, которую хотелось разгадать. От этого стало ещё тревожнее. — Ты вообще о чём? — голос Петрова прозвучал хрипло, сдавленно, и он сам его не узнал. Рома чуть приподнял бровь. Уголок губ дёрнулся в намёке на улыбку, будто он знал что-то, чего Антон не знал о себе сам. — О том, — медленно, с расстановкой произнёс он, — что ты, Петров, слишком остро реагируешь на некоторые вещи. Для святого мальчика, ты уж слишком как-то долго думал над ответом, да ещё такой нервный. Он сделал паузу. Достаточно долгую, чтобы Антон успел провалиться в эту тишину с головой. — Или правда было над чем задуматься?  Сердце забилось где-то в горле, тяжёлыми, неровными толчками. Петров чувствовал, как под рёбрами разрастается холод — не страх, нет, что-то другое. Предчувствие, будто он стоит на краю обрыва и смотрит вниз, зная, что придётся прыгнуть, но не зная, что там, внизу. — Не твоё дело, — выдавил он наконец. Голос предательски дрогнул, и они оба это услышали. Рома усмехнулся. И вдруг подался вперёд, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров — тех самых, от которых у Антона всегда холодела спина. — А если я сделаю это своим делом? — тихо спросил Пятифанов. В этой опасной близости, Петров чувствовал как парень намеренно легенькой дует ему в губы. — Что тогда, Антон? Антон смотрел в его глаза — слишком близко, слишком глубоко, чтобы отвести взгляд. И на секунду — всего на одну короткую, почти неуловимую секунду — ему показалось, что он смотрит не в те глаза. Ромины глаза никогда не сияли как глаза Бяши. Они всегда были тёмными, колючими, настороженными. Как у зверя, который всё время ждёт удара. Но сейчас, в этой внезапной близости, Петров увидел в них что-то другое. Не свет — нет, слишком громко сказано. Скорее — отблеск. Короткая вспышка чего-то живого, настоящего, что обычно пряталось глубоко внутри, под слоями злости и вечной защиты. Он отчётливо видел перед собой Пятифанова. Не путался, не бредил. Просто впервые заметил то, чего не замечал раньше. И продлилось это всего одно мгновение. А потом Рома моргнул — и всё исчезло. Глаза снова стали прежними. Тёмными, колючими и чужими. Он отодвинулся назад, резко, будто очнувшись, закинул руки за голову и плюхнулся на постель. Уставился в потолок, и больше не проронил ни слова. А Петров сидел рядом, чувствуя, как в груди колотится сердце, и пытаясь понять: что это только что было? И почему от этого короткого, чужого дыхания так близко у него до сих пор мурашки по коже? Бяша кашлянул, разряжая обстановку: — Ладно, хорош грузить. Завтра я вас познакомлю с Лизой. — Он перевёл взгляд с одного на другого. — И чтоб оба были при параде, ясно? Не позорьте меня. — А что я? — Рома дёрнул плечом, задирая подбородок. — Я всегда хорош. — А ты, — Бяша ткнул пальцем в Антона, — просто будь собой. Петров кивнул, но внутри почему-то стало тревожно. Странное, липкое чувство, которое он не мог объяснить. Будто он собирался на экзамен, где нет правильных ответов. На следующий день Будаев познакомил их с Лизой. Это случилось после уроков, в пустом коридоре у окна, где за стеклом бушевал ветер. Она пришла чуть раньше и стояла, прислонившись к подоконнику, теребя в пальцах краешек платья. А когда Бяша подвёл их ближе, она улыбнулась — тепло, открыто, без капли притворства, от чего Антон сразу почувствовал себя неловко. — Знакомьтесь, — Будаев сиял так, что, казалось, освещал весь коридор. — Это Лиза. Лиз, это мои друзья. Рома, а это Антон. Она протянула руку сначала Роме. Тот пожал её с ленивой грацией, бросив короткое «привет». А потом повернулась к Антону. Её ладонь оказалась тёплой и сухой, пальцы сжались уверенно, без дурацкого хихиканья и жеманства, к которому Петров привык в редких разговорах с одноклассницами. — Наслышана о вас, — сказала она, глядя на Антона с живым, искренним любопытством. Взгляд скользнул по его лицу, задержался на секунду на лестовке, но без осуждения. — Бяша только и делает, что рассказывает, какой ты классный. Я уж думала, он придумывает. — Я... — Петров почувствовал, как краска заливает щёки. — Он преувеличивает. Сильно. — Не-не-не, — встрял Бяша, тут же оказавшись рядом и нежно обнимая девушку за плечи. — Всё чистая правда, без скидок. Этот парень, — он кивнул на Антона, — настоящий боец. Я сам видел. Рома, стоявший чуть поодаль, засунув руки в карманы, фыркнул: — Боец с книжкой. Страшное оружие. — В его голосе послышалась ирония, которая в последнее время всё чаще проскальзывала в их перепалках. — А ты, значит, тот самый Рома, который вечно в драки лезет? — Лиза перевела на него взгляд. Улыбаясь уже чуть хитрее.  — Я не лезу, — Пятифанов для убедительности вытащил руку из кармана и прижал к груди, изображая оскорблённую невинность. — Меня туда впихивают. Я жертва обстоятельств. — Ну да, ну да, — протянула она. — Бяша тоже так говорит. Только почему-то после, вас двоих обходят стороной. Потом они пили чай на кухне у Бяши. Мать его куда-то снова ушла, оставив на столе тарелку с шоколадным печеньем и заварной чайник. Лиза сидела напротив Антона, поджав ноги на стуле, и рассказывала про отцовский сервис. Оказалось, она разбиралась в машинах не хуже любого мужика из гаража — про карбюраторы, прокладки, свечи зажигания и говорила с таким увлечением, что Петров забывал жевать. Она рассказывала, как Будаеву в первый раз помогла с колесом, как парень тащил велик до сервиса, пыхтел, но не жаловался, а она смотрела на его и думала: «Какой же он смешной. И милый. Ужасно милый». — Я не пыхтел, — возразил Бяша, надуваясь от важности. — Я просто дышал тяжело. От усердия. — Конечно-конечно, — кивнула Лиза и чмокнула его в щёку. Было тепло и просто. Так, как дома у Антона не бывало никогда. Там даже за праздничным столом сидели с каменными лицами, перебрасываясь цитатами из Писания, а здесь — смеялись над ерундой, пили чай вприкуску с вареньем, и никто не следил, правильно ли ты держишь ложку.  А когда они уже уходили, натягивая куртки в тесной прихожей, Лиза вдруг остановила Петрова, тронув за рукав. — Подожди секунду. Он замер. Девушка смотрела на него серьёзно, без улыбки, и от этого взгляда внутри что-то дрогнуло. — Спасибо тебе, — тихо сказала она. — За то, что заступился тогда. Мне Бяша все рассказал. Антон почувствовал, как краска снова заливает лицо, теперь уже до самых корней волос. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — неважно что, просто чтобы заполнить эту внезапно повисшую тишину, но слова рассыпались. — Я не... я просто... там так вышло... — выдавил он наконец, чувствуя себя полным идиотом. — Просто, — кивнула она с улыбкой на лице. — Самые лучшие вещи всегда происходят просто. На улице уже совсем стемнело, фонари зажглись, бросая на лужи жёлтые размытые пятна. Антон шёл домой, сунув руки в карманы, и думал о её словах. «Самые лучшие вещи всегда происходят просто». Он не знал, верит ли в это. В его жизни ничего простого не было. Но сейчас, вдыхая прохладный воздух и чувствуя, как внутри разливается странное, тёплое спокойствие, ему хотелось верить. Этот месяц, эти разговоры, эти странные новые отношения — всё это было таким живым, таким настоящим, что иногда по ночам, лёжа в своей холодной комнате и глядя на тени от уличного фонаря на потолке, Петров ловил себя на мысли: а вдруг это сон? Вдруг завтра всё исчезнет, и он снова останется один — с иконами, с молитвами, с вечным холодом в груди? Но утро наступало. Солнце вставало над крышами. И Бяша снова хлопал его по плечу в коридоре так, что чуть не сбивал с ног. Рома снова цедил какую-то гадость сквозь зубы, но оставался рядом, где-то на периферии, привычный, как шум ветра за окном. И мир продолжал быть живым. Но сегодня явно что-то должно было случиться. И оно случилось. На физре Антон вместе с Ромой привычно повздорили. С чего началось уже и не вспомнить. С очередного взгляда, брошенного через зал? С того, как Пятифанов, проходя мимо, задел плечом чуть сильнее, чем позволяли приличия? С того, что Петров в ответ толкнул его в спину? Одно цеплялось за другое, и вот они уже кружили по залу, как два петуха перед дракой. Одноклассники, привыкшие к их вечным стычкам, даже не оборачивались. Только Бяша, проходя мимо с мячом, бросил: — Опять? Угомонитесь уже. Но кто бы его слушал. Во время очередной толкотни Рома, поскользнувшись на гладком полу, не смог удержать равновесие и всей тушей врезался в стол физрука. Тот жалобно скрипнул, качнулся, и хрупкая ваза, стоявшая на самом краю, полетела вниз. Звон разнёсся по залу, перекрывая даже топот ног. Осколки разлетелись по всему деревянному полу.  И в зале наступила тишина. Алексей Владимирович, мужик под два метра ростом, с руками как кувалды и репутацией человека, которого лучше не злить, вынырнул из подсобки и замер на пороге. Его взгляд медленно, с ледяным спокойствием, обвёл зал, остановился на осколках, потом переполз на Рому, потом на Антона. — Я сейчас, блять, не понял, — голос его прозвучал низко, угрожающе. — Это кто тут у нас ходить разучился? Пятифанов открыл рот, чтобы что-то сказать — наверняка какую-нибудь очередную глупость, которая только подольёт масла в огонь, но физрук его опередил. — Молчать, — отрезал он. — Оба, после уроков ко мне. Будете зал драить, пока блестеть не начнёт и инвентарь весь переберёте. Чтоб к утру как новый был. На возмущённое мычание Ромы он даже глазом не повёл. Только бровь приподнял и Пятифанов заткнулся на полуслове, поняв, что спорить бесполезно. И вот двое «виноватых» появились в спортзале после уроков. Их ждали две швабры, два ведра мутной воды и щедрый арсенал спортивного инвентаря, разбросанного по углам: маты, скакалки, гантели, сетка с баскетбольными мячами. Алексей Владимирович, выдав руководство к действию и напоследок окинув их тяжёлым взглядом, скрылся за дверью — в сторону своего тёплого дома, не забыв пожелать парням «удачи» с такой интонацией, что сразу стало ясно: удача им понадобится ого-го какая. Антон вздохнул, взялся за швабру и стал лениво возить ей по полу под бесконечное бурчание Пятифанова. У того рот, казалось, вообще не закрывался — слова лились сплошным потоком, не требуя ни ответа, ни даже понимания. — …я ей богу, этот старый хрыч специально нас оставил, лишь бы мы тут парились, пока он чаи гоняет, я его знаю, а мы теперь тут, понимаешь, полы мой, как золушки, а мог бы просто выговор влепить и забыть, так нет же, надо именно нас двоих… Петров не слушал. Ритмичное бу-бу-бу смешалось с шорохом швабры по линолеуму и превратилось в белый шум. Он уже почти отключился, почти перестал замечать что-то вокруг, когда его взгляд упал на сетку с баскетбольными мячами. Они висели в углу, чуть покачиваясь от сквозняка, и выглядели как обещание чего-то веселого. Чего-то, что не имело отношения ни к мокрым тряпкам, ни к бесконечному бурчанию Ромы, ни к этому дурацкому наказанию. Идея отложить уборку на потом показалась чертовски заманчивой. Он бросил швабру и та с глухим стуком упала на пол, расплёскивая вокруг грязную воду. Не оборачиваясь, Антон подошёл к сетке, запустил руку внутрь, он нащупал первый попавшийся мяч и вытянул наружу. Тот послушно лёг в ладонь — тяжёлый, чуть шершавый, пахнущий резиной и пылью, въевшейся в поры за долгие годы. Антон пару раз ударил им об пол. Гулкий, громкий звук разнёсся по пустому залу, отражаясь от стен. Рома заткнулся на полуслове. Его швабра замерла как и он сам. Пятифанов медленно выпрямился и уставился на Петрова с таким выражением, будто у того внезапно выросла вторая голова. Антон сделал пару шагов в сторону кольца и остановился. Прицелился скорее для вида, чем всерьёз, и кинул. Мяч полетел криво и слишком высоко. Он глухо ударился о щит и отскочил от кольца с противным металлическим звоном подпрыгивая на каждой неровности пола, покатился прямо к ногам Пятифанова. Тот перевёл взгляд с мяча на Антона. Рома смотрел так, будто решал сложную задачу: принять этот дурацкий, неожиданный вызов или продолжить драить пол, делая вид, что ничего не произошло. В его глазах мелькало любопытство. Петров ждал, чувствуя, как внутри шевелится что-то похожее на азарт. Он не знал, что ответит Рома, но почему-то был уверен: тот не сможет пройти мимо. Пятифанов медленно наклонился и поднял мяч. Покрутил в руках тот, взвешивая, привыкая. А потом хмыкнул. — Ты охренел, Петров? — голос его звучал почти мирно. — Нам ещё тут до ночи возиться. Половины даже не сделали. — Ну так тем более, — Антон пожал плечами. — Можно же с перерывами. Рома ещё секунду сверлил его взглядом. А потом весело усмехнулся. — Ладно, — бросил он, и в этом «ладно» поместилось всё: и согласие, и вызов. — Смотри, растяпа, как надо. Он щёлкнул мячом об пол. Раз. Два. Ловко поймал его одной рукой, сделал шаг вперёд и, даже не глядя на кольцо, запустил его в воздух идеальной, выверенной дугой. Мяч даже не коснулся щита. Он просто провалился в сетку, заставив её коротко, почти беззвучно вздохнуть, и мягко упал на пол. Антон сглотнул.  — Хуёво, конечно, но для первого раза пойдёт, — бросил Пятифанов, подбирая отскочивший мяч. И вдруг резко, без предупреждения, кинул его обратно — прямо в грудь Антону, с такой силой, что тому пришлось ловить, прижимая к себе, чувствуя, как от удара перехватило дыхание. — Теперь ты. — Понежнее никак? — зло пробурчал Петров, потирая ушибленное место. — У меня рёбра не казённые. — Понежнее будешь в постели просить, — Рома усмехнулся, проводя языком по нижней губе. — А тут перестань быть нытиком. Кидай уже. Показывай, чему научился у великого мастера. Антон ударил мячом об пол. Раз. Два. Поймал ритм, чувствуя, как тяжёлая резина послушно отскакивает от ладони. Присел, выбирая траекторию. И после подпрыгнул, вытолкнув мяч вверх, вложив в бросок всю силу.  Мяч описал в воздухе высокую, плавную дугу. Чиркнул по щиту — ровно в нужном месте, в тот самый заветный квадратик, о котором Бяша рассказывал сто раз. И мягко, почти невесомо провалился в сетку. Антон поймал отскок и развернулся к Роме. Пятифанов стоял, задрав подбородок, и на его лице — Петров готов был поклясться — сияла самая настоящая, довольная, почти гордая ухмылка. — Два-два, — выдохнул Антон. — Так мы с очками? До скольки? — До тридцати, — бросил он, чувствуя, как внутри разгорается огонь. — Хорошо. — Рома уже двинулся вперёд, хищно согнув колени, готовый к атаке. — Давай, Петров, защищайся. Антон не успел даже среагировать. Пятифанов рванул к нему с неожиданной скоростью и выбил мяч ловким, почти неуловимым движением, после развернулся на месте и через секунду уже забивал с обратной стороны. Мяч вошёл в кольцо чисто, даже не коснувшись щита. — Четыре-два, — выдохнул он, пробегая мимо, и бросил через плечо: — Слабо? И что-то щёлкнуло внутри Петрова. Не злость. Не обида. Не желание доказать, что он лучше. А самый настоящий, дикий, первобытный азарт, от которого кровь быстрее бежит по жилам, от которого мышцы наливаются силой, а голова становится пустой и ясной одновременно. Он бросился за мячом и дальше игра завертелась. Они носились по залу, не чувствуя времени, не слыша ничего, кроме собственного дыхания и стука мяча об пол. Швабры и вёдра остались забытыми у стены, грязная вода давно остыла в вёдрах. Счёт рос — быстро, яростно, неумолимо: восемь-шесть, четырнадцать-десять, шестнадцать-шестнадцать. Рома играл жёстко, по-хозяйски. Он не поддавался, не щадил, не давал поблажек — и это заводило Антона больше любых подначек. Потому что это было честно. Впервые в их отношениях что-то честное. Без шантажа, без игр в кошки-мышки. Просто они двое, мяч и кольцо. Каждое столкновение, удар, от которого закладывало уши. Каждый отбор, борьба до хруста в суставах. Они сшибались плечами, локтями, бёдрами. Петров чувствовал жар чужого тела, когда они замирали вплотную, вырывая друг у друга мяч, слышал хриплое, рваное дыхание Пятифанова прямо у своего уха, чувствовал, как тот толкается, дышит, живёт. Один раз Рома так резко развернулся, что их лица оказались в сантиметре друг от друга. Тогда он видел каждую каплю пота на его виске, каждую трещинку на обветренных губах, каждую ресницу, мокрую и слипшуюся. Видел, как расширились его зрачки, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. — Смотри, не влюбись, — выдохнул Пятифанов, и в его голосе было что-то, от чего внутри всё переворачивалось. — Мечтай, — ответил Антон, вырывая мяч из чужих рук с такой силой, что у самого пальцы заныли. Рома ухмыльнулся и тут же пошёл в новую атаку. Двадцать два-двадцать, двадцать шесть-двадцать четыре. Антон уже не думал. Тело работало само, на инстинктах, на рефлексах, о которых он и не подозревал. Он падал, вскакивал, снова лез в борьбу. Локоть саднило, колено ныло, рубашка, промокшая насквозь, прилипла к спине, как вторая кожа. Пот заливал глаза, но он даже не моргал — просто тряс головой, разбрызгивая капли, и снова бросался в бой. — Да чтоб тебя! — выдохнул Рома, когда Антон в очередной раз вырвал у него мяч из-под носа, прямо в прыжке, в падении, чудом удержав равновесие. — Ты в кого такой резкий? — Сам не знаю, — честно ответил Петров, переводя дух, чувствуя, как лёгкие разрываются от нехватки воздуха. Счёт дополз до двадцати восьми-двадцати восьми. Оба выдохлись так, что, казалось, ещё минута и рухнут прямо на паркет, не в силах пошевелиться. Антон стоял, уперев руки в колени, и жадно, со свистом глотал воздух, чувствуя, как лёгкие разрываются от нехватки кислорода. Пот заливал глаза, капал с подбородка на пол. Рома напротив, вытирал пот с лица подолом майки, задирая её чуть ли не до груди. Петров невольно скользнул взглядом по открывшейся полосе кожи — по мокрому, блестящему животу, по тёмной дорожке волос, уходящей вниз, и тут же отдёрнул глаза, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Решающий, — сказал Пятифанов, отдышавшись. Антон поймал мяч и прижал тот к груди. Пальцы дрожали — то ли от усталости, то ли от напряжения, повисшего в воздухе. — На желание, — выдохнул он, не зная, откуда это взялось. Слова сами выскочили, будто кто-то другой сказал их за него. Рома замер. В полумраке спортзала, при свете одиноких ламп под потолком, его глаза блеснули — то ли удивлённо, то ли опасно. — Чего? — Забью — загадываю любое желание. Пятифанов усмехнулся, но усмешка вышла какой-то напряжённой, дерганой. Он привычно облизнул губы. — А если я забью? — Тогда желание твое. — Идёт, — хрипло сказал Рома и вдруг шагнул вперёд, сокращая расстояние до нуля. Он не атаковал — он прижался. Встал вплотную, корпус в корпус, и потянулся к мячу. Петров инстинктивно развернулся, закрывая мяч спиной, и они замерли в этом странном, нелепом танце: Рома сзади, его руки скользят по бокам Антона, пытаясь добраться до мяча, грудь прижимается к спине, дыхание горячее, частое обжигает затылок. — Отдавай, — прошептал Пятифанов прямо в ухо. И от этого шёпота по позвоночнику Петрова побежали мурашки. Настоящие, крупные, от которых волосы на затылке встают дыбом. — Нахуй сходи, — выдохнул он, уворачиваясь, но Рома не отпускал. Они боролись. В прямом смысле. Тела сплелись, ноги путались, локти, бёдра — всё смешалось в одно горячее, мокрое, живое месиво. Антон чувствовал, как под тонкой тканью майки Ромы перекатываются мышцы, как его пальцы впиваются в рёбра, пытаясь разжать хватку. Он чувствовал каждое движение, каждый вздох, каждую каплю пота, падающую с чужого лица ему на плечо. — Да блять... — Пятифанов рванул резче, и они оба не удержались — рухнули на пол. Глухой удар и Антон оказался сверху. Их лица в сантиметре друг от друга. Глаза Ромы — тёмные, расширенные смотрели в его. Губы приоткрыты, дыхание сбито, срывалось на хрип. Петров чувствовал жар его тела даже сквозь мокрую, прилипшую одежду. Видел, как бьётся жилка на его шее — часто, неровно. Время будто остановилось в этот момент. Петров замер. Сердце колотилось так, что, казалось, то выпрыгнет из груди. Ему вдруг стало страшно. Не за шкуру, не за синяки и рёбра — а по-новому. Страшно от того, как сильно он чувствует этого парня. Каждую клетку. Каждое движение. Каждое дыхание. — Ты... — начал Рома, и голос его был хриплым. Антон не дал ему договорить. Он откатился в сторону, вскочил на ноги и схватил мяч, успевший укатиться по паркету. — Решающий, — выдохнул он, не глядя на парня. Он прицелился. Мяч в руках казался тяжёлым, как вся его жизнь. Он подпрыгнул, выкидывая его, вложив в бросок всё, что осталось, — и замер, провожая взглядом. Мяч вошёл в кольцо чисто. Даже сетка не шелохнулась — просто провалился в неё, как в пустоту, даже не задев края. — Тридцать-двадцать восемь, — устало выдохнул Петров . Рома молчал. Он стоял, глядя то на кольцо, то на Антона. А потом медленно подошёл, оставляя между ними приличное расстояние. Но даже так Петров снова смог почувствовать жар тела напротив и запах пота. — Че у тебя за желание? — напомнил Пятифанов проходя мимо него.  Антон не знал, что хочет загадать. Слова путались, мысли разбегались. А потом он увидел в вырезе майки на спине Ромы, там, где ткань сползла во время борьбы, показались синяки. Свежие, тёмно-фиолетовые, с багровыми разводами по краям. Они уходили куда-то вниз, под одежду, и Петров вдруг понял — это не вчера, не позавчера. Это сегодня. Сердце пропустило удар. — Ты... — начал он, но Пятифанов перебил: — Желание, — повторил он. — Загадывай уже. Антон смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Синяки под майкой, сбитое дыхание. — Подумаю ещё, — отмахнулся он, отводя глаза. — Не торопи. Они вышли из школы вместе. Улица встретила их прохладным, влажным воздухом, пахнущим весной и талым снегом. Под ногами хлюпали лужи, в которых отражались редкие фонари. Антон затянул шарф повыше, пряча раскрасневшееся лицо. Рома рядом курил на ходу, выпуская дым в тёмное небо, и дым этот тут же таял, растворялся в сырости. Они молчали всю дорогу, пока где-то вдалеке лаяла собака, ей вторила другая, и этот лай разносился по пустынным улицам, как единственный звук в целом мире. На перекрёстке, где их пути расходились, Пятифанов остановился. Затушил сигарету о столб, бросил окурок в сугроб. Помялся на месте, глядя куда-то в сторону, на тёмные окна соседнего дома. Потом дёрнул плечом, сунул руки глубоко в карманы и пошёл в свою сторону. Но через пару шагов остановился. И бросил через плечо, не оборачиваясь: — Нехуёво играешь. И окончательно исчез в темноте. — Получше чем ты, — в пустоту прошептал Антон. После всего он отправился домой. Там его никто не встречал. Лишь тишина встретила его уже в прихожей — густая, ватная, давящая на уши. Разувшись и пройдя на кухню, Антон заметил на столе записку от матери. Очередной аккуратный, каллиграфический текст о том, что они с отцом уехали на пару дней в город, помогать в церкви. Еда в холодильнике. Не забывай молиться. Оставалось только радоваться отсутствию родителей. Что он, собственно, и делал. Первые пару часов. А потом тишина стала давить. Стены сжимались, не давая сосредоточиться ни на чём. Иконы сверлили спину своими пустыми глазами, будто уже знали все его грехи наперёд — и те, что были, и те, что только предстояло совершить. Воздух в комнате стоял спёртый, тяжёлый, пропитанный ладаном и воском — дышать им было всё равно что глотать вату. Не выдержав, Петров накинул куртку прямо на домашнюю одежду и выскочил на улицу. Весенний воздух ударил в лицо, пахнущий прелой листвой и свободой. Антон хватал его ртом, чуть не давясь и только когда лёгкие наполнились до боли, понял, как сильно задыхался там. Из глаз брызнули слёзы — то ли от ветра, то ли от облегчения. Он быстро смахнул их, приподняв очки, и уверенным шагом направился к своему любимому месту. К своей поляне. Туда, где можно было просто быть. Туда, где он принадлежал только себе. Но, выйдя из-за кустов, он замер. На его привычном безлюдном месте, там, где он столько раз сидел один, глядя на тёмную воду, сейчас кто-то был. Чёрная кожанка, мокрая от вечерней сырости. Знакомая каштановая макушка, взлохмаченная, сбившаяся в колтуны. Луна, выглянувшая из-за туч, освещала силуэт, делая его почти призрачным, нереальным. Антон подошёл ближе, стараясь ступать тихо, но снег под ногами уже превратился в кашу, и каждый шаг сопровождался предательским хлюпаньем. Но Рома не оборачивался. Он сидел согнувшись в три погибели, и тупо водил ножом-бабочкой по земле, вырезая какие-то бессмысленные узоры на мёрзлой земле. Штаны его были в грязи по колено — будто он катался по земле, не в силах подняться.  — Ты чего тут... — начал Петров и осекся когда Пятифанов поднял голову. И Антон увидел на лице, которое ещё пару часов назад было целое, сейчас не осталось ничего живого. Левый глаз заплыл так, что превратился в узкую щель, а вместо белка — красное, кровавое месиво. Губа разбита в нескольких местах — из одних ран ещё сочилась сукровица, на других уже запеклась тёмная корка, смешанная с кусками кожи. Но самым страшным был порез. Ровная, глубокая линия тянулась от скулы через всё лицо, рассекая щёку и уходя к брови. Края раны уже начали темнеть. Было очевидно — кто-то намеренно резал так, чтобы не задеть глаз, но оставляя шрам, который будет напоминать о себе каждый раз перед зеркалом. До конца жизни. А глаза... глаза были пустыми. В них не было ни злости, ни боли, ни страха, ни даже усталости. Вообще ничего. Будто из парня выбили всё, оставив только оболочку, только тело, которое продолжало сидеть и водить ножом по земле по инерции. Антон смотрел и не мог отвести взгляд. В груди что-то щемануло. Остро, горячо, до спазма в горле. Колючий ком перекрыл дыхание, не давая ни вздохнуть, ни сказать хоть слово. Рома смотрел на него и молчал. Не пытался объяснить, не огрызался, не прятал лицо. Просто смотрел своими пустыми глазами, и от этого взгляда Петрову захотелось провалиться сквозь землю. Он не выдержал. Резко развернулся и зашагал прочь — к речке, к темноте, куда угодно, лишь бы не видеть это. За всю их войну он видел Пятифанова разным — злым, спокойным, даже растерянным. Но таким пустым никогда. Тогда, в лесу, в медпункте в нём хотя бы кипели эмоции. Ярость, страх, отчаяние, да что угодно, но жизнь. А сейчас перед ним сидела пустышка. Кукла, с которой можно делать что угодно, и ей будет всё равно. Антон дошёл до середины пути и остановился. Мысль ударила резко, как пощёчина. Примерно так же он выглядел тогда, на этой же поляне. Неужели он был таким же жалким? Таким же раздавленным? Рома тоже чувствовал эту боль, которая не отпускает ни на секунду? Эту пустоту, которую ничем не заполнить? Петров не знал, что им движет. Раньше бы он заставил себя идти дальше. Заставил бы не оборачиваться. Но сейчас... Сейчас он развернулся и пошёл обратно. Пятифанов сидел всё там же, даже не изменив позы. Антон подошёл вплотную, встал напротив, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Пошли со мной, — тихо сказал он, глядя прямо в это разбитое лицо. Рома не реагировал. Казалось, он вообще его не слышит. — Это моё желание, — Антон сглотнул ком в горле. — Ну же. Вставай. Он нагнулся и схватил парня за плечо, пытаясь поднять. Тот был тяжёлым, будто налитым свинцом. С первой попытки не вышло. Со второй тоже. Только на третью Рома поднялся, шатко, едва держась на ногах. — Да брось, блять... — прохрипел он, глядя в землю. — Отъебись уже. — Мне труп школьника на моём любимом месте не всрался, — огрызнулся Петров, перекидывая его руку через своё плечо — точно так же, как когда-то Рома делал с ним. Он обхватил его за талию, прижимая к себе так крепко, как только мог. — Какой герой, — выдохнул он с горькой усмешкой разбитыми губами. — Да завались уже, — пробубнил Петров и потащил его в сторону дома. Оказавшись в месте, от которого он бежал пару минут назад, Антон вдруг понял: давящая атмосфера исчезла. Стены больше не сжимались, иконы не сверлили спину — он был занят другим. Тем, что вытеснило всё остальное. Мысли о том, что он может получить за незваного гостя, если родители узнают, даже не задерживались в голове. Было только одно: аптечка. Где она, чёрт возьми?! Пока Рома стоял под горячим душем, смывая с себя грязь и кровь, Антон перерыл все шкафы в ванной, заглянул на полки в коридоре, чуть не снёс этажерку в прихожей. Нашёл в итоге в спальне родителей — в тумбочке, заваленной какими-то брошюрами и старой косметикой. Схватил ту, он спокойно выдохнул. Сев на диван в гостиной, он положил аптечку рядом и замер в ожидании. Через пару минут из ванной донёсся щелчок — выключили воду. А после приближающие шаги и сам Рома показался. В одежде Антона он выглядел странно, а точнее непривычно. Хотя, тут было что-то ещё — может, сама ситуация, в которой этот вечно злой, дерзкий парень оказался в его доме, в его футболке, с этим разбитым лицом. Пятифанов молча подошёл, сел на диван рядом. Взгляд упёрся в чёрный экран телевизора, будто там шло самое интересное кино. Он не произнёс ни слова с тех пор, как переступил порог и сейчас тоже не решался нарушить молчание.  Петров прокашлялся, обращая на себя внимание и заговорил:  — Сними футболку. Рома медленно повернул голову. В его взгляде — единственном, который ещё мог что-то выражать, — мелькнуло непонимание. Он не спешил выполнять просьбу. Просто смотрел, будто ждал объяснений. — Там тоже есть раны, — тихо сказал Антон, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Которые нужно обработать. Пятифанов молчал. — Я видел ещё в спортзале, — добавил Петров, отводя глаза. А потом, сам не ожидая от себя, ляпнул: — Стесняешься? Это прозвучало безумно глупо в такой ситуации. Но Рома вдруг дёрнул уголком разбитых губ — то ли усмехнулся, то ли просто свело мышцу. — Смотри только не покрасней, — выдавил он из последних сил, будто специально для Антона собирая остатки своей привычной наглости. И стянул футболку через голову. Антон сглотнул. Тело Ромы было тем же, что он видел тогда, в медпункте. Множество страшных шрамов, Синяки старые и новые покрывали бока и спину. Но сейчас, при тусклом свете торшера, они казались ещё страшнее. Он взял аптечку и открыв ту, выдохнул и начал обрабатывать раны. Каждый синяк он мазал почти не касаясь — только кончиками пальцев, едва-едва, чтобы не причинить лишней боли. Рома сидел неподвижно, только мышцы под кожей вздрагивали, когда Антон дотрагивался до особо чувствительных мест. — Натягивай обратно, — скомандовал Петров, когда закончил со спиной. — И разворачивайся. Пятифанов послушно натянул футболку и повернулся лицом. Его взгляд был прикован к Антону — но сам Антон не чувствовал этого взгляда. Будто, Рома смотрел куда-то сквозь него. Куда-то в пустоту, где никого не было. Аккуратно, ватной палочкой, смоченной в спирте, Петров начал обрабатывать глаз. Потом перешёл к губам. Подносил палочку, проводил по ранам и тихонько дул, чтобы не так щипало. Пятифанов молчал. Только дыхание стало чаще. И в один момент, когда палочка коснулась особенно глубокой ранки, Рома вздрогнул всем телом. Его рука метнулась вперёд, пальцы впились в бедро Антона с такой силой, что, казалось, до костей достанут. Вторая перехватила кисть с палочкой, отодвигая от лица. — Дай передышку, — выдохнул он хрипло, щуря уцелевший глаз. — Больно... пиздец. — Хорошо, — тихо ответил Петров. Он не отдёрнул руку. Не вырвался. Просто ждал, глядя на Пятифанова в упор. Тот тяжело дышал, но хватку не ослаблял. Только через пару минут разжал пальцы на бедре — но руку не убрал. Просто положил, будто забыв, что она там. И тогда Антон продолжил. Мысленно разрешая Роме сжимать его тело, даже если останутся синяки — плевать.  Когда настала очередь пореза на лице, Петров замер. Глубокая, ровная линия через всю скулу. Такое не заживёт само. Нужны швы. — Может, скорую? — тихо спросил он, уже заранее зная ответ. Рома мотнул головой и Антон кивнул. Он и не надеялся. — Сейчас будет пиздецки больно, — предупредил он, глядя прямо в этот пустой, разбитый глаз. — Потерпи. Если хочешь, можешь сжать мою ногу двумя руками. Но не вздумай уворачиваться. Пятифанов кивнул. Тогда Петров приложил ватку со спиртом к ране. И в ту же секунду раздался полукрик по дому — глухой, сдавленный. Ногу сжало с такой силой, что Антон на секунду испугался, что ту оторвут с концами. Пальцы Ромы впились в мышцы, ногти, наверное, оставили следы через ткань домашних штанов. Но Петров не отдёрнулся. Не отстранился. Он продолжал держать ватку, пока Пятифанов не обмяк, выпуская воздух сквозь зубы. — Готово, — выдохнул Петров, убирая руку. — Самое страшное позади. Рома молчал, уронив голову на плечо Антона. Его пальцы всё ещё сжимали ногу Петрова, но уже не больно — просто держались, будто за единственную опору. Внутри шевельнулось что-то странное. Ему вдруг захотелось погладить его по волосам — так, как мать Бяши, гладила своего сына. Тепло, успокаивающе. Он почти поднял руку, но в последний момент отдёрнул. Вместо этого стал несильно хлопать Рому по плечу — мол, молодец, выдержал. А через пару минут Пятифанов нашёл силы поднять голову и отстраниться. Антон тут же засуетился — собрал ватные палочки, мази, бутылочки, сложил всё обратно в аптечку. И отнёс её на место. После чего вернулся к дивану, но садиться не стал. — Ты спишь тут, — он мотнул головой в сторону кресла. — Одеяло с подушкой там. Развернулся и уже сделал шаг к своей комнате, когда голос Ромы остановил его. Тот молчал весь вечер. Пропустить его просьбу было невозможно. Не только потому, что он наконец заговорил, но и потому что внутри что-то подсказывало: останься. — Я не хочу оставаться тут один, — голос Пятифанова звучал хрипло, устало. — С твоими иконами страшно оставаться один на один. Посиди немного. Антон выдохнул. — Ладно. Он плюхнулся на диван, потянулся к пульту и включил телевизор. На экране мелькали какие-то лица, что-то говорили, но он не вслушивался. Забота о Роме высосала последние силы. Глаза слипались, тело требовало отдыха, но мысли не давали уснуть. Они лезли одна за другой, настырные, липкие: почему? Почему он помог? Почему оставил у себя, хотя мог выгнать? Почему при взгляде на этого разбитого, израненного парня внутри так щемит, даже сейчас, когда тот уже в безопасности? Но ответа не было ни на один вопрос. Телевизор бормотал что-то своё. Антон прикрыл глаза, проваливаясь в липкую полудрёму. И сквозь этот сонный туман послышался голос. Не с телевизора, а оттуда, сбоку. — Он на мать с разбитой бутылкой накинулся, — тихо сказал Рома, глядя перед собой невидящим взглядом. — А я встал перед ним. Не дал этому куску дерьма избить её. Или убить. Антон не менял позы. Только приоткрыл глаза, внимательно слушая. — Нужно было ему эту бутылку в жопу затолкать, — зло пробубнил Петров. Пятифанов перевёл взгляд. В этот раз — именно на него. Не сквозь. Не в пустоту. А прямо в глаза и чего-то ждал. Антон не сразу понял, чего. А потом сам уставился куда-то перед собой. Пальцы сами собой теребили край футболки. — Они хотят отправить меня в Лавру, — сказал он почти шёпотом, так тихо, что сам с трудом разобрал слова. — Оттуда нет выхода. А если я накосячу или спалюсь, то окажусь там намного раньше. Впервые в жизни он говорил это вслух. Не в подушку по ночам в холодном доме. Не в пустоту своей поляны, где ветер уносил слова, не оставляя следа. Не про себя, перебирая в голове варианты побега, как молитву, которую твердишь годами, но в которую уже сам не веришь. Впервые кто-то его слушал. От осознания этого руки тряслись, ладони вспотели, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Но внутри вдруг стало легко. Будто камень, который он таскал в груди все эти годы — тяжёлый, холодный, с острыми краями, врезавшийся в рёбра при каждом вздохе, — вдруг треснул. Рассыпался мелкими осколками, которые тут же перестали существовать. Он не ждал ответа. Не ждал жалости или поддержки. Антон просто сказал. Выпустил наружу то, что душило его столько лет, что гноилось внутри, отравляя каждый день, каждую мысль, каждый вздох. И от этого стало легче. Так легко, как не было, кажется, никогда. В этот раз сон пришёл сразу. Без мыслей, без страхов, без кошмаров. Просто — тёплая, глубокая темнота, в которой можно было наконец отдохнуть.