Хорошо, где нет молитв и нас

— Антон, не забудь. Сегодня приезжает тётя Маша со своим сыном, так что никаких «подкармливаний» бродячих собак. — Карина стояла в коридоре, не отрывая от него глаз. Руки, затянутые в коричневый кардиган, были скрещены на груди, придавая ей вид строгой монахини или тюремной надзирательницы. Смотря с какой стороны посмотреть. — Хорошо, мам, — на автомате ответил Антон, застёгивая ботинки. Слово «мам» вышло плоским, будто в него не вложили ничего важного. Только тёти Маши с её «ангелочком» ему сейчас не хватало. Мамина подруга по службе частенько заглядывала к ним в гости, когда они ещё жили в городе. А её сын Вова, с манерными жестами и противной улыбкой, которого постоянно выставляли примером, раздражал до бешенства. Все эти встречи Антон отсиживал в своей комнате, но даже там не находил покоя: ему приходилось делить пространство с «гостем», и Вова, сидя в углу, заставлял методично отсчитывать секунды, чтобы ровно через час постучали в дверь со словами: «Мальчики, нам уже пора». С переезда в эту глушь Антон намеренно избегал этих встреч. Родители, после служб в городе, иногда оставались у Маши на день, а сыну, по «уважительной» причине учёбы, составлять компанию не полагалось. Видимо, скука или религиозное рвение наконец перевесили, и женщины с отпрыском решили навестить его лично. Оставалось надеяться, что визит ограничится одним вечером. Больше двух дней в обществе этой стаи праведников Антон бы не выдержал. Уже к концу первых суток его бы начало тошнить от их слащавых улыбок и притворных вздохов, а язык бы чесался выложить им всё, чем он их на самом деле благословляет. А впереди ещё и зимние каникулы. Цепочка бесконечных служб в ледяных церквях, где таких, как они, сотни. Где придётся держать лицо: опустив глаза, сложив руки, глотая каждое слово, чтобы не вырвалось что-нибудь не то. Чтобы не выдала дрожь в пальцах или сжатые челюсти. Он вышел на крыльцо, и колючий морозный воздух ударил в лицо. На мгновение стало легче. Школа, со всей её жестокостью и Ромой, внезапно показалась желанным убежищем. Хотя бы там не нужно было целовать иконы и улыбаться Вове. Зайдя в школу и поднявшись на нужный этаж, Антон стал высматривать Будаева. Его компания была нужна ему как глоток воздуха после удушья. И как же повезло, что любимое место Бяши оказалось партой Петрова. Как и раньше, парень сидел на ней, развалившись, и со скучающим видом лениво перебрасывался парой фраз с Катей. Но стоило ему заметить Антона в проёме двери, как тот мгновенно оживился — выпрямил спину, и широкая, искренняя ухмылка озарила его лицо. Он спрыгнул с парты и направился навстречу. И как же Антон был рад его видеть. Тёплое, знакомое облегчение разлилось по груди. За все эти месяцы он привык к Будаеву. Его присутствие больше не давило, не пугало, как в первые дни. Оно стало комфортным, если именно так можно назвать это чувство. Петров даже мог бы назвать его другом, хотя их дружба выглядела странно. Но они оба и были странными, каждый по-своему. Бяша протянул руку, и Антон автоматически пожал её, но тут же парень неожиданно заключил его в крепкие, грубоватые объятия — будто они не виделись годами, хотя с последней встречи прошли всего сутки. — Тоха, ты не представляешь, как я рад тебя видеть, — проговорил Будаев, хлопнув его по плечу так, что Антон чуть не кашлянул. — Я думал, от скуки концы откину, пока дождусь кого-то из вас. Антон нахмурился, не понимая, кого тот имеет в виду. Но, обведя взглядом класс, он заметил Воробьёва с Горонщуком, сидящих поодаль и неестественно тихих. Они перешёптывались, искоса поглядывая на них. Не хватало только Ромы, и, видимо, Бяша имел в виду именно его. Его взгляд остановился на парнях, которые сидели как обиженные куры, у которых забрали яйца. Обычно после какой-то ссоры ребята дулись остаток дня, но на следующий уже вели себя будто ничего не произошло. Но в этот раз, видимо, каждого задело до такой степени, что Ваня с Пашей игнорировали Бяшу, а тот в ответ делал вид, будто даже не замечает их. Со стороны они выглядели как младшеклассники, которые не поделили игрушку. Но, зная причину их молчания, было уже не до смешных сравнений, хотя те всё равно проскальзывали. И Петрову показалось это отличным моментом, чтобы прервать такую ненужную дружбу. А спустя секунду догадка подкрепилась выражением лица Будаева, который решил посмотреть в ту же сторону. Увидев парней, Бяша больно схватил Антона за кисть и поволок за собой к парте. — А где Рома? — поинтересовался Антон из вежливости, чтобы развеять молчание, хотя лёгкий интерес в нём действительно был. — Да фиг знает, где его носит, — отмахнулся Бяша, но в его голосе прозвучала несвойственная ему растерянность. — Мы обычно встречаемся на углу у гаража, а сегодня его не было там. Он почесал затылок, и по его лицу было видно неприкрытое беспокойство. Петров не придал этому особого значения, ведь Пятифанов был ещё тем прогульщиком. Наверняка дрыхнет дома в тёплой постели или забился в какую-нибудь подворотню с сигаретой. Такое случалось и не раз, так чего волноваться. Но Бяша волновался. Он ёрзал на месте, почти всё время поглядывая на дверь. И это неуверенное, почти детское беспокойство вдруг заразило и Антона. Парни же не разлей вода, склеены прочнейшим клеем. Если даже Будаев, знающий Рому как себя, нервничает, значит, что-то действительно не так. Тихий, ещё не осознанный страх начал подползать к Антону где-то под рёбрами. Но стоило услышать знакомый голос через два урока, как это чувство испарилось. Рома, бросив простые извинения, вошёл в класс и сел за парту к Бяше, который тут же закидал друга вопросами. Казалось, ничего не изменилось: Пятифанов выглядел как всегда угрюмый, в той же чёрной кофте, с каким-то свежим ссадинами на костяшках. Он был на своём привычном месте, но что-то в его молчаливой сосредоточенности выдавало усталость. После урока двое парней нагнали неспешного Петрова, и уже втроём они молча зашагали к следующему кабинету. Подошедших Ваню и Пашу они проигнорировали, будто ещё вчера не составляли неразлучную компанию. И где-то в глубине души Антон злорадствовал. Ему было радостно, что Рома с Бяшей выбрали его, а не тех двоих. Стоило только увидеть удивлённое лицо Воробьёва и злобный взгляд Горонщука, как это злорадство стало для него тихой, сладкой потехой. Хотелось даже показать им средний палец, но Петров не решился на такое рискованное удовольствие. Уже сидя в классе, Будаев заговорил. Парень снова сыпал сплетнями, которые, скорее всего, подкинула ему Смирнова. Антон внимательно слушал, даже не имея представления, о ком идёт речь, но делал вид, будто понимает. А Рома тем временем улёгся на парту и прикрыл глаза, явно не выспавшись даже сверх своей обычной нормы. Никто не стал его беспокоить; Бяша лишь изредка поглядывал на спящего друга. Так они и провели остальные уроки, а после Пятифанов снова пропал из виду, пока они переодевались на физру. Поднимаясь в спортзал, Антон почувствовал, как жалобно скручивается пустой желудок. А после пары кругов в глазах потемнело. Заметив плачевное состояние ученика, учитель отправил его в медпункт отлежаться и продолжил вести урок. Антон, забыв о вежливости, вошёл в кабинет без стука. Его встретила пустота — медсестра, видимо, ушла на перерыв, забыв запереть помещение. И только он хотел сделать шаг вперёд, как тут же замер, заметив движение за тонкой занавеской, разделявшей две койки. На одной из кроватей сидел кто-то, не заметивший вошедшего Петрова. Он развернулся к двери, собираясь тихо выскользнуть обратно, но услышанное тихое шипение заставило его остановиться. Голос был до боли знакомым и отсутствие на уроке означало только одно: за тканью был Рома. Он не понимал, что им движет, но через пару секунд Антон уже крался на цыпочках в сторону Пятифанова. В груди бешено билось сердце, и казалось, именно этот гулкий стук выдаст его в гробовой тишине. Пальцы онемели, будто от холода, но он всё ещё мог ими двигать. И вот этими самыми пальцами он впился в полупрозрачную ткань и аккуратно дёрнул её в сторону. От увиденного Антон отпрянул, едва не рухнув на задницу. Ему отчаянно хотелось отвести глаза от жуткой картины, развернувшейся перед ним, но он не мог. Не мог даже позволить себе моргнуть. На кровати, согнувшись, сидел Рома, сбросивший верхнюю одежду. Его кожа была картой жестокости, испещрённой страшными шрамами. Длинные, рваные полосы тянулись вдоль всего позвоночника. Ещё несколько, короче и глубже, впивались в правую лопатку. А через всю спину, от лопаток и ниже, тянулись широкие, неровные, с расходящимися «веточками» шрамы. Словно кто-то размахнулся ремнём с пряжкой так, что кожа лопнула и срослась уже навсегда криво. На левом боку расплывался круговой, бугристый шрам от ожога — он начинался посередине и уходил куда-то под поясницу штанов. Руки были исписаны кривыми линиями во всех мыслимых местах — разобрать их за секунду не было никакой возможности. И всё это усеивала россыпь мелких, круглых отметин, будто от окурков. Но это были лишь старые зажившие раны. Посередине спины проступали желтеющие синяки, а поверх них свежие, почти чёрно-фиолетовые гематомы появившиеся от чего-то тяжёлого и тупого. А потом Пятифанов медленно повернулся, позволив увидеть живот. Он тоже был усеян шрамами и одним огромным, свежим кровоподтёком, который парень как раз пытался обработать. В помещении повисла гнетущая тишина, разорванная лишь частым, тяжёлым дыханием. Рома смотрел на Антона широко раскрытыми глазами, полными животного ужаса, будто увидел не одноклассника, а вышедшего маньяка. Его губы безмолвно шевелились, пытаясь что-то произнести, но слова застревали в горле, не в силах пробиться сквозь страх. Петров и сам хотел что-то сказать, но сдавивший горло ком не позволял этого сделать. Глаза начинало жечь от сухости, и он наконец заморгал — часто-часто, будто это могло стереть жуткую картину перед ним. И когда Антон неосознанно сделал ещё один шаг назад, Рома вдруг рванулся с места. Холодные пальцы впились в его запястья и грубо потащили к койке. Коротким, жёстким толчком в грудь его опрокинули на кровать; та противно скрипнула пружинами, врезаясь в спину. Петров попытался приподняться, но снова был грубо прижат, теперь уже всем весом нависшего над ним Пятифанова. Он замер. Бешеные, по-звериному пустые глаза уставились на Антона, как на самого ненавистного врага. И именно тогда его обдало леденящим страхом — к горлу прижалось холодное лезвие ножа. Он был уверен: одно неверное движение, даже слишком резкий вдох и Рома без раздумий вспорет ему глотку. От этой мысли по спине побежали ледяные мурашки, на лбу выступила испарина. Антон застыл, стараясь даже не дышать, его взгляд беспомощно скользил по потолку, не смея встретиться с тем, что было над ним. — Только попробуй кому-то рассказать о том, что видел, — прошипел Рома, усиливая давление лезвия. — Клянусь всем на свете, я прикончу тебя в первой же подворотне и закопаю твой ебанный труп у себя во дворе. — Это твой отец так тебя? — выдохнул Антон, сам не понимая, зачем говорит это. Он и так прекрасно знал ответ. Рома замер на секунду, будто его ударили этим вопросом между глаз. Лезвие на мгновение ослабевает, но уже через миг вдавливается с новой силой, и на коже Антона проступает тонкая алая черта. Из неглубокого пореза скатывается капля крови. Лицо Пятифанова искажает не ярость, а что-то более жуткое — истерическая, беззвучная гримаса. Он начинает мелко трястись всем телом, и эта дрожь передаётся Петрову сквозь лезвие. — Если тебя твой папаня бьют, не значит, что у остальных так же, — прошептал сквозь зубы парень. «Врешь» — проносится ясной мыслью. Он не верил ни единому слову Ромы. Если бы он не застал разговор парня с матерью, то, возможно, и представить не мог, что родной отец сделал из сына боксёрскую грушу. Но почему Пятифанов скрывает этого зверя? Почему публично не объявит о жестоком обращении, чтобы мужчину отправили далеко и надолго отсиживать срок? — Мой меня и пальцем не тронет, — продолжал давить Петров, чтобы расколоть парня. — А вот твой позволяет себе гораздо больше. Внутри у Антона всё кричало, требуя заткнуться, пока не поздно. Но он не слушался. Будто кто-то вырвал тумблер самосохранения, и теперь система, шипя, давала сбой, заставляя делать всё с точностью да наоборот. — Это же он оставил эти шрамы, и синяки тоже его рук дело, — не замолкал он, уже прямо глядя в те самые глаза, которые ещё минуту назад вселяли в него леденящий ужас. Парень замотал головой, не в силах вымолвить ни слова. Его взгляд потерял фокус, став стеклянным, смотрящим куда-то сквозь Антона, в пустоту. — Ты же не такой, как он. Ты не сможешь убить меня, — тихо, но без тени сомнения сказал Антон. Руки Петрова аккуратно легли на кисти Ромы, и, не дождавшись сопротивления, он аккуратно отвёл лезвие от своей шеи. Нож выскользнул из расслабленной хватки и упал на пол с оглушительным, как выстрел, звоном в давящей тишине. Приняв сидячее положение, он всё ещё не отпускал руки Пятифанова — то ли боясь новой вспышки злости, то ли руководствуясь непонятным чувством. Так, в полном, гнетущем молчании, они просидели несколько минут, пока парень не пришёл в себя, резко дёрнув кисти на себя. Растерянность испарилась с его лица будто её и не было. Взгляд снова стал злобным, собранным и был прикован к Антону. — Я тебя предупредил, — выдохнул Рома, потирая запястья, будто стирая следы чужого прикосновения. — А теперь съёбывай нахуй, пока я не передумал. — Его взгляд скользнул к тонкой кровавой дорожке на шее Петрова. — С какой такой прихоти божьей я должен молчать? — Антон медленно приподнялся, нависая над Пятифановым, который явно был удивлён услышанным. Петров отчётливо понимал, на какой риск он идёт. Всё это время он жил в страхе, что когда-то поганый язык парня проговорится о его секрете. Он терпел унижения вместе с побоями каждый день и готов был терпеть и дальше, но у всего есть предел. И Антон дошёл до своего предела. Больше не осталось сил глотать дерьмо, которое сочится с недолюбленных ублюдков. Даже если он сможет избавиться только от Ромы, это уже будет какой-то победой, которая облегчит существование в этом месте. А полученный рычаг давления на Пятифанова так соблазнительно манил, чтобы им воспользовались как можно скорее. И ему совсем не стыдно шантажировать парня болью, которую он терпит дома, ведь тот делал точно так же. Петров не имел понятия, что такое честный бой, точнее, ему было насрать на это с высокого храма. Если есть шанс ударить первым, то он воспользуется им. Если появилась возможность язвить, то он выберет самые обидные слова. На ринге нет ничего среднего: есть только победитель и проигравший. И он не собирался проигрывать. — Поможешь выбрать? — спокойно спросил Петров, поправляя очки. — Катя, которая разнесёт всё по школе за считанные секунды, или Ваня с Пашей, которые уже точат на тебя зуб? — Он сделал паузу, задумчиво почесав подбородок и глядя куда-то в сторону, будто и вправду выбирал. — Ты... ты сейчас мне угрожаешь? — задал вопрос Пятифанов, и его губы скривились в истерической улыбке. — А на что это похоже? — Антон перевёл взгляд на Рому. Тот облизывал нижнюю губу, и казалось, что он отгрызет ту в следующую секунду. — И чего же ты хочешь? — выдавил Рома, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Хочу, чтобы ты засунул свой язык поглубже в жопу и даже не думал его доставать от туда, пока наши дороги не разойдутся. И перестал меня трогать в школе и за её пределами. — А не дохуя ли ты на себя берёшь? Может, тебя ещё в жопу целовать и ноги облизывать? — Буду не против, — впервые усмехнулся Петров. Рома резко дёрнулся вперёд, рука уже тянулась к привычному захвату за шиворот, но в этот момент дверь распахнулась и вошла медсестра. Пятифанов замер, заставив себя отступить на шаг, и быстро, почти незаметно, подобрал с пола нож-бабочку, сунув его в карман. Женщина остановилась на пороге, удивлённо уставившись на вздрагивающую занавеску, за которой явно маячили два силуэта. Парень метнулся к кровати и стал лихорадочно натягивать вещи на голое тело. Первым выскочил Рома, бросив на полпути перевязку, а на вопрос медсестры он лишь отмахнулся. Антон только пожал плечами, делая вид, будто сам только что вошёл. Тогда женщина переключила всё внимание на него. Выслушав жалобы, она дала ему таблетку, велела отдохнуть, обработала "царапину" на шее и заклеила её обычным пластырем. Там Петров и пролежал до конца учебного дня, а когда полегчало, отправился домой — туда, где его уже ждали «долгожданные» гости в виде тёти Маши и её сынишки Вовы. По дороге домой он думал об одном. За столом, роняя редкие фразы, голова была занята тем же. Сидя в комнате рядом с Вовой, он крутил одну и ту же мысль. А получилось ли напугать Рому? По реакции парня можно было понять, что это очень щепетильная тема для него и он не хочет чтобы кто-то о ней узнал. Но настолько ли сильно, чтобы выполнить условия Антона? Сейчас они были в одной лодке с одним веслом, и чтобы проплыть куда-то дальше им нужно было научиться грести одновременно в одну сторону. Но была проблема, вместо того чтобы плести, они выхватывали то чертовое весло друг у друга и лупили по головам, будто выкинув соперника за борт могло чем-то помочь. Антон тяжело вздохнул, понимая, что завтра им придётся снова встречаться, и оставалось только надеяться, что в голове Пятифанова что-то щёлкнет и он выберет более безопасный для себя путь. Стоило пережить только завтрашний день и наступят зимние каникулы, где он сможет отдохнуть хотя бы от школы. Может, за это время всё изменится. Главное — чтобы не в худшую сторону. Но в школе его ждал всё тот же Рома, который, едва увидев Антона, выкрикнул какое-то оскорбление, которое было поспешно проигнорированно. Лишь к концу второго урока Петров понял: что-то всё-таки изменилось. Пятифанов не упускал случая его поддеть, но держался на почтительной дистанции, да и слова его больше походили на дразнилки младшеклассника. Будто он не смел сказать что-то по-настоящему едкое и вынужден был обходиться детскими обзывательствами. А подходить близко боялся, будто Антон был заразный, но иногда они сталкивались плечом к плечу, и этот лёгкий удар напоминал о старых, невыносимо болезненных толчках. Петров был не против таких границ. Если Пятифанов посмеет перешагнуть черту, он быстро напомнит ему о разговоре в медпункте. И, кажется, сам Рома это понимал, раз позволял себе лишь те выходки, которые Антон точно стерпит. На предпоследнем уроке парень всё-таки подошёл к его парте, но не по своей воле. За ним, сияя, шел Бяша и через мгновение уже стоял над Антоном. — Тох, го сегодня ко мне завалимся? Мать сваливает, а у меня как раз новый картридж на приставку появился, — радостно тараторил Будаев, непроизвольно качая головой туда-сюда в ожидании «да». — Не знаю даже, — медленно проговорил Антон, украдкой поглядывая на Рому, занятого разглядыванием чужих вещей на парте. Бяша заметил этот взгляд и тут же бросился успокаивать: — Он тоже будет, но не ссы! Он ничего у меня дома вытворять не будет, — попытался уговорить парень. В гостях у друзей Антон не бывал ни разу, и эта неизвестность манила его, как самый запретный грех. Но проблема в лице Ромы не давала покоя: вдруг тот будет кочевряжиться, не давая провести время нормально? Не хотелось провести лишних часов в его компании, но Будаев, стоящий над ним со щенячьим взглядом, не оставлял шанса отказаться. Антону не хотелось портить отношения с единственным человеком, которого он мог назвать другом. Поэтому согласился спустя пару минут.  — Хорошо, приду, — произнёс Антон с лёгкой, почти нерешительной улыбкой. Он не позволит Роме всё испортить. Возможно, в школе Петров не так силён, но за её пределами он точно сумеет поставить парня на место. Ведь не станет же Пятифанов заводить свою шарманку в гостях у друга? Он ещё не до конца прогнил — и Антон это знал. Дорога до дома друга прошла спокойно, даже без привычных колкостей от Ромы, но по его насупленному, недовольному лицу было ясно: компания Антона его не радует, но поделать ничего нельзя. Переступив порог небольшого дома, в нос тут же ударил тёплый запах выпечки, смешанный со сладкими духами. В коридоре, перед зеркалом, стояла женщина и выводила на губах насыщенную красную помаду. Услышав шум, она отвлеклась, повернув голову к парням. По её лицу тут же расплылась добрая, лучистая улыбка. Она тут же потянулась к сыну, чтобы оставить на щеке след от помады — тот самый, что не смоешь и хозяйственным мылом. А оторвавшись, взглянула на Рому, а потом и на Антона. — Привет, Ромочка, — ласково провела она рукой по его волосам. — А это тот самый Антон? — Её взгляд на секунду задержался на крестике на шее, потом скользнул ниже, к лестовке. — Ага. Знакомься, Тох, это моя мама, Шаран. Мам, это Тоха, — с гордостью представил Бяша. — Приятно познакомиться, — застенчиво кивнул Антон. — И мне, — улыбнулась женщина, протянув руку. Петров почти автоматически пожал её. — Чувствуйте себя как дома. Я уже бегу, меня ждут. Еда на столе, и не забудь друзей накормить. — Шаран аккуратно похлопала Антона по плечу и лёгко обняла на прощание. Петров почувствовал облако сладких духов и неуверенно, почти робко, приобнял её в ответ. Одарив на прощание своей широкой, солнечной улыбкой — точь-в-точь как у Бяши — она выпорхнула за дверь, оставив в воздухе сладкий шлейф, похожий на запах роз. — Пойдем? — Бросив это через плечо, Будаев прошёл вглубь коридора. Парни последовали за ним и через мгновение оказались в достаточно просторной комнате Бяши. Она буквально дышала жизнью: стены пестрели постерами, на полках вперемешку лежали мягкие игрушки и солдатики. Напротив кровати стоял стеллаж с телевизором, а рядом аккуратной стопкой покоилась коробка с кассетами. В углу притулились футбольный мяч и зелёный обруч. Антон медленно водил взглядом по комнате, впитывая каждую деталь, будто видел нечто подобное впервые. Никто не мешал ему, а тем временем Будаев тихо выскользнул из комнаты. Рома плюхнулся на кровать, раскинув руки звездой, и громко, с натугой выдохнул — не для привлечения внимания, а так, будто отработал тяжёлую смену и наконец мог дать телу отдохнуть. — Впервые чё-то нормальное видишь? — язвительно вылетело из уст Пятифанова, не отрывавшего взгляда от Антона. — Ага. Так же, как и ты, — парировал Петров, развернувшись к парню. Он ожидал увидеть привычную хмурую гримасу или наглую ухмылку. Но вместо этого лицо Ромы было спокойным, как тогда в кабинете химии, когда они слушали Бяшу. — Я принёс еды! — Распахнув дверь ногой, Будаев ввалился в комнату с занятыми под самое горло руками. Чуть не зацепившись об дверь, он ловко удержал равновесие, не уронив ни одной тарелки. Устроившись на мягкой кровати, парни принялись поглощать вкусную выпечку матери Бяши. Антон не отставал от ребят, и уже четвёртый пирожок с картошкой отправился в его желудок. Он готов был поклясться, что впервые в жизни ест что-то настолько вкусное. Даже набитый под завязку живот не мог остановить его от ещё одного кусочка. Но стало совестно объедать Будаева, а от мысли, как он выглядит со стороны, стало противно. Друг, заметив его смущение, тут же успокоил, как делал это и раньше. И только после его слов на душе стало легче. После вкусного и сытного обеда Бяша предложил сыграть в ту самую игру, ради которой, собственно, все и собрались. Иногда Антону выпадала возможность поиграть в приставку, но особого удовольствия она не доставляла. Но сейчас, сидя на тёплом, заляпанном крошками полу и играя против Будаева, он буквально ощутил целый спектр эмоций: от полного непонимания, что делать, до нескрываемой, детской радости от долгожданной победы. А играя против Ромы, Антон вложил все силы и удачу. При виде недовольной гримасы Пятифанова, который проигрывал, под кожей зачесалось злорадство, а на губах сама собой возникла ухмылка. И когда Петров в последнюю секунду вырвал победу, он не смог сдержать порыв, подскочил с места, прыгая от восторга. За ним поднялся и Бяша, обхватив Антона за плечи и разделяя его радость, они прыгали на месте под пристальным взглядом Ромы. Тот прокомментировал победу обычной случайной удачей, попутно скрещивая руки на груди и закатывая глаза. В эту минуту Антон совсем забыл, с кем играл и кому демонстративно показывал язык. Казалось, будто они и вправду друзья, а не люди, ненавидящие друг друга. И он солгал бы, если б сказал, что ему не понравилось это чувство. Спустя пару игр парни отправились во двор на перекур, а Антона оставили в доме. Петров решил воспользоваться моментом и осмотреться. Он прошёл в гостиную, такую же уютную, как и остальные комнаты. Но его внимание привлекли несколько икон за стеклянной дверцей стеллажа, возле которых тихо горела тонкая жёлтая церковная свечка. Подойдя ближе, Антон разглядел возле икон небольшой нательный крестик. Ничего нового в этих вещах он для себя не открыл, но почему-то было странно увидеть церковную атрибутику в гостях у людей, которые казались нормальными. Петров неуверенно потянулся к кресту и, приподняв его за тонкую серебряную цепочку, стал разглядывать. Но в ту же секунду чуть не выронил украшение, вздрогнув от тихого голоса. — Это мамин крестик, — тихо сказал Бяша, будто боялся спугнуть нерешительного парня. — Прости, я не хотел… Мне не стоило без спроса… — заторопился Антон, начинаю оправдываться за свою необдуманную выходку. — Да всё нормально, — Будаев обошёл парня и встал рядом, глядя на иконы. — Моя мать крещёная, и я тоже. Но мы не особо похожи на верующих, да? Мама, конечно, отмечает Пасху, иногда в церковь заходит, но ведёт разгульный образ жизни, который совсем не вяжется с образом верующей. — С лёгкой, немного смущённой улыбкой Бяша впервые поделился чем-то настолько личным. В голове ничего не укладывалось. Как можно днём ходить в церковь, а ночью творить что-то непотребное? Если человек верующий, он должен быть похож на его родителей — так всегда думал Петров. Но, столкнувшись с таким отклонением от шаблона, он очутился в тупике. Давила необходимость распутать этот запутанный клубок. Если есть нормальные родители — значит, могут быть и нормальные верующие? Не те одураченные фанатики, которые верят не пойми во что, а самые простые, обыкновенные люди с крестами на шее. — Увидев тебя, всего завешанного крестами, я не придал этому значения. У меня бабка такая же была. Да и ничего плохого в том, что ты во что-то веришь, нет же, — пожал плечами Будаев. — Спасибо, — Антон благодарил не только за этот случай, но и за остальные тоже. Он старался вложить в это слово всю благодарность, которую испытывал к Будаеву. — Да ладно тебе, дружище. — Легонько толкнув плечом Петрова, Бяша развернулся к проёму. — Вы там долго ещё? — нетерпеливо подал голос Рома, облокотившись о косяк. — Идём. — Будаев потянул Антона за руку. — Мы должны сыграть ещё в одну игру! Я вам там точно покажу, где раки зимуют, а? — С присвистом радостно затараторил парень. — Это мы ещё посмотрим. Я вам поддавался, а сейчас буду играть по-взрослому, — с лёгкой ухмылкой проговорил Пятифанов, отрываясь от стены и следуя за парнями обратно в комнату. Ещё несколько часов Антон провёл в доме у Бяши за играми и поеданием разных вкусностей. Когда игры надоели, Будаев придвинулся поближе и выложил всё про Лизу. Что чувства уже точно взаимны и он намерен предложить девчонке встречаться, но пока боится сделать этот шаг. Петров попытался неумело поддержать друга, но его перебил серьёзный голос Ромы, который будто отдавал приказ — как это сделать и где лучше всего. А они, как два верных солдата, лишь согласно кивали. Сидели они так, пока за окном не сгустилась ночь. Петров тут же вскочил, торопливо стал собираться, про себя ругая за то, что прозевал позднее время. Будаев предложил проводить, не принимая отказов. Парни осторожно шагали по холодной улице, и взрывались смехом каждый раз, когда чья-то нога ехала в сторону, а руки беспомощно хватали воздух. Почти у самого дома Петрова Бяша, словно маленький мальчишка, подобрал снег, слепил снежок и запустил его Роме в спину. Пятифанов резко замер и медленно обернулся на друга. Не долго думая, Будаев слепил ещё один и этот уже полетел в Антона, задев его за плечо. Быстро переглянувшись, парни тут же принялись лепить снаряды и палить в Бяшу, тот отбивался как мог от непрекращающегося града холодных комков. Весь мокрый и раскрасневшийся, Антон зашёл домой, где через пару секунд появилась раздражённая мать. За всеми играми он позабыл, что ждёт его дома, и даже не удосужился приготовить отговорку. — Ты опоздал на несколько часов, — констатировала Карина, будто всё это время сидела с секундомером. — Ну, и где ты был? — Голос её прозвучал куда злее обычного, и от этого по коже пробежал холодный пот. — Простите, мама. Я не мог бросить Рому и Бяшу одних на морозе, поэтому искал им ночлег, — тихо, почти шёпотом, проговорил Петров, уставившись в пол. В нос ударил привычный удушливый запах ладана и свечей, круживший голову и вызывавший тошноту; запах еды воротил набитый желудок. В доме, который, казалось, должен был быть тёплым, было куда холоднее, чем на улице, а стены невыносимо давили, вызывая отчаяние и дикое желание сбежать. Сбежать туда, где пахло пирожками вперемешку со сладкими розами, где его ждали бы тёплые объятия незнакомой женщины и её сына, который мог отвлечь от самых гнетущих мыслей. — Ты уже имена этим бродягам дал? Я понимаю, что им нужна наша помощь, но это не значит, что ты, Антон, можешь всё время проводить с собаками. — Хорошо, я понял. Можно, я поднимусь в свою комнату? Женщина устала мотнула головой и скрылась в кухне. Поднявшись в свою комнату он сел на кровать, но не разделся. Рубашка с накрахмаленным воротничком душила его. Он смотрел на крест на стене, но вместо святого лика видел то одно лицо беззубого парня, то другого с хмурыми бровями. В дверь постучали, три ровных, неторопливых удара раздались в тихой комнате. — Антон, вечернее правило. — Сейчас, — откликнулся автоматически Петров. Он вышел в зал, где уже стояла мать, ожидая его и спустя секунду они начали читать. Его губы двигались в унисон, выдавая заученные, правильные слова о смирении и любви. Но внутри бушевало ядовитое бешенство — на мать, на отца, на всё это. На эту тишину, на эту правильность, на эту удушающую заботу, которая была похожа на затягивание петли. «Люблю тебя, милый», — вдруг, как удар, вспомнились пьяные, пустые слова чужой матери. А потом — как другая женщина целовала в щёку своего сына, только что вернувшегося со школы. И его собственная мать, которая никогда в жизни не говорила ему таких слов. Только «ты опоздал на несколько часов». Ни нежности в голосе, ни поцелуев. Ни даже простого объятия. И в этот момент, стоя рядом с человеком, давшим ему жизнь, Антон почувствовал себя абсолютно одиноким. Таким одиноким, что даже навязчивое, злое внимание Ромы казалось в сравнении почти что проявлением интереса. Почти признанием того, что он существует. Он закончил молитву последним «аминь». Они молча кивнули друг другу, а после мать пошла застилать ему кровать — ещё один ритуал. Антон остался стоять посреди зала, и в горле у него встал тяжёлый, колючий, невыплаканный ком. Рома, со всей своей грязью, болью и яростью, был — живым. Бяша — добрый, лучистый, переполненный теплом — тоже был живым. А здесь, в этой стерильной, вымороженной тишине, всё было мертво. И он сам, отыгрывающий роль послушного сына, чувствовал себя ходячим трупом. Он повернулся и пошёл в свою комнату, понимая одну простую и страшную вещь: война с Пятифановым была самым живым, что случалось с ним за последние годы. А дружба с Бяшей дарила ему эмоции, которых он никогда не знал, заставляя хотеть всё больше и больше. И от этих мыслей становилось ещё страшнее.