Хаос

      Я не знал, где Растяпкин. И не думал за ним следить — проблем и так хватало. А гадкий Истребитель был прав, из кабинок не доносилось и звука.       Стоять было нельзя. Голос дяди доносился все слабее. Кабинки кончились. Начались отдельные зеркала, плотным рядом.       Полутьма. Я рискнул бросить взгляд на отражение. В зеркале... Я был все же немного другой. Не такой, каким попал сюда. Видно, описание в книге не считало меня лохматым и на грани нервного срыва. Волосок к волоску. Хорошо. И одежда уже не та, что в космопорте.       Все правильно. Дядя выбрал лучший вариант, наверняка. Может быть, я ему даже нравлюсь как есть, вот он и шипел. Да и про Истребителя понял все правильно.       Я попытался улыбнуться себе в зеркале, но вышло противно всё-таки.       Ничего. Искать надо выход, а не глупости всякие. Внешность вообще не так уж полезна в нашем деле.       Но зеркала стоят рядком, плотно, как будто между ними ничего и быть не может. Впереди коридор точно такой же, как и раньше, хотя он немного сворачивает. Так гладко, что сразу даже не понять, только зеркала блестят странно, но обернувшись, уже и дядю не найти.       Правда… Кажется, что-то я всё-таки слышу. Что-то там, дальше. Я зашагал чуть быстрее.       Встречный же звук, успевший выдать, что он - шаги, наоборот, замедлился и стал осторожнее, но не тише, что, скорее всего, указывало на наличие на обуви таинственного незнакомца — или незнакомки — каблуков.       Ладно. Если подумать. Вспомнить. Посмотреть. В нашей книге не так много женщин, чтобы к ним привыкнуть. Но ничего. Пусть лучше они к нам привыкают.       Я ускорился ещё, прижавшись правее — слева в зеркалах отражалось чуть больше, так было удобно смотреть.       Звук шагов стих совсем, а в зеркале отразился краешек пышных тёмных волос и кончики длинных, тонких пальцев.       Видимо, кто-то куда принцесснее Жени в розовом. — Не бойся, я иду с миром, и девчонок не трогаю! — хотя Женю удерживать всё-таки пришлось. Но не больше. Реального вреда ей никто не причинял. — Ах, так это ты! — а вот голос оказался совсем не девчачьим, хоть и мягким. Медленно, чуть качая бёдрами, ко мне вышла… Фея. Иначе то, что случилось с Нольди — как ни странно, я точно знал, что это он!, — было не назвать. Точёная фигура, чуть вытянутые черты, капризные пухлые губы и раскосые глаза льдисто-зелёного цвета. И рост примерно такой, чтобы Букашкину было не одиноко на полу!       Впрочем, все это сочеталось с Нольди презамечательно, и заставляло вновь с сожалением думать о том, чего я так и не видел. Даже не видел! А Истребитель все равно нас поймал! — Ты тут откуда? Когда успел?! — О, у нас с папой было не так много стоящих вариантов, чтобы куда-то опаздывать, — Нольди гордо фыркнул. — А вот тебе не следовало зализывать волосы обратно в шлем! — Без тебя разберусь, — ну уж господин Тэ приятным не был никогда, так что представляю, если так изуродовали дядю, что могло бы быть с ним. — Ты не мог меня опередить. У вас ещё было закрыто, когда я ушёл. Как ты оказался впереди меня? — Думаю, просто пришёл с другой стороны, если ты об этом… видимо, они сделали это место замкнутым, и не уберут зеркала, пока все наконец не определятся! — почему-то он был явно недоволен именно последним обстоятельством. — Ну, тогда пора строить стулья — главному герою спешить некуда, а он у нас ещё и не очень умен.       Вообще, может он и без подсказки выберет самое худшее из всего. Ну там название прочитать правильно не сможет или чихнет, в процессе… — Но не будут же они нас тут держать, пока не решат кого-то принудительно остановить на одном варианте. — Кто знает… Как будто они не хотят, чтобы мы разбредались до получения инструкций… — Нольди задумчиво поднял взгляд к тому, что должно было быть потолком.       Инструкции непонятно от кого. Как бы не оказались хуже, чем в Академии. Внешность не менять, местный закон не нарушать, ради дяди никого не предавать. Так все говорят! — Значит, мы тут надолго, и взрослым лучше не калечить друг друга, — желание калечить кого бы то ни было пока притупилось и у меня, но вряд ли надолго. Слишком много нового за один день! Если это день. — С твоей стороны до них далеко? — Не очень, но почему-то мсье перебезчик решил, что как-то предотвратит папин побег, когда нам будет, куда бежать, если будет держать его рядом с собой. Хотя я подозреваю, что он это из зависти, — Нольди коварно хихикнул.       Я прищурился, хотя вариантов для перебора было слишком мало. — Этот лысый, который шлялся у вас на балу? — на балу был, но, похоже, на стороне «добра». И Кибера знает… А Нольди, выходит, сбежал как я. — Интересно, и чему он там может позавидовать? Хотя, все равно, раз выхода нет, я возвращаюсь туда. — К примеру тому, что папу перерисовали совсем, а ему только приделали волосы, — Нольди прищурился, балансируя на каблуках. Ему явно хотелось похвастаться. — О, велика радость — нарисовали, не читая, — дядю, наверное, тоже нарисовали уродом по такому принципу! Иначе я не представляю…       Не думаю, чтобы кто-то действительно полюбил господина Тэ.       Со стороны, куда мы шли, раздался крик. И я узнал его. Узнал.       Тут уже стало не до Нольди совершенно! Я перешёл на бег в ту же секунду.       Почти не останавливаясь добежал.       Дядя… Дядя бился в гневной истерике. При чем удерживал его Муромец, который, к тому же, умудрялся громко хохотать.       Более ехидный Калашников как будто специально ждал моего появления, чтобы протянуть: — Вот почему ты не стал долго выбирать, Злат.       А в центре… В центре кошмара… Стояла та самая уродская версия дяди! Стояла и моргала как полный идиот!       И как бы мне ни хотелось, я все равно знал, что это мой отец! Знал! Знал! Да как он мог выбрать такую дрянь?! Кто во всем мире её бы выбрал?!       Пока меня не поймали так же, как дядю, я дошагал до него и закричал: — Сейчас же вернись и выбери нормальное лицо!       Но он… Посмотрел на меня так надменно, как даже дядя не смотрел на Истребителя, когда специально запугивал! — Это лицо мне вполне подходит, — с этим трудно спорить! — Раз уж мы больше не семья и Злат настроил тебя против меня, — можно подумать, дяде пришлось хотя бы пальцем для этого шевельнуть! — То я больше не хочу, чтобы меня путали с преступником, врывались на эфир и всячески пугали слушателей! А в Африке в таком виде вообще будет замечательно!       Я даже не знал, что мне сделать, чтобы выдержать. Чтобы не вцепиться в его лицо!       Я вдруг остро понял, что это вообще… Чужой человек. Теска. Какой-то Николай Орлов. И у дяди есть причина этого чужого человека задушить.       Но дядя… Дядя вдруг рассмеялся. Остро. Но почти радостно! — И правда, что это я. Отпусти. Отпусти, — Муромец, к счастью, послушался, хоть и не отошел. Но дядя будто его больше не видел, встал удобнее. — Так даже лучше — наконец-то жить без двойника. Не так уж приятно, когда тебя двое.       Я с трудом заставил себя усмехнуться. Дядя… Я думаю, он все ещё злится. Но если отбросить эмоции, само то, что у варианта появились свидетели!.. — Да, хорошо, больше никто и не предположит, что у меня такой отец, — плюнул я. Потому что должен был. Потому что правда рад откреститься!       Николай Орлов… Тоже сделал вид, что горд собой. — Неизвестно, как скоро тебя это станет огорчать, Слава. Но вернуться тебе будет некуда. — То есть, ничего не изменится, — я ушёл к дяде. Надо же, Николай Орлов будет меня пугать, как будто до этой секунды я мог прийти к нему в нежные объятия! Как будто я хотя бы раз пытался, начиная с несчастных шести лет! — Не спешите с выводами, молодые люди, во времена юности моей бабули его бы посчитали красивым, — Кибер. Кибер оказался микробом даже в сравнении с Нольди. Но взамен получил длинную шевелюру с рыжими прядями на затылке в седой копне, штаны не по форме, конопатую физиомордию с тонкими бровями и ещё более хитрожопыми серыми глазами. — Что ж, буду считать, что ради меня люди изобрели машину времени, — дядя почти тут же прижал меня ближе. — Или кому-то всё-таки пришлось не по душе твоё ведение дел, Злат.       Зато господин Тэ вымахал, почти до дяди. Почти. Всё-таки не достал бы. Неприятное в его лице осталось, следы натянутых улыбок в морщинах… Но вот волосы как будто немного посветлели, стали чуть ли не серыми, но не седыми. И совершенно шелковыми даже на вид. Настолько фейским, как Нольди он не вышел, но явно стремился.       Я определённо прав, рисовали его закрыв книгу задолго до появления ОВПГ как концепции! Зато теперь он не так быстро себя выдаёт, и его характер становится виден через три минуты, а не через половину, даже для таких, как Растяпкин! — Но кого мы, собственно, ждём? К кому-то все художники были слишком жестоки?       И кого же, интересно!       Даже слишком стараться не пришлось — Растяпкин отсутствовал!       Единственная оставшаяся ширма прятала его от нас, и если Истребитель не ошибся, защищала. Но Истребитель на то и Истребитель, морду кирпичом и вперёд, ошибка на ошибке!       Так что, кабинка была тут же окружена всеми жаждущими выбраться сразу.       До Растяпкина достучаться не удалось и докричаться тоже.       Зато я нашёл его дурацкий орех в кармане. Скорлупа была раскрошена почти в труху, но сам орешек выжил. Крышки над ширмой, как будто, я не помнил.       В высоту тут было не так уж много, так что, я сделал пару шагов назад и под взглядом дяди, швырнул орех. Звука не было. Ну, сначала не было.       Потом открылась маленькая дверца прямо в ширме и из неё выскочил верещащий хомяк: — Это что же такое делается?! Тебе Сеня этот орех давал не чтобы ты в него же им кинул, злодей несчастный! Чуть не убил! Вторые шансы им давай, да им орех нельзя доверить — все во зло перенесут!       Правда, под взглядами толпы, и под моим в частности, хомяк заткнулся. Надо же, и на него ошейник нацепили. Зрелище ещё то. И, похоже, меняться он не собирался. — Твой хозяин, Федор, собирается выйти к нам, наконец, или нет? — Собирается! Вариантов много у человека! Сами же доставать начнёте, если выйдет какой-нибудь не такой! — как будто Растяпкин может выйти «таким». — Злодеям, небось, и выбирать нечего: кто же их рисовать будет?! — Ещё как будут! — если даже такую гадость, как Тэ удостоили! — Зато я не верю, что станут рисовать неудачников! Твой Растяпкин запутался в трех соснах, как обычно. Сколько у него вариантов, расскажи?       И тут дружелюбно, прямо мне в лицо, свесилось Зеркальце. — Запускаю подсчёт вариантов внешности Семёна Растяпкина. Подсчёт окончен. Восемь вариантов. — Ну вот, а теперь, давай, злодейские посчитай!       Я не успел его остановить. — Злодейские включают в себя: Злат — семь вариантов, Ярослав Орлов — девять вариантов, Господин Тэ — три варианта, Арнольд Тютюрин — четыре варианта, Быкин — четыре варианта, Букашкин — четыре варианта, Крыса — четыре варианта, Ученый, создавший квазивирус — один вариант, бездомные — три варианта.       Я с трудом сдержал смех. Дядя, казалось, немного возмущен. Разница не так уж велика, но… Растяпкин всё-таки проиграл её! Только если об этом сказать, получается, что проиграл и дядя! — Интересно, от чего все это зависело? — и судя по голосу, дяде не хотелось этого слышать! — Наличие или отсутствие иллюстраций зависело от появления в первой книге, заметности в сюжете и симпатии публики. — А еще их можно смешать, если очень… Ну прям очень хочется! — внезапно из кабинки, как из перетопленной бани, вывалился Одуванчик. Явно старше себя прежнего, всё такой же белобрысый и растрёпанный, но с глазами, явно видевшими боль.       Я укусил себя за язык. Ещё и вот так! Можно стоять и перебирать… Если бы только не Истребитель! — Но до чего же вы доперебирались? — к нему подскочил тот, любитель балов. Видимо, его отец. — Сколько же тебе теперь лет? — Точно не скажу, пока не освоюсь, но определённо двузначное число, — Одуван болезненно, но обнадеживающе улыбнулся отцу. — Но я-то знал, чего хочу, а… Его, конечно, можно понять, но зеркало скоро треснет.       Даже бездушный компьютер не выдерживает гениальности нашего «главного героя»!       Раздался шум и мне показалось, что Зеркальце само выпихнуло Растяпкина к нам из-за ширмы. Естественно, Растяпкин почти полетел на пол и устоял на последней сопле!       И… Три тысячи раз «ха!». Не стоило переживать и секунды!       Растяпкин вышел к нам ещё более Растяпкинский, чем был!       Он стал выше, даже чуть перегнал меня, но!.. От этого стал только нелепее. И как бы подтверждая, что не только внешне, тут же споткнулся о воздух второй раз!       Дурацкий стиль одежды остался, дополнился лишь ужасным алым ошейником. Зато лохмы отросли хуже, чем у дяди за годы заключения, и глаза стали огромные! И, видно, стремясь быть под стать, брови тоже… В общем, из простой рыжей кляксы он стал волосатой рыжей кляксой. — И ради этого ты заставил нас ждать, тринадцать? — прошипел Калашников.       Я его отлично понимал! Отлично, просто потрясающе хорошо!       Но почему-то вместо того, чтобы поддержать, почувствовал острое желание послать куда подальше. — Если бы сами подумали над выбором, может не так долго ждали бы!       Потому что он остался все тем же гремлином, каким был! Может, конечно, ему было не из чего выбрать, но теперь это его проблема! — От тебя неожиданно это слышать, Орлов.       Можно подумать, я когда-то говорил, что он мне нравится! Мне нравился только предмет, который он вёл. И я помнил о долге. — Почему же? — дядя вмешался с давящим весельем. — У нас, как раз, не было причины долго раздумывать. — А вот того, что ты выбрал за двоих, Злат, я ожидал вполне, — огрызнулся Калашников.       Я вздрогнул. Конечно, он угадал. Но в то же время!.. — Быть таким, как дядя — мой выбор! — даже если мне любопытно, я не собираюсь признавать! — А остаться таким, как есть — мой. — Ну тогда и выбор Растяпкина вас волновать не должен!       Дядя вдруг снова положил руку мне на плечо. Калашников же странно улыбнулся. Скорее как если бы нервничал. — Как быстро было принято решение защищать главного героя.       Я дернулся от возмущения, но дядя держал крепко. — Главный или нет, он мой враг! — оставалось кричать с места. Как можно подумать, что я стану подлизываться к такому идиоту, как Растяпкин?! Будь он даже королём!.. — А вы могли бы найти ровесника для обмена любезностями!       Растяпкин всхлипнул что-то очень растерянное, но Зеркальце не дало ему превратить это в мысль. — Теперь, когда вы готовы, проследуйте в зал. Куратор вашего переселения профессор Лебедева объяснит все правила и ответит на вопросы!       Зеркала поднялись как театральный занавес, но небольшая сцена оказалась от нас далеко, а близко — близко был ряд стульев, а с ними три больших мягких лежанки и два столика с кукольными креслицами.       На сцене стояла женщина, высокая и тонкая, вроде современная и молодая, но тоже в белом. Хотя этот белый отливал серебром и немного голубым. Так мало этого, у неё на голове лежал обруч, на лбу соединенный звездой.       Она ждала нас терпиливо и молча. Разумеется, оставаться позади мы с дядей не могли и не собирались. Но пока мы удобно устроились в первом ряду, а Растяпкин спотыкался, путаясь в новом росте, Истребитель сделал совсем другое. Он подошёл прямо к сцене и заговорил с женщиной, не дожидаясь общей готовности: — Пожалуйста, разрешите начать с главного. Среди нас есть преступники, — дядя сидел с таким видом, будто его это никак не касалось, и улыбался, поэтому я тоже старался, но всё-таки!.. Истребитель мне надоел! Что он лезет?! Он же больше… Он теперь никто! Совсем! — Неужели вы действительно позволите им жить в городе свободно, как ни в чем не бывало?       Женщина уронила смешок и покачала головой ласково и с укоризной. — Я постоянно слышу этот вопрос от героев детских книг, и взрослых тоже, если там идёт прямая борьба. Вы зря волнуетесь и зря считаете, что умнее других, Истребитель, — даже он вздрогнул. И я тоже не понял… Они знают нас всех?.. — Злодеи будут свободны. Скажу вам ещё больше, у нас есть праздники, подобные карнавалам в древности человеческой истории, посвящённые злодейству.       Дядя рассмеялся низко и почти угрожающе. — Значит, мир не так плох.       Истребитель же выглядел как ребёнок, пришедший жаловаться воспитателю! — Но ведь они… — и звучал тоже, даже несмотря на силу голоса! — Злодеи. Да. Но злодеи очень важны для истории. Не будь их, о чем бы она была? Должно быть, тогда она могла сосредоточиться только на том, что вы — плохой директор.       Я почти подскочил от удивления. Истребитель распахнул глаза совершенно по-идиотски, как никогда ещё не делал!       Женщина улыбнулась с сочувствием, но слова её явно не могли ему помочь: — Подумайте: взяли к себе детей, на шесть лет младше, чем нужно, при этом, никак не скорректировали работу, чтобы они могли справиться с программой. Более того, готовы подвергнуть их смертельному риску уже в двенадцать. Не проверили их родословную. Позволяли учителям хамить детям. Скрывали от главного героя, что он не сирота. Использовали опасный для психики препарат в допросе подростка, даже не пытаясь допросить без этого. Может быть, вы блестящий ангет, но что до работы с детьми… — она замолчала, сведя брови. — Без злодеев, главному герою осталось бы бороться с вашим управлением Академией. Но не огорчайтесь так сильно, как и дела злодеев, все это часть истории. Это как будто не в счёт. А наша безопасность, спасибо, что о ней печетесь, обеспечена вот этими ошейниками. Они следят за действиями каждого, и если они противоправны, тут же реагируют. Посылают сигнал в полицию. В радикальных случаях, парализуют преступника. А если уж он сотворит что-то действительно ужасное — что очень трудно — наказание суровое. Его заставят пить из источника Семи Подземных Королей, — голос её чуть заметно зазвенел. Стало совсем некомфортно. Хотя и так было, начиная с момента про постоянную слежку! — Память полностью исчезнет. — Это негуманно, — натянуто и холодно заметил господин Тэ. — То, что делают злодеи, к сожалению, тоже негуманно, — возразила женщина. — И я повторю, это касается ужасных поступков. Кроме того, некоторые злодеи становятся ими вынужденно, а потом их психика ломается, и исправиться они уже не могут. Не хотят. Не знают, зачем и как увидеть в мире хоть немного хорошего. Разные случаи. Иногда люди просят напоить их из источника сами… Хотя мы всегда стараемся сначала помочь по-другому. И, должна предупредить, герои тоже под наблюдением, и если они вдруг решат вершить справедливость слишком радикально, их не обойдёт стороной правосудие. — Но кто писал все эти законы? — встрял в разговор Кибер, который до того лишь слушал. — Вы, должно быть, знаете, что как бы ни пыталась игнорировать значение личности в истории наивная советская власть, взгляды того, кто пишет законы значат буквально всё. Нечестно было бы хранить от нас такой секрет. — Это не секрет, однако, список довольно велик. В книгах, как вы понимаете, хватает мудрецов, и если перечислять их всех, уйдёт ближайший час. Вас, должно быть, интересует, кто правит городом в данный конкретный момент? Так вот, сейчас у нас правит милосердный Железный Дровосек. Не надо смеяться.       Правда, смеяться Кибер и не думал, но вот улыбнулся как-то… Странно. Будто он понял больше нас.       Да и мне было скорее тошно. Это что за мир такой, где за всем следят, а на троне железка из старой сказки?! — Я, пожалуй, должна довести до конца вопрос со свободой злодеев. Правда, это может вызвать много шума. Ярослав Орлов и Арнольд Тютюрин, пожалуйста, подойдите ко мне ближе.       Не то, чтобы дядя хотел меня отпускать, и не то, чтобы я очень хотел слушаться, но что-то как будто заставило подняться и сделать несколько шагов до сцены.       То же, судя по всему, произошло и с Нольди, хотя сопротивлялся он явно больше, чем я.       Женщина… Наверное, все же, профессор Лебедева, каким-то балетным движением села на сцене, оказавшись к нам совсем близко. — Мне очень нужно знать, почему вы стали преступниками, — как бы извиняясь заявила она.       Я дернулся, и губы дернулись со мной вместе. Самое время для лжи! Знает Истребителя по имени, а сюжета не знает — кто же ей поверит?! — Преступником?! Я всего лишь доходчиво объяснял квадратноголовым, что вокруг папы небезопасно кружить, словно назойливая оса над виноградом! — возмущённо ахнул Нольди.       Я бы сказал ему все, что думаю о его доходчивости ещё раз, но, похоже, мы были сейчас в одной лодке, и топить её мне совершенно не хотелось. Впрочем, Лебедева взялась за дело сама: — Боюсь, шантаж, угроза оружием и подвержение опасности невинных, это все же преступление, Арнольд. К тому же, я думаю, ты знал, что твой отец арестован справедливо. Как и ты, Ярослав, знал, что Злат пойман справедливо.       Я оскалил зубы. — Мне неинтересна их справедливость. Любить того, кто о тебе заботится, по-моему, не преступление. — О нет, разумеется, — подозрительно покорно согласилась она. — О, Вы же сами говорили, что не знаете, по какой логике они арестованы, а Истребитель — нет? — пропел Нольди, невинно хлопая глазками. — И ни капли не отказываюсь от своих слов, — она улыбалась, только меня это совсем не радовало. — Я не собираюсь никого арестовывать. И никого наказывать тоже. Только защищать.       Это было как-то совсем плохо. Уверен, весь зал чувствовал вместе с нами.       Лебедева встала, задумчивая и невеселая.       Воздела руки, Зеркальце тут же плавно спустилось ей в ладони. — Защита детей от пагубного влияния — одна из приоритетных задач для города. Любить того, кто о тебе заботится, не преступление, но отец, научивший сына быть вором, о нем не заботится, а тянет за собой на дно. Властью города Историй, я накладываю запрет на приближение Злата к Ярославу Орлову, Господина Тэ к Арнольду Тютюрину, — её голос звучал слишком сильно, как будто никто не смог бы остановить его звучание. С холодом внутри, я обернулся на звук.       И дядя, и господин Тэ каким-то образом оказались далеко, за самым последним рядом стульев! Они оба стояли, широко распахнув глаза, и не верили, наверное, как и я сам!       Губы дрожали. — Вам не о чем волноваться, вы не будете знать нужды ни в чем… — Замолчите! — только теперь мне удалось закричать. И я вдруг ощутил странную изоляцию. Не только от дяди. Ото всех, кроме неё. Я совсем не слышал больше Нольди.       Я слышал только свое собственное потрясение. Вот так, на словах, за одну минуту, даже меньше! — Вы не можете! Не можете отнять дядю снова! — Когда тебе исполнится восемнадцать… — её мягкая снисходительнось все во мне заполняла гневом! — Я ждал шесть лет, не для того, чтобы нарваться на то же самое снова! Если вы не снимете запрет, я!.. Я сделаю нечто настолько ужасное, что даже уничтожив мою личность, вы никогда не оправитесь! Никогда не простите себя! — Боюсь, ты не первый, кто мне такое говорит. — Зато буду первым, кто исполнит! — Может и так, — с такой мягкостью она не стала спорить!.. — Но ты сделаешь это зря. Потому что в конце ты потеряешь все, и не заслужишь от него ни капли настоящего тепла. Потому что он о тебе не заботится.       Что-то будто очень тихо открылось, совсем немного, засквозило. Я не мог обратить внимания. Чувствовал себя почти слепым. — Вы не можете об этом судить, вы нас не знаете! — Хватит надрываться, Слава, — дядин голос. Он вошёл так глубоко, будто не было никакого расстояния, не было никакой Лебедевой, не было ничего! Я затих, пытаясь дышать. Но не мог. Не мог!       Дядя стоял далеко, так, что я не видел деталей его лица. Но он был уже так спокоен, словно ничего и не произошло. Совсем. Менее получаса назад он готов был отнимать меня у отца силой, а теперь — ничего! Я не понимаю… Что успело пойти не так? Нет. Не не так. Просто дядя хочет решить сам. — Тогда ты ей скажи!       Но дядя не переменился. Только чуть склонил голову. — Что сказать?       Я подавился. Остался стоять. Совсем потерялся. А дядя молчал. И она молчала. Тишина. Что-то бессильное.       Я тяжело моргнул. Что?.. — Чтобы она сняла запрет, — почему-то жалко ответил я. — Едва ли она меня послушает. — Но… Но это ведь ты! Ты можешь убедить её, хотя бы снимать запрет на выходные! На праздники! — голос все чаще срывался. Казалось, кричу не я, а только страх кричит через горло. — Может и мог бы, но зачем? Это звучит бессмысленно. — Бессмысленно?.. — не понимаю. Не понимаю! — Видишь, мы поставлены в такие условия, когда единственный способ выжить — стать хорошими. — Да… Ну и что? Рядом с тобой я могу быть и хорошим! Каким угодно! — Никаким не угодно, Слава, — почему-то совсем ужасно и спокойно ответил дядя. — Разве ты ещё не понял по Коле? Жить с ребёнком мирной жизнью и работать совершенно невозможно. Он будет мешать. — Но я не ребёнок! — я дернулся к нему, но не смог сделать ни шагу. Ни одного движения. — Я смогу помогать тебе, я смогу все!.. — А мне в такой жизни от тебя ничего будет не нужно, — дядя посмотрел мне в глаза. Будто ударил. Будто сковал. Я боялся. Я не мог отвести глаз. — И ты мне в такой жизни абсолютно не нужен.       Показалось, из меня выбили весь воздух. Что-то потекло. Что-то закричало. Что-то упало на пол.       Я больше ничего не видел. Ничего не слышал. Ничего не знал.       Вдруг больше не осталось совсем ничего.       Я был пуст.