Хаос

      Сначала темнота показалась кромешной совершенно.       И очень кстати!       Осознание всего абсурда обвалилось на голову. Хотелось куда-то спрятаться. Хотелось рвать на голове волосы.       Книга! Дурацкая книга о тупом Растяпкине! Все это время! И все что было, все, что делалось, все было для него! Все мои усилия! Все, что казалось ошибками! Проигрыши! Мы будто были просто марионетками, чтобы белые бабушки-воспитательницы читали! И тогда даже бред про полгода может не быть бредом — это просто то, что сказали только главному герою, дурацкий эпилог!       Дядина ладонь опустилась мне на голову.       И я не смог выдержать. Я повернулся и схватился за него, за края одежды, и прижался головой к груди.       Он ничего не сказал. Он гладил по голове, но не ласково, а только так, как нервно-больной, разрывая пряди, растрепывая и дергая. Все равно. Даже так. Лишь бы чувствовать, что я не один все это переживаю! Тонкий звук вырвался. — Тихо, Слава, ничего страшного не случилось, — дядин голос звенел, звенел и звучал так, будто он ещё сам не уверен, не спит ли. — Меня сейчас вырвет, дядя… — Только попробуй, — все ещё за волосы, он заставил меня поднять голову выше. Но сквозь тьму я уже видел, что и его глаза не спокойны. Они лихорадочно блестят и ищут выход. Они почти безумны. — Никто не может остаться спокойным, после встречи с высшим существом… — в пустоту прогремел Истребитель.       С высшим... С высшим... Почему высшее существо это бабушка, которую не смущает рыжий главный герой?! — Скажи это ещё раз, когда перестанешь походить на рыбу на суше, — дядин голос странно ломался. Я мог только дышать сквозь зубы. — Мальчики не ссорьтесь! — теперь Кибер действительно звучал как сказочная лиса, и это пугало всё больше. — Подождите хотя бы, пока включат свет. — Вас как будто совсем не смущает вся эта ситуация, Кибер! — от громкости этого голоса тошнить стало только хуже. Не уверен, но он напоминал любителя балов у Тэ. — Чему Вы удивляетесь, он учил ещё неандертальцев, как затыкивать мамонтов тупой хворостиной… — скучающе протянул голос Нольди, ставший как будто… Заметно более хриплым на низких нотах. — Ты-то что о нем знаешь? — нет, даже не сила воли. Сила желания не оставаться за бортом, пока все готовы отвлечься на ерунду, заставила меня говорить! — Полагаю, не меньше чем удалось выяснить ОВПГ, — что-то знакомое и незнакомое одновременно. Я знал этот голос очень мало и только в худшие моменты. Старший Растяпкин. Чуть менее нытичный и гнусавый! В агенты и шпионы лезут все, кому не лень! — А что им удалось выяснить? Они же даже с чипом не разобрались, а к высшим пролезли?! — всесторонне прекрасный позор! — Не надо лезть в наши дела, мальчик. А тебе, Нольди, не надо общаться с дурными людьми, особенно, с мерзкими мальчишками, — я узнал господина Тэ с его натянутой манерой. Оборачиваться и видеть его не было желания ни капли. Да и дядя, хоть немного расслабился, толком не выпускал.       Зажегся свет. Не нормальный, белый или жёлтый, а неоновый-синий, при чем где-то на полу и стенах. Глаза заболели. Оказалось, мы стоим в коридоре из зеркал. — Караул! Чуть совсем не раздавила, а им всем хоть бы хны!       Отлично, с одной стороны мразотный Тэ, которого стыдно оставить без ответа, а с другой мерзкий хомяк! И его вполи о том, что хомякам присутствие «высших существ» ещё вреднее, чем людям, куда интереснее!       Но всегда есть способ сделать все ещё хуже. — Слава, сейчас же отойди от этого человека! Его больше не стоит называть твоим дядей.       Дядины ногти так прошлись по моей голове, что я думал, от неё ничего не останется. Но я бы не огорчился в этот момент! — Коля.       Да как он посмел вообще подойти?! Дядин тихий гнев медленно и тяжело смешался с моим. — Я… Даже не могу вспомнить твоего настоящего имени, Злат! — Ты и моё имя помнишь только потому, что подслушивал! А если бы встретил на улице, не узнал бы в лицо! — я не хотел к нему поворачиваться, но так было бы трусливо. И я повернулся. У него лицо было как у ребёнка. Он не понял ничего! — То, что меня обделили именем, мало что меняет, Коля, — дядя вдруг прижал меня к себе очень крепко. — Зачем ты вообще о нас вспомнил? — Я… Приехал с результатами исследований, чтобы поделиться ими на родине, и хотел найти вас. И мне сказали, что вы стали преступниками оба!       Дядя рассмеялся, низко и холодно. Я же мог только сжимать зубы. Какая милость, отец хотел нас найти! — И ты поверил, — мягко, но глубоко разочарованно протянул дядя. — Сразу, на слово поверил, конечно. Вот тебе последняя новость: я им и был, уже тогда, когда ты отдал мне Славу. — Я не знал! — Мне все равно, — выплюнул я. — Я к тебе не пойду. И в твою уродливую Африку, к счастью, теперь не поеду!       Отец распахнул глаза. — Но ты же там ещё не был!       Только это его волновало! Так это его удивляло! Как же так, его высшая ценность никому не нужна! — Я не оставлю тебя с преступником, — наконец, может быть, почувствовав взгляд Истребителя, добавил он. Вот только Истребителя нам не хватало в семейных разборках! Что ему, делать нечего?! Судя по гвалту вокруг, ещё как есть чего! — Ты не слушал, Коля. Мы же невиновны. Это книга так написана, — дядя сдавливал сильнее, и я был только рад. В отличие от отца, дяде не наплевать! И он впервые… Так ярко это показывает. — Теперь все мы будем жить как обычные люди. И тебе крайне сложно будет доказать, что сын твой. Потому что мы с тобой близнецы — ни один тест не докажет. Бумаг у тебя нет. А в суде спросят Славу, и как ты думаешь, что он скажет?       Дядя звучал глубоко. Дядя звучал убедительно. Дядя почти угрожал. Но это не работало! — Что ты скажешь? — ни тени понимания. Ни одного предположения! Отец смотрел мне в глаза и ждал ответа всерьёз! — Что я что-то не хочу жить с тем, кто может забывать обо мне на шесть лет! — и в стремлении довести гадкий, искренний шок в его глазах до точки невозврата, добавил тише: — И вообще, не хочу жить с неудачником, которого кроме каких-то камешков ничего в жизни не волнует.       Дядя вздохнул с громким удовольствием. — Умница.       И очень большого труда мне стоило не улыбнуться. Я наблюдал. Я впитывал беспомощный ужас. Пусть знает, каково это! — Не камушки, а минералы! Но ведь это природные ресурсы!       И в тот же момент зачем-то захотелось расплакаться. Нельзя. Он не достоин. Плевать. — Они могут сделать жизнь всех лучше!       Я всхлипнул от удушливого смеха, рухнувшего на голову слишком неожиданно. Жизнь всех! Вот пусть и идёт к этим всем! Пусть от них ждёт помощи, случись что! — И ты… Мой сын…       Он вспомнил! Только почему-то совсем не так живо и не уверенно. — Не было у тебя сына, нет и никогда не будет!       Дядя совсем хищно спросил, как бы в пустоту: — Что ты там говорил, Истребитель? Отдал Славу на воспитание вот этому? Тебе нравится, как он справляется? Хотя, наверное, нравится. Если бы мы перестали возвращаться… — То книга бы кончилась, — холодно отрезал Истребитель. Отец все ещё ничего не понимал. — Перестань делать вид, что только преступники имеют право начать с чистого листа.       Я даже укусил себя за язык, чтобы ничего не крикнуть в ответ.       Истребитель издевался, и мы все это знали! Он не верил, как и мы, что прошлые события ничего не значат! Не верил ни в какое новое начало! Знал, что дядя лишь использует идею как щит на время!       Но в конце концов, безразличие отца настолько искренне и открыто, что он даже не понимает, как его скрывать! Здесь не нужно ждать ещё шесть лет, чтобы увидеть, что будет все то же самое! — Надеюсь, на этом листе Растяпкин уже не войдёт в число агентов, — пока дядя не спешил ответить, обрадовался Калашников. Значит, он поверил. Или просто захотел поверить. — Я почему-то сомневаюсь, что этому чистому листу мы будем так уж нужны в качестве… Агентов, — вдруг растерянно и задумчиво выдал Растяпкин-старший. А ведь Семён за него собирался сжигать дядю! Но, видимо, он и наполовину не видит проблемы в постоянных тычках! — Нас действительно слишком мало, чтобы вновь стать Академией, — согласился Истребитель медленно и неохотно. Вздохнул. Академия — жалкое место. Чтобы дяде вернуться, достаточно всего лишь нас двоих, а этих почти десять! — Однако, я считаю, ещё рано отрекаться от своего призвания. — Если это призвание, — прибавил дядя, слишком мягко. — Похоже, нас хотят проверить на умение выходить из лабиринтов и бить стекла. Что-то никто не спешит… — Если вы готовы, и отошли от первого шока, мы можем начать! — Дядя! — рефлекс снова был быстрее ума, и когда прозвучал этот противный, неестественный, бодрый голос, я попытался оттащить дядю от его источника, не повернувшись при том спиной.       Несколько шагов. Стукнулись с кем-то. — Это всего лишь экран, Слава.       Хотя я знал, что дядя тоже испугался. И ещё видел, что этот «всего лишь экран» сбил его брата с ног, возникнув откуда-то с потолка. Вот и пусть лежит, не пристаёт к людям! — Я — голосовой помощник Зеркальце! Я не могу ответить на ваши вопросы, но помогу вам дойти до встречи с тем, кто сможет в большом зале в ближайшее время! Сейчас, пожалуйста, подойдите к зеркалам! Для вашего удобства рекомендуется распределить одно зеркало на одного человека. При попытке занять два и более зеркала, возможны травмы, при занятии одного зеркала вдвоём возможен небольшой дискомфорт! — Зачем? — голос Кибера стал ощутимо жёсче. Спокойный-то спокойный, а как только появился кто-то, кому можно задать хоть полвопроса, так сразу!.. — Запускаю пересказ отрывка из лекции «Трудности перехода из мира устного или письменного творчества в привычную людям реальность». Точка. Точка. Точка. Такие персонажи наделены определёнными чертами внешности. В зависимости от подхода автора, они могут быть описаны подробно, штрихами, упоминаниями, одной яркой чертой, именемслэшпрозвищем, функцией или только половой принадлежносью грустный смайлик если повезёт весёлый смайлик. Внутри мира своей истории они обладают определённой внешностью, но так как воображение каждого читателя уникально, для читателей может существовать множество версий обличия одного и того же персонажа, которые в той или иной степени смогут считаться каноничными. Кроме того, при переносе произведения в плоскость иллюстраций, экранизаций или театральных постановок, присутствует множество разных факторов, влияющих на результат, и созданная внешность персонажа может значительно отличаться от изначальной, при этом, такая внешность так же может полюбиться ряду читателей или зрителей. Конец пересказа. Всявязи с этой информацией, в городе Историй персонажам, чьё начало берётся в книгах, или ином не визуальном творчестве, позволено выбрать свою внешность из возможных вариантов. В вашем случае есть только два официальных художника, поэтому, в качестве исключения, доступен выбор из версий, созданных читателями. Конечно, вы можете остаться и такими, как были изначально! Но выбор должен быть окончательным и для его смены вам понадобятся серьёзные причины.       Голос программы старательно ломал ударения и смысловые паузы. Только бесконечно долгое мучение в Академии позволило мне понять сказанное. Основную часть. Мы можем выбрать из нескольких чужих фантазий о нашей внешности ту, которая придётся по душе, или остаться. После прогулок по чистым страницам без малейшей определённости, это даже почти не удивляет! — И как мы будем выбирать? — видимо, вопрос внешности заинтересовал Нольди более прочих. Неудивительно! — Для выбора проследуйте к зеркалам, процесс изменений начнётся с частотой в минуту. Физически он неощутим и безболезненен. Если вам понравится вариант, вы должны произнести его название — оно будет выведено на зеркале над вашим отражением. — А если не делать выбора? — уточнил дядя. — Мне кажется интересной возможность носить разные варианты собственной внешности. — В этом случае вы не сможете покинуть Зеркальный Зал никогда или внешность закрепят принудительно. Исключение составляют персонажи, для которых смена облика — изначальная способность, но таких в вашей книге нет. Маскировка не относится к ряду таких способностей. — Дружелюбный новый мир, — пропел дядя так легко, что только я чувствовал его раздражение. Всем телом. — Только даёт возможность, и тут же её отнимает. — Полагаю, в противном случае мы рисковали бы застрять в текстурах или превратиться в пыль на месте, как только туда попадём… — деловито протянул Кибер, видимо, уже больше занятый зеркалом, чем дядей или кем бы то ни было ещё. — Как только все займут места, появятся перегородки, создавая индивидуальную кабинку, для более комфортного выбора, без влияния извне. Пожалуйста, стойте ближе к центру зеркала, чтобы перегородки не повредили вам.       Дядя склонился ко мне, почти положив голову на плечо. — Разделяться здесь мы не будем, много сомнительных личностей с высокой моралью. Зеркало достаточно широкое.       Я беззвучно кивнул. Прекрасно понимал, что волнует дядю отнюдь не эта проблема — лишь возможность успешно скрыться, пока Истребитель не придумал, как продавить порядки чужого города под свое понимание справедливости. Так что, зеркало, конечно, было выбрано по принципу от него подальше.       Той же тактики явно придерживались и Тэ. Встали рядом, хотя взглядами мы с ними не пересекались.       Со второй стороны устроился счастливый Букашкин со своей Крысой.       Ширмы выехали снизу, с трех сторон, закрыли как в коробке. Выходить, видимо, не полагалось совсем.       Медленно, почти с опасением я погляделся в зеркало. Дядя стоял за спиной, даже сейчас, на нервах, восхитительный и яркий. И потому смотреть на себя было так тяжело.       Нольди идиот. Урода не украсить дорогой одеждой, а красавца не скрыть самой худшей. Остаток наряда уборщика висел на мне отвратительно. Отвратительно растрепанны были волосы. Глаза покраснели, а губы выцвели. И таким я был совсем не первый раз.       Пока учился в Академии, я казался себе красивым. Я был похож на дядю, всегда это знал. И так непохож на серых агентов и нелепого Растяпкина.       Но находясь рядом с дядей… Я чувствовал себя потускневшим. Вовсе бесцветным. Недостаточным.       Дядя небрежно поправил прядь волос. — Идеальное нельзя сделать лучше, — задумчиво проговорил он. — Да и времени у нас с тобой нет, Слава. Раз мы не можем использовать возможность, остаётся о ней забыть. — Не было и не надо, — согласился я, как будто так легко забыть. Как будто можно совсем не посмотреть! Вдруг есть версии меня лучше?! — Но любопытно.       Дядя усмехнулся, и мне казалось, в этом есть снисходительность. Я не верю, что он не хочет узнать тоже. Не верю.       Он наклонился ко мне снова. Сжал за плечи, понизил голос, будто рядом был кто-то ещё, и так каждое его слово переходило глубоко в голову. — Ты думаешь, Истребитель станет танцевать перед зеркалом? Лишняя минута, и он будет ждать у нас за спинами. Он безоружен, мы тоже, скучная возня, переломы, время впустую. Лучше уйти первыми и устроиться хорошо. Отнимать у Академии теперь нечего.       Я подавил вздох раздражения. Нет. Дядю я понимал. Дядя был прав. В новом мире нужно приложить усилия, чтобы оказаться в выгодном положении, месть может подождать. Но лишаться возможности только из-за Академии!       Конечно, вдвоём против пятерых высших, двоих главных из Альтаира, одного среднезвенного и Растяпкина с его друзьями бороться можно, но итог будет неподходящий. Интересно, что насчёт наших бывших сообщников? Они знают, что они бывшие вообще? Что они помнят? Букашкин ведь знает, что Крыса сбежала без него? Неважно. Шансом на такую же любовь к нам дядю не переубедить. — Я не заметил выхода, дядя. Отпустить нас обещали на уровне выше Истребителя. Пусть он караулит как дворовая псина колбасу хоть целый час! Разве это не докажет, что мы ничего не замышляем?       Дядя наклонился ещё, совсем положил голову мне на плечо. Почему это так напряжённо ощущается?! Почему?.. — Неужели, Слава, ты так недоволен собой, что готов ради этого рискнуть и задержаться здесь? — вот почему. Потому что он все знает. Он все видит насквозь. А это все совсем не такое, не то, не красивое! — Может быть, ты и мной недоволен? — Ты — самый красивый человек на Земле, — мне не нравится это говорить. Это правда. Но признавать, что знаешь её — очень страшно. — Но мне хочется тебе соответствовать! — Ты сам знаешь, что очень похож на меня. Если ты не можешь быть красивым с такими данными, ни с какими не сможешь.       Я сжал зубы. Очень хотелось отвести взгляд, но зеркальный дядя смотрел так внимательно, что казалось — это кончится совсем плохо. Отражение становилось все противнее, на нем медленно краснел нос.       А потом… Будто прошёл блик. И все отошло на второй план. Я распасхнул глаза, боясь сделать хотя бы один вдох.       Дядя отпрянул, выпрямился резко, а затем потемнел в таком гневе, что несколько секунд я был уверен, что он может убить даже меня.       Но скоро это прошло. Он снова улыбнулся, хотя и зло. — Ну что, ты доволен, Слава?       Я больше не мог. Я закрыл глаза. Нельзя. Нельзя!       Но звук все равно рвался наружу. Мне не было смешно. Просто смех от неожиданности и потрясения встал в горле.       Дядя вдруг стал… Таким уродом!       Таким невозможным уродом, будто был неандертальцем, а не современным человеком!       Дядя! Самый красивый в мире, был кем-то представлен уродом, на которого противно смотреть! — Ну что же ты? — с ложной мягкостью заговорил дядя. Я сжимался изо всех сил. — Посмотри. Полюбуйся, что ты наделал.       Я замотал головой. — Не хочешь? Тогда развлечение окончено, и мы остаёмся такими, какими были. Мы выбираем описание из книги. — Да… — с трудом выдохнул я. Даже не успел рассмотреть себя самого толком, но если открыть глаза!..       Не рискуя даже прищуриться, я повторил слова выбора вслед за дядей.       Что-то прозвенело. Опоясало горло кольцом!       Я схватился за это в следующий миг, раскрыв глаза.       Это было… Был ошейник. Чёрный, тонкий ошейник.       Дядя держался за такой же точно на своей шее, и не мог даже оттянуть. — Не бойтесь! — бодрый голос Зеркальца вызывал ярость. — Это лишь ограничитель, который не даст вам менять внешность, когда захочется. Он не снимаемый, но дискомфорта не доставит! В случае необходимости, он поменяет цвет в тон одежде!       Жаль, что голосовые помощники совершенно неживые! Даже если их разбить, они не поймут, как сильно тебя раздражали! — Теперь вы можете выйти из вашей кабинки и дожидаться остальных, чтобы проследовать на знакомство с городом и его правилами!       Уехала только задняя стенка. Значит, не только Тэ, но даже Букашкин ещё соображал!       А прямо за стеной… Конечно!       Уже стоял Истребитель. Он ни капли не изменился. Только теперь его шею удушливо обнимал серый ошейник. — Вы так сильно любите дядю, Истребитель, что даже отказались от своего шанса? — плюнул я от обиды, гнева, раздражения, которые теперь уже некуда было деть!       Истребитель смерил меня обычным, безжизненным взглядом куска гранита. — Для меня это не имело бы значения в любом случае. Удивительно, что к зеркалу не прилипли вы сами. — А нам не на что жаловаться, Истребитель, мы созданы идеально, — дядя взял себя в руки почти за секунду. Улыбнулся, словно никто не разрушил его планов. — И все же, я уверен, без желания сбежать вы бы не упустили шанса покрасоваться. — Сбежать? — конечно, дядя ему не скажет, что вместо красоты ему выдали уродство. — Мы свободные люди, Истребитель, нам незачем бежать. А если ты будешь посягать на нашу свободу, возможно, именно тебя арестуют. — Ровно на те пять минут, за которые ты снова решишь грабить маленькие магазины.       Очевидно, это надолго. Дядя драться не хочет. В новом мире правда хотелось бы оказаться не помятым. Истребитель — мразь, но… Чувствую, цепляться языками они будут до победного.       Лучше поискать выход. Отвлечься. Не предполагать, что другие все поголовно выйдут с новыми модельными лицами!       И я сделал несколько осторожных шагов в сторону. Дядя не запретил — иначе, удержал бы. — Я прекрасно тебя вижу, Орлов. Куда ты собираешься? — но Истребитель же не мог не докопаться! — Пойду, прослежу, чтобы ваш Растяпкин не вышел красавцем! — огрызнулся я. Вообще-то, и правда, не лишнее…       Мне показалось, что Истребитель посмотрел на меня… С грустью. Или усталостью. — Иди. Но у тебя не получится. — Хм! Почему это?! — Даже я не смог отсюда ни дозваться до вас, ни услышать, ни открыть ширму. — А как ты узнал, где мы? — Запомнил. — Это уже преследование.       Это ведёт в бесконечность. Хотя дядя в такие моменты хорош особенно, лучше только, когда создаёт планы…       Но он хотел выбраться. И я должен этому следовать даже теперь. Истребитель рано или поздно отвлечется.