Without feelings

С позднего утра до глубокой ночи он и стафф пытались свести все треки и превратить их в "хиты", как сказал Джеймс. И хоть идиот был совершенно бесполезен большую часть времени, Адам продолжал сидеть на месте ровно и явно не понимал, что вот-вот его выпрут за дверь. Он не мог понять, чего же так упорно добивается это подобие нормальности, ведь по сути он наводил только хаос в студии, звенящей от напряжения и усталости. Вокалист оказался неплох, с ним быстро распрощались, однако инструменталов он отпускать так просто не планировал. Играли они посредственно, и ему даже иногда приходилось идти к ним, тыкать в ноты и тональности, а когда было совсем туго, он уже на аккордах пытался вдолбить им в голову хоть что-то. Если ему так всё равно, то почему же он бесился от пренебрежения его трудом, от присутствия людей вокруг, а особенно от Адама, который сидел так, словно намеревался коснуться его плеча своим? Почему его многолетняя крепость начала давать трещину из-за одной маленькой ошибки? Он не понимал. С мамой всё было так же. Он дал себе обещание ещё тогда, когда услышал диагноз впервые и вывез своего родителя на инвалидной коляске прочь из проклятой больницы. «Твоя мать никогда не сможет ходить. Прости, парень», — то, что он услышал от врача после двух недель пребывания мамы в больнице. Чёртовы врачи! Никакие они не супергерои, раз даже не смогли вовремя поставить диагноз. Это не те мысли, которые должны быть в голове у девятилетнего мальчика. Факты так и кружили в голове, образовывая огромный тайфун прямо в спальном районе обычного городка в Сибири. Мысли, мысли... иногда хочется отключиться. Как же ему не хватает сигареты прямо сейчас! На мысли наводили тексты, ноты и сидящий Адам, всё так же рядом. Все ушли, даже директор ушёл, кинув на прощание: "Я на свиданку, чао!". Песни сменяли друг друга, текли рекой из колонок, а он пялился в потолок. Резкость его движений ничем не объяснялась. А зачем? Он бросил эту фразу просто так: "Пойдём на мою крышу". И они ведь пошли. Адам всё время что-то делал: крутил в руках стаканчик из-под гадкого кофе, скручивал в трубочку часть своей кастомной футболки и то и дело поправлял серебряные кольца на руках. Это не бесило, и это было так странно. Зеленоглазый был подобен падшему ангелу, совмещал в себе слишком много раздражителей для одного. Напоминания о маме, злость за разрушение спокойствия, и в подарок он подкидывал тайфун мыслей о себе вместе с утраченным спокойствием. Но только в этом спокойствии он был не один. Однако принцесса, запертая в своей темнице, теперь была не одна. "Принцесса" — это он о себе. Отвратительно. Размышляя о зеленоглазом идиоте, он и не заметил, как тот внезапно сбавил темп, а через пару шагов и вовсе остановился. Взгляд Адама был как у пирата, нашедшего легендарное сокровище. Всё-таки, одень его в пиратскую шляпу, дай ему абордажную саблю — и он будет похож на настоящего разбойника, вылезшего из золотого века пиратства. Ужас. Принцесса и пират смотрели на... французскую пекарню? Старое, ветхое здание стояло среди офисных зданий, полных бумаг и отчаяния. А от неё так и исходила аура спокойствия и радости. Жаль, что ни в одну из вышеперечисленных нелепиц он не верил и даже не планировал. Но эта пекарня и впрямь вылезла из слащавой девчачьей сказки. Плющ окутывал наличники вокруг окон, спускался до самой земли. Желтый свет ударил в глаза, и он вспомнил. Мама любила ходить сюда с его отцом, которого он, к счастью, не помнил. Он его не знал, а мать строго давала понять, что не потерпит ни единого вопроса об этом человеке. И всё же, когда она ушла, оставив ребёнка одного в квартире, забыла прихватить дорогие личные дневники, которые она вела с одиннадцати лет и никакой из них не выбрасывала, заботясь о них сильнее, чем о собственном чаде. Адам проморгался и с сияющими глазами — то ли от восторга, то ли от слёз радости — сказал так непринужденно, что он почувствовал запах свежих круассанов с клубникой и сливками внутри: — Пойдешь со мной за круассаном с клубникой?