Defective ones.

Утро начиналось, как обычно. Сэтоши разливал только что сваренный кофе по двум чашкам, которые ничем не отличались друг от друга, чего нельзя было сказать об их владельцах. На столе стояли тёплые круассаны, дразнящие своим ароматом. Юноше стоило больших усилий, не слопать их в одиночестве, не дожидаясь пробуждения любимого человека. Сэтоши посмотрел в окно. Осеннее небо было похоже на выцветшую после многочисленных стирок ткань. Впервые за долгое время выглянуло солнце, пробираясь через слои дыма и копоти. Всё это могло напоминать пыльную мглу – простое атмосферное явление, что предвещало начало бури. Но, увы, ничего в этом мире не могло быть «просто». С улицы, даже сквозь наглухо закрытое окно, доносился хриплый голос громкоговорителя: «...и каждый гражданин должен помнить – его личное счастье в исполнении долга перед Империей!». Сэтоши автоматически взглянул на баннер напротив: молодая женщина стоит у окна, смотрит на висящие на стене ордена и рукой почти незаметно касается округлого живота. А внизу черным по белому надпись: «Он защитил страну, а ты защити его наследие — роди солдата». Юноша поправил белую прядку волос и отвернулся, плотно задергивая шторы. Империя сводит жизнь граждан к двум функциям: умереть на войне и дать жизнь тому, кто умрёт на следующей. И Сэтоши от этого тошнит. Нет, не потому что он не хочет умирать за Империю. Не потому что он чайлдфри. А потому, что любовь всей его жизни – это мужчина. И за это тоже могут убить. Сэтоши тяжело выдохнул, медленно беря в дрожащие руки поднос с завтраком. Он не был тяжёлым, но парень настолько боялся издать лишний звук, что даже к такому обыденному действию подходил с чрезмерной аккуратностью. Дверь в спальню бесшумно открылась, пропуская его внутрь. Кай лежал на боку, лицом к его половине кровати, как и полагается любящему человеку. Луч утреннего солнца, пробивавшийся сквозь щель в шторах, падал ему на щеку, подчёркивая бархатистость его кожи. Тёмные ресницы отбрасывали на щёки идеально ровные тени. Сэтоши мягко опустился на край кровати, будто бы боясь разбудить его, и провёл костяшками пальцев по холодной щеке. От прикосновения осталась едва заметная белая полоса, медленно исчезающая после контакта. Сэтоши знал каждый сантиметр этого лица. Знал, что под левой скулой, если присмотреться, был небольшой шрам – последствие осколочного ранения. Знал, что губы, такие мягкие, такие любимые, требовали ежедневного увлажнения, чтобы не потрескаться. Знал, что из-за второго ранения ему больно лежать на левом плече. Он наклонился, вдохнул знакомый запах — ладан, белый мускус, и под ними, как басовая нота — приторная, сладковатая тяжесть, которую невозможно было перебить. Радовало только одно – она стала менее заметна. Значит, последние инъекции сработали. Разложение замедлилось. Юноша поставил поднос на прикроватную тумбу, открывая один из ящиков, где хранится всё необходимое для бальзамирования. Едкий запах медикаментов, вызывающий даже у здорового человека приступ удушья, заставил Сэтоши согнуться от обострения астмы. Межреберные промежутки болезненно втягивались при каждой попытке вдоха. Вместо него получался короткий, дерганый глоток воздуха, который уперся в невидимую мембрану где-то в глубине грудной клетки. Дрожащие, непослушные пальцы нащупали в кармане кофты знакомый пластиковый цилиндр. Сэтоши с силой встряхнул ингалятор и, плотно обхватив мундштук губами, нажал на баллончик. Раздался тихий, шипящий звук — лекарства ушло вглубь, облегчая дыхание. Юноша сел на пол. Белые волосы упали на глаза, на мгновение скрывая от всего мира. Приступы стали всё чаще. И совсем скоро он не сможет даже находиться рядом с Каем без респиратора. Проклятая болезнь, спасшая его от всеобщей мобилизации, теперь превращала жизнь в нечто похуже, чем свист пуль над головой. – Сейчас, Кай... подожди немного, – Сэтоши поднялся, опираясь о кровать ослабшими руками. Они до сих пор дрожали – юноша так и не смог привыкнуть к приступам за двадцать лет своей жизни. Респиратор, перчатки, очки – единственное, что хоть как-то спасало Сэтоши от контакта с химикатами, которые использовались при бальзамировании трупов. Глутаральдегид и формалин уже как три дня стали самыми желанными гостями в его доме. Вылазка за ними могла стоить парню жизни, но... о какой жизни идёт речь? Существование без Кая не могло называться жизнью. Химикаты, добытые со стоящего на окраине текстильного завода, где Сэтоши подрабатывал ночным сторожем, были педантично разложены на столе. — Сегодня будем колоть левое бедро, — сообщил юноша, выбирая иглу потолще. — Правое уже закрепилось, я проверял. Не бойся, я рассчитал дозу. Шприц наполнился бесцветной жидкостью. Игла с усилием вошла в каменное тело, образуя под кожей неестественное уплотнение, которое Сэтоши тут же прилежно стал разминать. Он протирал тело Кая тампоном, смоченным в феноле, чтобы замедлить разложение и появление трупных пятен. Шрамы же обрабатывал слишком тщательно, будто мог искупить вину за их существование. И каждый день обводил контур губ вазелином, повторяя знакомый изгиб, который когда-то с жадностью целовал. Всё это должно помочь оставить Кая рядом с собой, как можно дольше. Ведь рано или поздно их найдут. И тогда... Стук в дверь заставил сердце Сэтоши пропустить удар. «Это Они!» – пронеслось в его голове, словно бегущая строка. Он разом смахнул все инструменты вглубь ящика, даже не удосужившись их обработать. Взгляд метался из стороны в сторону. Прятать Кая времени не было, поэтому он просто наспех накрыл его одеялом. «Как покойника...» – с ужасом осознал Сэтоши и ломанулся к двери. — Секундочку! — его голос сорвался на пол-октавы выше. Он с силой протёр кулаками глаза, до боли, чтобы сымитировать сонливость. Сделал нарочито громкий, тяжелый вздох. Шелкнул замок. Дверь открылась. На площадке, еле держась на ногах, стоял старик с соседней квартиры. Его пьяный взгляд изучающе, будто выискивая следы преступления, прошёлся по молодому парню. — Мальчик... деньжат не одолжишь? — прокряхтел старик. Сэтоши ничего не ответил. Он просто смотрел, чувствуя, как адреналин, готовый пару секунд назад разорвать его внутренности, медленно отступает. Это не Они, а всего лишь пьяный старик. — Нет, — наконец выдавил парень и захлопнул дверь. Он прижался спиной к косяку, бесшумно скользя на пол. Руки тряслись, как от припадка. Не сегодня, так завтра. Всё равно найдут.