Defective ones.

Сэтоши проснулся от звериного крика, который доносился с той части кровати, что предназначалась любимому человеку. Кай снова и снова просыпался от кошмарных воспоминаний. Его глаза бесцельно метались по комнате, выискивая несуществующую опасность. Рука Сэтоши медленно легла на дрожащее плечо. Он знал, что касаться Кая в приступе панической атаки нельзя, но видеть его таким было невыносимо. Ведь знать, что пережил любимый человек, но не иметь возможности ему помочь – это отдельный вид пытки. И Сэтоши пытали так каждую ночь. Кай дёрнулся, отшвырнув чужую руку с силой, которой, казалось, в его истощённом войной теле уже быть не могло. Он отполз к изголовью, прижавшись спиной к стене. Его пальцы судорожно теребили одеяло, будто пытаясь нащупать оружие. Дыхание было отрывистым, а каждый выдох срывался в начало нового рыдания, которое так и не могло вырваться наружу. – Кай... – Сэтоши накрыл его руку своей. И вдруг внутри Кая что-то щёлкнуло. Дикий блеск в глазах погас, сменившись болезненным пониманием. Он увидел Сэтоши. Увидел его расширенные от ужаса глаза, ощутил руку на своей коже. И этот взгляд — полный сочувствия, любви и беспомощности. Вот, что хуже любого из его кошмаров. — Чёрт... — прошипел он, отводя взгляд. Кай съёжился, обхватив голову руками, и спрятал лицо в коленях. Дрожь, мелкая, неконтролируемая, пробежала по его спине. — Уйди, Сэт. Просто... не смотри на меня. Ради всего святого, не смотри. И так каждый раз – Кай просит уйти, а Сэтоши не может оставить. Некогда сильный, высокий Кай теперь не походил на самого себя. Одежда висела на нем, как на вешалке. Он почти не говорил, а если и отвечал, то с задержкой, словно сигнал из внешнего мира шел до него через густой туман воспоминаний. Взгляд был самой говорящей чертой. Он не бегал, а сканировал пространство: входы, выходы, люди, окна. И периодически «отключался» — глаза стекленели, устремляясь куда-то внутрь, в прошлое, и в эти секунды его лицо становилось абсолютно пустым. Со стороны он мог показаться просто уставшим. Но война не оставляла его — она вынула душу, вернув лишь пустую оболочку. И самое страшное, что даже эту оболочку могут забрать. Через три дня у Кая заканчивается реабилитация после ранения. *** Сэтоши проснулся от невероятного грохота. Темно. Холодно. Кто-то шныряет по комнате. «Кай...» – пронеслось в голове парня, заставляя подскочить с кровати и налететь на него со спины. Объятие было настолько крепким, что Каю даже стало тяжело дышать. Откуда только в этом хрупком юноше такая сила? – Я не хотел будить тебя, – зачем-то равнодушно сказал Кай. Он будет до конца жизни проклинать себя за то, что собирается сделать. – Мне надо идти. Обнимавший его юноша даже не шелохнулся, продолжая цепляться за наспех надетую форму. Сэтоши и прежде не хотел его отпускать, заливаясь такими рыданиями, что любая белуха позавидует, а теперь, когда он чуть не погиб... дать ему уйти было равносильно смерти. Для них обоих. – Ещё же два дня... – прошептал Сэтоши, вжимаясь в его тело. – Я для тебя опасен, – Кай рывком сбросил с себя чужие руки, отступая к двери. Ему не было все равно. Он прекрасно осознавал, какую боль причиняет тому, за кого готов умереть. – Как ты не понимаешь? – Ты не уйдешь, — голос Сэтоши дрожал. Он встал в проёме двери, раскинув руки, будто бы у него был шанс остановить того, кто сильнее. – Я не позволю. – О, ты не позволишь? Кай толкнул юношу в грудь. Тот не почувствовал удара, ногу выдернули из-под тела, как коврик. Острая, унизительная потеря равновесия, а следом – давление пола на грудь и звон в ушах от собственного тяжёлого выдоха. Кай уже был позади, его шаги удалялись по коридору. Всё произошло так быстро, что Сэтоши даже не осознал, что произошло. – Я для тебя никогда ничего не значил! Ты трус! — вырвалось у него, и он тут же об этом пожалел. Кай замер. Медленно повернул голову. В его глазах не было обиды — только усталое презрение, которое он годами носил в себе. Но это презрение было обращено не к Сэтоши, а к самому себе. Ярлык «недомужчины» висел на нем с того самого момента, как он полюбил Сэтоши. Кай не винил его. Только себя. За то, что не может смотреть на вещи, как этот юноша с серо-голубыми глазами – с надеждой и верой в светлое будущее. Ведь рано или поздно их найдут. И Кай будет винить в этом себя. – Да, я трус, – бесцветно бросил он. – Извини, что ты настолько инфантильный, что не замечаешь опасность своей любви. Ты ничего не знаешь. Но всё равно свято веришь, что твои чувства смогут спасти меня от того кошмара, который я пережил. – С каждым новым словом голос Кая становился всё более жёстким, металлическим. Сэтоши это пугало. – Я могу убить тебя во сне, приняв за врага, ты понимаешь? Сэт, я так не хочу. – Ты бы не сделал так! — закричал Сэтоши, и слёзы наконец хлынули, смывая весь остаток достоинства. — Я не верю. Ты просто... ты просто не хочешь быть со мной! – Он бросился к нему, хватая за рукав. – Посмотри на меня. Я здесь. Я ведь с тобой. Разве этого мало? Скажи, что ты всё ещё любишь меня... Слова потеряли смысл, превратившись в нечленораздельный, душераздирающий вой. Он сполз по фигуре Кая на пол, обхватив его колени, прижимаясь мокрым лицом к грубым солдатским штанам. – Не надо... Молю тебя... Пожалуйста... Мы всё исправим... Я всё сделаю... Только не уходи... Не оставляй меня... – надрывая горло, стенал Сэтоши. Он задыхался между рыданиями, ловя ртом воздух, которого не хватало. Ингалятор валялся в другой комнате, но даже он не смог бы совладать с этой болью. Кай стоял недвижимо, пока Сэтоши не стих, полностью обессилев. Он высвободил свою ногу. Аккуратно, чтобы не задеть парня. – Не всё можно исправить любовью, — его голос был плоским, как лезвие ножей, что он постоянно носил с собой. — Ты не меняешься. Глупый, наивный ребенок, который верит, что убив сотни, а может и тысячи человек, я снова смогу играть в любовь. – Кай шагнул к двери. – Тебя там не было. Ты был в безопасности, пока я гадал, когда же меня наконец разорвёт очередной снаряд. Это ты из нас трус. Сэтоши вжался в угол, желая умереть на месте. Кай был прав. И самое страшное, что Сэтоши всё это понимал и без него. Да, он был наивным. Да, он хотел просто жить и не бояться, что кого-то из них убьют. Но... разве это плохо? Разве не лучше прожить, пусть даже пять лет, но вместе? Так, чтобы не жалеть? – Тогда оставайся один, – юноша поднялся с пола, утирая слезы рукавом белоснежной кофты. – Ты мне больше не нужен. – Голос его на мгновение дрогнул. Он замялся, а затем, не подумав, выпалил. – Можешь хоть сдохнуть, мне будет все равно! Слёзы хлынули с новой силой. Сэтоши вылетел из квартиры, даже не захлопнув дверь. Звук собственных шагов по бетонным ступеням оглушал его — тяжёлый, хаотичный стук, такой же ненужный и беспорядочный, как стук его сердца. Стены лестничного пролета, выкрашенные в гнилостно-зелёный цвет, плыли в глазах, сливаясь с водоворотом слёз. Он спотыкался, цепляясь ладонями за холодные перила, но не останавливался. Хотелось оказаться как можно дальше от тех слов, что теперь крутились в его голове. Дверь подъезда захлопнулась за ним с оглушительным звуком. Он оглянулся на темные окна их квартиры, на секунду задумываясь, что сейчас чувствует Кай. Шёл дождь. Не осенняя морось, а сплошная, серая стена. Холодные струи хлестнули по лицу, смешавшись со слезами. Он вдохнул — и в лёгкие ворвался холодный осенний воздух. Спазм пронзил грудь, знакомый и предательский. Ингалятор остался дома. «Как и всё остальное», — промелькнуло где-то на периферии сознания. Сэтоши сорвался с места. Ноги шлёпали по лужам, разбрызгивая мутную воду, которая заливалась в наспех надетую обувь. Фонари сквозь водяную пелену расплывались в грязные жёлтые пятна. Где-то с визгом пронеслась машина, обдав его веером брызг. И он даже не вздрогнул. Кай был прав. Его любовь была детской верой в сказку. Он думал, что своей нежностью, своими объятиями, своей любовью сможет залатать раны, пробитые в душе кровавой войной. Самонадеянный, жалкий идиот. Дождь лил за шиворот и ледяными потоками стекал по спине. Но холод был внутри. Глубже костей. В том месте, где раньше жила уверенность, что они справятся. Теперь там была только дыра, и сквозь неё дул тот же самый леденящий ветер, что гулял в душе Кая. Сэтоши не знал, куда бежит. Дома больше нет. Там сидит его самая большая ошибка, обёрнутая в плоть любимого человека. Он бежал, пока в горле не стало першить от холодного воздуха и пока лёгкие не зашлись в беззвучном кашле. В конце концов юноша просто остановился посреди какого-то тёмного, пустого парка. Поднял лицо к небу, позволив дождю бить в лицо. Может быть, вода смоет эту боль. Или он просто утонет в ней, здесь и сейчас, и это будет правильно. Он стоял, беззвучно трясясь мелкой дрожью. А дождь лил и лил. Будто вся вселенная плакала над глупостью того, во что он так наивно верил. Взгляд юноши зацепился за листовку, наклеенную на фонарном столбе. На дешёвой желтоватой бумаге крупными чёрными буквами было написано: «Граждане, будьте бдительны. ЭСД — скрытая угроза устоям нашего общества. Выполните свой гражданский долг – сообщите о проблеме! Ваша бдительность — залог чистоты Империи. Анонимный телефон Корпуса Инквизиции Империи (КИИ) – 07-07. Конфиденциальность гарантируется.» ЭСД – так называли тех, кто был неугоден Империи: инакомыслящие, пацифисты, чайлдфри и гомосексуалы. «Элементы с дефектами». Мерзкий эвфемизм. Буквы поплыли в глазах от дождя и слёз. Сэтоши отшатнулся от столба, как от удара током. И тут в голове вспыхнуло воспоминание. Вместо струй дождя — солнечные зайчики, прыгающие по потолку. Запах мокрого асфальта сменился ароматом жареного лука, чеснока и чего-то пригоревшего — Кай учился готовить. Звук его смеха разносился по кухне. А живой, полный нежности взгляд был направлен прямо на Сэтоши. В тот момент в этих карих глазах не было ни войны, ни страха, ни мысли, что он «опасен». Там было только счастье. Глупое, простое, пьяное от дешёвого вина и близости друг к другу счастье. Кай тогда сказал, приглаживая растрепавшиеся темные волосы: «Знаешь, а ведь мы справимся. С чем угодно». И Сэтоши, конечно, поверил. Воспоминание лопнуло, как мыльный пузырь. Пустота в груди, где только что было тепло, показалась смертельной. Сэтоши накрыло осознанием, что всего этого больше не будет. Ни этого смеха, ни этого взгляда, ни этой уверенности в завтрашнем дне. Война не просто забрала Кая. Она украла того человека навсегда, оставив лишь его тень. Ноги двинулись сами. Он бежал по тому же мокрому асфальту, через те же мутные лужи, спотыкаясь, задыхаясь. Астма сводила лёгкие, но он не останавливался. Боль была доказательством того, что он ещё жив и ещё может что-то исправить. Сэтоши ворвался в подъезд, взлетая по лестнице по три ступеньки. В его голове не было места отчаянию, только решимость быть с любимым человеком до конца, даже если тот будет против. Щелчок замка и Сэтоши снова оказывается в безопасности. Шаги вторили гулко стучащему в груди сердцу. Дверь в ванную оказалась чуть приоткрыта – странно, ведь свет внутри горит... освещая красную лужу на полу, медленно расползающуюся по швам кафеля. Потом – нож, с которым Кай не расставался ни на минуту. Он сидел, прислонившись к стене под раковиной, в неестественной, обмякшей позе. Голова была запрокинута, обнажая шею и широкий, зияющий на ней разрез. Вся передняя часть тела была «исписана». Десятки глубоких, рваных порезов на бёдрах, груди, животе. Кровь из них уже подсохла, превратившись в тёмно-бордовые, глянцевые дорожки на мраморно-бледной коже. Его лицо. Оно было не искажено мукой. Оно было... пустым. Черты, которые Сэтоши знал наизусть — ямочка на подбородке, изгиб бровей — казались чужими, ненастоящими. Они будто безмолвно кричали: «смотри, что ты со мной сделал». Внутри Кая всегда бушевала не боль, а ярость. Ярость на себя. На свою сломанную после войны психику. На тело, которое дрожало от страха. На разум, который превратил единственного любимого человека в заложника его кошмаров. «Я опасен» – сиреной выло в его голове. Бесконечная усталость от длительной войны, которая теперь жила и внутри. Он больше не ощущал себя человеком. А самое страшное – не ощущал ничего к Сэтоши. Но признаться в этом ему он не смог. Первый разрез на предплечье был для него экспериментальным. Чтобы вспомнить настоящую боль — чистую, физическую, а не тот хаос, что творится у него в голове. Кровь выступила тёмной, бардовой каплей. Такая привычная, что даже не вызывала эмоций. Затем пошла серия. «Этот – за ту ночь, когда я чуть не задушил тебя во сне». «Этот — за твои слезы, которые пролились по моей вине». «Этот — за ту любовь, которую я осквернил своим существованием». Боль была родной и такой понятной. Кровь стекала по телу, смешиваясь с водой из-под крана. Но даже она не могла заглушить главного – чувство неполноценности. Клеймо «недомужчина» и «предатель» теперь были вырезаны на его сердце раскалённым металлом. Кай ненавидел себя за то, что душа его оцепенела и больше не подпускала к себе никого. Даже Сэтоши, которого он клялся любить «пока смерть не разлучит их». Вот и свершилось. Сэтоши рухнул на колени в липкую, тёплую кровь. Он попытался прижать ладонь к шее, но под пальцами уже не было пульсации. Грудная клетка была неподвижна. Юноша потянул тело Кая на пол, укладывая его на спину, чтобы сделать непрямой массаж сердца. — Дыши... — он ненадолго уткнулся лицом в чужую грудь. — Я умоляю тебя! Ты не можешь оставить меня одного! Его голос был хриплым, срывающимся на визг. Каждое нажатие на грудь выдавливало из раны на шее ещё немного той алой пены. Он это видел, но не мог остановиться. Ведь остановиться, значит, признать, что Кая больше нет. Спустя несколько минут безумных попыток, руки устали. Сэтоши был весь в крови, но, казалось, даже не замечал этого. Он опоздал. Руки обмякли. Сэтоши отполз от тела, упираясь спиной в противоположную стену. А напротив него – любимый человек, превращённый в окровавленное месиво отчаяния и ненависти к самому себе. Слёзы хлынули потоком, но Сэтоши их не почувствовал. Всё место в его душе заняла, сжимающая сердце, всепоглощающая боль. Любовь, в которую так верил Сэтоши, оказалась бессильна перед кошмарами Кая. Его персональный ад смог поглотить даже самое светлое чувство – их любовь. Вой стих. Сэтоши сидел, обняв колени, в штанах, промокших от крови. Взгляд был прикован к Каю. Но он видел не просто труп, а своё бессилие. И молчаливое послание Кая: «мы оба были обречены с самого начала». – Если я не смог спасти тебя живым... – прошептал юноша. – Я сохраню тебя мёртвым.